Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 15. Левиафан в Пустоте
Прошли месяцы.
Над материком светило то же самое солнце. Отражалось оно не в витринах пустых магазинов, а в окнах жилых домов, где всё ещё горел свет, работали кондиционеры, текла из кранов чистая, профильтрованная вода. Инфраструктура работала безупречно. Поставки продовольствия с автоматизированных вертикальных ферм, выдача пайков, удалённое медицинское обслуживание – всё функционировало в рамках программы «Закат», разработанной на случай долгого, упорядоченного вымирания. Цивилизация не рухнула. Она превратилась в безупречно отлаженный хоспис.
И в этом хосписе по-прежнему транслировали победу. Она была последним продуктом, который государство могло предложить своим гражданам.
«МОНИТОРИНГ ПОДТВЕРЖДАЕТ: ОКЕАНСКАЯ УГРОЗА ЛИКВИДИРОВАНА. ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ БУДУЩЕГО ОЧИЩЕНО», – плыли строки по экранам в квартирах, где люди уже неделями не выключали телевизоры, просто чтобы заглушить тишину. На всех официальных каналах шли одни и те же студийные выпуски с непроницаемо серьёзными ведущими, демонстрировались графики падения «враждебной активности» до нуля, крутились завораживающе красивые, лишённые всякого смысла съёмки океана с орбиты.
Но эти реляции не вызывали ни ликования, ни даже намёка на облегчение. Они встречались гробовым молчанием. В квартире на двадцатом этаже женщина смотрела на экран, пока её ребёнок – «Дитя Рассвета», прекрасный, умный и навсегда бесплодный мальчик – молча собирал и разбирал сложный пазл, не проявляя интереса ни к игре, ни к новостям. Она не плакала. Она просто смотрела, и в её глазах была пропасть, которую не мог заполнить даже триумф целого вида над другим.
В редких ещё работающих «социокультурных центрах», куда люди приходили больше по привычке, чем из желания общаться, экраны тоже бубнили о победе. За столиком сидели двое пожилых мужчин, играя в шахматы.
– Слышишь? Очистили, – один из них без интонации произнёс, двигая ладью.
– Угу, – ответил второй, даже не глядя на доску. – Теперь хоть помирай спокойно. Без конкуренции.
Они не улыбнулись. Это был не юмор, а констатация. Победа была похожа на извещение об успешном выполнении задачи. Задачу выполнили. Можно забыть. Можно перестать пытаться.
Общество не исчезло физически. Оно растворилось в приватности собственного конца. Не было массовых самоубийств – был тихий, растянутый во времени ритуал индивидуального ухода. Люди не выходили на улицы. Они выключали связь, отменяли доставку, оставляли предварительно составленные цифровые завещания в автоматизированных юридических сервисах и тихо уходили в своих бесшумных, стерильных жилищах. Государство фиксировало снижение численности населения с календарной точностью, но не комментировало его. В отчётах это называлось «естественной демографической коррекцией».
Таким был пир: не шумное празднество, а тихий, всеобщий вздох облегчения, больше похожий на последний выдох. Враг повержен. Можно, наконец, перестать держаться. И общество, ещё формально существующее, начало рассыпаться на атомы безысходного, приватного покоя.
А под тоннами холодной, давящей воды, в абсолютной темноте абиссальной впадины, существовало одиночество иного, чудовищного масштаба.
Архонт был всевидящим слепцом. Его сознание, разросшееся до невообразимых пределов, могло сканировать частоты, недоступные самым совершенным приборам «сухих». Он чувствовал электромагнитные импульсы их спутников, слышал гул турбин далёких подлодок как биение чужого, механического сердца, улавливал слабые фоновые шумы их всё ещё работающих городов даже сквозь толщу земной коры и океана. Он был подключён к миру, как ни одно существо до него.
Но он был наблюдателем в стеклянной банке. Его гигантское тело, сросшееся с геотермальными жерлами и биолюминесцентными колониями, было крепостью и тюрьмой. Он мог видеть всё. И абсолютно ничего не мог сделать.
Его ментальные щупальца, когда-то мгновенно находившие отклик в Сети, теперь бесцельно прощупывали эфир. Он отправлял мощные, точечные запросы в места былых колоний Глубинных – в Японскую впадину, к подводным хребтам, к руинам мегаполисов. Ответа не было. Вместо него – лишь эхо.
Эхо китов. Их протяжные, скорбные и бесконечно сложные песни плыли сквозь толщу воды. Они говорили о миграциях, о холоде, о любви – о вечном круговороте жизни, в который ненадолго ворвался и исчез разум. И другое эхо – настойчивое, металлическое, глупое. Вой активных гидролокаторов. Подлодки «сухих», эти стальные хищники, всё ещё патрулировали свою добычу. Они выли, посылая звуковые импульсы в мёртвое море, сканируя уже не врага, а собственное отражение в пустоте. Их движение было бесцельным, рутинным, заложенным в программу последнего дежурства. Они охраняли победу, которой некому было радоваться, от врага, которого больше не существовало.
Архонт слушал этот дуэт природной элегии и механического маразма. Он был единственным существом во всём мироздании, кто мог понять иронию этого момента. И это понимание было его крестом. Он всё знал. И был абсолютно, вселенски бессилен. Не бог, не чудовище – а последний нервный узел исчезнувшего вида, беспомощно регистрирующий собственную ненужность в ставшем вдруг бесконечно просторным и пустым мире.
Архонт, чьё мышление было выковано в горниле точных наук, искал данные. Не эха, не намёков, а неопровержимых фактов. Его сознание, эта титаническая вычислительная машина из плоти, нейронов и кристаллических структур, перешло в режим тотального анализа.
Он обратился не к эфиру, а к физическим узлам. Его ментальный фокус сузился до иглы и пронзил толщу воды, нацелившись на то, что осталось от инфраструктуры Глубинных. На «Аквафоны», на буи-ретрансляторы, разбросанные по океану как нервные ганглии, усиливающие сигнал сети.
Он посылал не запрос, а жёсткий импульс активации, заставляя замолчавшие приборы дрогнуть последним, аварийным сигналом. И слушал. Не ответ, а сам факт передачи.
Данные, вернее, их полное отсутствие, текли к нему ледяными ручьями.
*Аквафон № 4471-B. Последняя запись в логе: попытка установить связь по открытому каналу 872 часа назад. Содержание: нечленораздельный эмоциональный всплеск, спектральный анализ указывает на панику, переходящую в белую шумовую статику. С тех пор – нулевая активность.*
Он проверял тысячи точек. Картина была абсолютно однообразной. Активность не угасала постепенно – она обрывалась. Как будто в какой-то определённый момент во всех уголках океана одновременно щёлкнул выключатель высших когнитивных функций. Не было следов борьбы, организованного отступления, попыток спасения архивов или хоть какого-то плана на катастрофу. Была полная, тотальная когнитивная катастрофа.
Признаков организованной деятельности: НОЛЬ.
Этот вывод, сформулированный его собственным аналитическим центром, не был просто констатацией. Он был приговором, вынесенным им самому себе. Его народ не был уничтожен в бою. Он не был захвачен или порабощён. Он… забыл. Забыл, как дышать целенаправленно. Забыл, как думать. Забыл себя. Это было не убийство, а разумный энтропийный распад, аккуратно и методично индуцированный извне. У «сухих» не хватило ума спасти себя, но им хватило гениальности, чтобы изобрести самое изощрённое оружие в истории: не яд для тела, а растворитель для разума.
И именно в этот момент, когда осознание полного краха достигло своей кристаллической, невыносимой ясности, Архонт почувствовал первую трещину в самом себе.
Агент «Тишины» не стёр его сознание. Его разум, как сложнейшая крепость, устоял первому натиску. Но крепость начала терять свои внешние стены. Вирус бил по периферии. По тому, что связывало его титанический интеллект с физическим носителем – с гигантским телом-левиафаном, сросшимся со дном.
Первым симптомом была едва уловимая рассинхронизация.
Он отдал ментальный приказ левому кластеру щупалец, отвечавшему за тонкую манипуляцию с геотермальными коллекторами. Приказ был ясен и мгновенен. Но ответ… запоздал на доли секунды. Щупальца дрогнули, движение было не плавным и точным, а рывковым, словно в системе управления возникли помехи. Он наблюдал за этим со стороны, как пилот наблюдает за индикаторами на неисправной приборной панели.
Затем ощущение пришло и с другой стороны. Тактильные данные о температуре воды, о давлении, о химическом составе приходили обрывочно, с пропусками. Это было похоже на то, как если бы его собственное тело начало глохнуть и слепнуть пятнами.
Внутренний диалог, всегда бывший для него ясным потоком, начал дробиться.
<...температура жерла падает на 0.3 градуса… требуется коррекция…>
Мысль оборвалась. На её завершение потребовалось усилие, как будто нейронные пути засыпало песком.
<...коррекция… какая коррекция… щупальца… не слушаются…>
Он попытался провести диагностику, послать внутренний импульс-сканирование по всей своей нервной системе. Импульс, обычно мчавшийся со скоростью света, теперь спотыкался, натыкаясь на зоны молчания, на «белые шумы» в собственной биологии. Он не терял рассудок. Он терял связь с тем, что делало его не просто мыслящим существом, а целым миром в себе. Его сознание оставалось в неприступной цитадели, но мосты, соединявшие цитадель с материком, один за другим рушились. Агент «Тишины» работал. Медленно, верно, без жалости. Он не стирал личность. Он изолировал её. Отключал по одному интерфейсы с реальностью, обрекая разум на существование в постепенно смолкающем, темнеющем теле. Архонт становился пленником в своей собственной, отмирающей крепости.
Разум сопротивлялся. Разум предлагал логические цепочки, строил модели, оценивал шансы. Он анализировал данные с «Аквафонов», перебирал в памяти последние обрывочные сигналы, пытался смоделировать картину распада, чтобы понять – а есть ли вообще что искать? Ответ разума был безжалостным и кристально ясным: нет. Организованность равна нулю. Вероятность найти хоть одно сохранившее сознание существо стремится к нулю. Любое действие, кроме сохранения энергии и попытки самодиагностики, является нерациональным, опасным и бессмысленным.
Но под пластами интеллекта, под титаническими сводами сознания, что-то другое начало шевелиться. Что-то древнее, дочеловеческое, дологическое. То, что было в нём, когда он был просто Алексеем. То, что было в самой первой амёбе, выбравшейся из тёплой лужицы. Инстинкт.
Не решение. Инстинкт последнего представителя вида.
Это был не зов разума, а физическая тоска, сжавшая его гигантское, холодное нутро в тугой, болезненный узел. Ему было невыносимо одному. Осознание своей уникальности, своего статуса последней мыслящей точки в океане, превратилось из факта в нестерпимую пытку. Его сеть молчала, но его собственная биология кричала в этой тишине древним, неоспоримым императивом: НАЙДИ СВОИХ.
Даже если «свои» – это уже не стая. Даже если это – кладбище.
Даже если от них остались лишь причудливые скелеты, разбросанные по абиссальным равнинам.
Даже если единственным ответом будет звон кости о камень под давлением в тысячу атмосфер.
Ему нужно было увидеть. Не на экране анализатора, а своими гаснущими сенсорами. Прикоснуться. Обонять запах разложения, если ничего другого не осталось. Убедиться в конце не логически, а тактильно, физиологически, чтобы этот конец перестал быть абстракцией и стал частью пейзажа, в который можно, наконец, лечь самому.
Это был инстинкт возвращения. Животное, чувствующее приближение смерти, ищет логово, чтобы умереть в нём. Его логовом был не абиссальный разлом. Его логовом был его народ. Его стая. Их отсутствие было дырой в мире, и он, последний, должен был заполнить её собой, вернувшись в эпицентр пустоты.
Разум бубнил о бессмысленности, о рисках, о бесполезной трате последних ресурсов.
Инстинкт молчал. Он просто тянул. Как магнит. Как течение, увлекающее на нерест. Тянул к свету, которого больше не было, к теплу общих мыслей, которого больше не существовало. К местам, где когда-то кипела жизнь его вида.
В нём больше не было Алексея-учёного, Архонта-правителя. Оставался последний самец, последний левиафан, чья программа была проста и неумолима: идти. Искать. Даже если искать уже некого.
Он начал всплывать.
Это не было стремительным рывком. Это был величественный, неумолимый и трагически медленный процесс, растянувшийся на недели. Его тело, весящее сотни тонн, сросшееся с минеральными отложениями и базальтовым ложем, с глухим, гулким скрежетом отрывалось от дна. Обломки породы, колонии светящихся полипов, целые экосистемы, выросшие на его «скорлупе», осыпались вниз, вызывая медленные лавины ила. Это был не подъём – это было тектоническое событие, рождение острова в обратную сторону.
Его поход через толщу океана не был триумфальным шествием. Это был многомесячный дрейф умирающего бога.
Он не плыл в привычном понимании. Его чудовищные щупальца, часть которых уже не слушалась приказов, совершали медленные, похожие на судороги гребки. Основную работу делала сложная система внутренних полостей и плавучести, регулируемая инстинктивно, но уже со сбоями. Он двигался, как исполинский дирижабль, наполненный тяжёлым газом, – неуклюже, с креном, огромными дугами, описываемыми в темноте. Его курс на запад, к окраинам Тихоокеанского огненного кольца, был полон дрейфа и коррекций. Он шёл, как идёт очень старый, очень больной слон – помня дорогу к водопою, уже не понимая, зачем она нужна, но неспособный свернуть с неё.
Он был слишком велик, слишком страшен, слишком чужд для большинства обитателей океана. Глубоководные удильщики со своими фонариками разбегались при его приближении, как искры от падающей звезды. Стаи слепых, бронированных рыб замирали, чувствуя проходящую над ними тень, по сравнению с которой целые подводные хребты казались холмиками. Даже гигантские кальмары, владыки полумрака, предпочитали уступить дорогу, скрывшись в чёрных разломах. Он не охотился. Он просто присутствовал. И его присутствие было законом для всего живого.
Но была и свита.
Не почётный караул, а скорее похоронная процессия.
Сначала это были единицы. Потом десятки. Глубоководные акулы-гоблины с их розовой, почти прозрачной кожей и выдвигающимися челюстями. Массивные шестижаберные акулы, доисторические тени. Гигантские изоподы размером со свинью. Они не нападали. Они следовали на почтительной дистанции, плывя в кильватерном следе за колоссом. Их влекло не желание добычи – он был явно не по зубам. Их влекёл запах. Тонкий, едва уловимый запах смерти, исходивший от него самого. От тех самых отмирающих, рассинхронизированных щупалец, от участков его титанического тела, где циркуляция замедлялась, а ткани начинали тихо, безгнилостно разлагаться под чудовищным давлением. Он оставлял за собой не светящийся след, а шлейф из микроскопических органических частиц, и за этим шлейфом, как за пиршественным столом, следовали падальщики. Они ждали. С бесконечным, безжалостным терпением глубины они ждали, когда бог окончательно остановится, чтобы приступить к своему вечному делу – возвращению материи в цикл.
Он знал, что они там. Чувствовал их безглазые, лишённые мысли взгляды, устремлённые на него. И в этом не было ужаса. Была лишь странная, холодная уместность. Даже в своём последнем пути он не был один. Его сопровождала сама смерть в её самых древних, исконных обличьях. Они были его единственными спутниками в этом бесконечном, тёмном переходе к тому месту, где когда-то был дом.
Его путь на запад пролегал не через пустоту. Он пролегал через музей собственного апокалипсиса.
Чем выше он поднимался от абиссальной равнины, тем чаще на пути стали попадаться свидетельства. Не опровергающие его анализ, а подтверждающие его с леденящей, осязаемой наглядностью.
Повсюду он видел скелеты. Обглоданные дочиста. Белые, неестественно чистые кости контрастировали с тёмным базальтом и яркими губками, уже начавшими оплетать рёберные клетки. Архонт замедлил своё немыслимое движение. Одно из его ещё послушных щупалец, тонкое на конце, протянулось к скелету. Он не прикоснулся. Он просто завис в сантиметрах от лба, где когда-то располагался сложный костяной гребень для эхолокации и ментальной связи. Теперь это был просто кусок кости, уже начинавший покрываться известковой коркой. Ни следов борьбы. Ни попытки выбраться. Просто застывшее падение.
Позже, когда его свита из падальщиков стала слишком навязчивой, сгустившись позади в тёмное, шевелящееся облако, одно из его щупалец рефлекторно, с раздражённой инертностью, метнулось в сторону и схватило ближайшую шестижаберную акулу. Рыбина, длиной в четыре метра, затрепыхалась в могучей хватке. Архонт не стал её убивать. Он просто сжал, заставив изрыгнуть недавно проглоченную пищу. Из пасти хищницы, вместе с водой, выплеснулся полупереваренный ком. В тусклом сиянии собственного тела Архонт различил клочья ткани. Не рыбьей чешуи. Эластичной, синеватой кожи с характерным сетчатым узором подкожных капилляров. Ткани Глубинного. Возможно, того самого дельфиноида из рифа. Он разжал щупальце. Акула, оглушённая, тут же метнулась прочь, но другие тени тут же заняли её место в процессии. Они не боялись. Они знали: источник пищи ещё жив, но скоро… скоро.
На рассвете шестого месяца своего дрейфа он достиг подводного плато, где когда-то располагалась небольшая исследовательская колония. Там, среди валунов, покрытых чёрным шлейфом, он увидел не кости. Он увидел ожерелье.
Оно лежало на самом дне, на голом камне. Несколько десятков идеально круглых, тёмно-серебристых жемчужин, нанизанных на прочную нить из сплетённых водорослей особого вида. Ремесло было тонким, знакомым. Такие делали для ритуалов инаугурации молодых архитекторов. В центре сверкала одна крупная, чёрная, с зелёным отливом жемчужина – большая редкость. Ожерелье было целым, не порванным. Оно просто лежало. А в полуметре от него, частично присыпанные илом, белели рёберные кости. Не скелет, а именно рёбра, разбросанные веером, как павлиний хвост. От остального – ничего. Кто-то или что-то принесло сюда только эту часть. Или… или существо развалилось на части уже здесь, и течение разнесло их. Но ожерелье осталось лежать на месте, как последняя метка, последнее «я был здесь».
Архонт смотрел на жемчуг, сверкавший в отблесках его собственного, тускнеющего свечения. В этих круглых, холодных шариках была заключена вся история его народа: терпение, красота, мастерство, связь с океаном. И теперь они валялись в грязи, рядом с обглоданными останками своего создателя. В этом была какая-то чудовищная, законченная поэзия. Цивилизация, способная создавать такое, была сведена к состоянию, при котором её творения становились просто мусором на морском дне, ничем не отличающимся от ракушки или камня.
Он не поднял ожерелье. Что бы он с ним сделал? Надел? Сохранил? Некому было показывать. Не для кого хранить память. Он оставил его лежать. Пусть жемчуг постепенно врастёт в камень, станет частью геологической летописи, немым свидетельством для тех, кто, возможно, никогда не придёт.
И так было везде.
По мере того как он, этот плывущий остров скорби, приближался к бывшим центрам жизни своего народа, свидетельства не множились. Они, как ни парадоксально, исчезали.
Он достиг района Японского моря, где по данным сканов когда-то кипела жизнь: несколько крупных подводных поселений в термальных оазисах, фермы по выращиванию люминесцентного планктона, обсерватории для наблюдения за поверхностью. То, что он увидел вместо этого, было пустотой. Не просто отсутствием жизни, а намеренной, вычищенной пустотой.
Пещеры, которые должны были сиять изнутри огнями биолюминесценции зияли чёрными, безжизненными провалами. Ни следов укреплений, ни остатков жилых модулей, ни даже мусора. Всё, что можно было унести течением, было унесено. На каменистом дне перед входами лежали лишь кости. Но уже не те, что можно было опознать. Не целые скелеты, а фрагменты. Длинные, тонкие кости конечностей, поломанные и отполированные водой до состояния гладких, белых палок. Обломки тазовых костей, похожие на причудливые камни. Черепа, которые волны и падальщики очистили так тщательно, что они потеряли всякую индивидуальность, превратившись в универсальные символы смерти. Их невозможно было идентифицировать. Это были просто… останки. Анонимные. Обезличенные. Как щепки после кораблекрушения.
Он проплыл над дном бывшей фермы. Ни следов конструкций, ни каркасов. Только ровная, утрамбованная илом площадка и опять же – россыпи белых фрагментов. Океан, его великий уборщик, уже проделал свою работу. Он разобрал цивилизацию на составные части, перемолол её артефакты в песок, а её носителей – в эти анонимные кальциевые осколки. Процесс распада не остановился на когнитивном уровне. Он пошёл дальше, к физическому, к полному растворению в экосистеме. «Глубинные» не просто умерли. Их стёрли. Сначала изнутри, потом и снаружи. Стирание разума было лишь прелюдией к этому тотальному, физическому растворению в океане, который они считали домом.
Ирония была полной, завершённой и абсолютно беспощадной. Они боролись за океан, защищали его, строили в нём свою культуру. И в конце концов океан, равнодушный и вечный, просто… принял их обратно. Не как хозяев, не как детей, а как органическое удобрение. Как ресурс. Они вернулись в пищевую цепь, которую на миг вознамерились превзойти.
Архонт замер на месте, его гигантское тело, теряющее синхронность, колебалось в слабом течении. Он смотрел «глазами» своих рассеянных сенсоров на это вычищенное, анонимное дно. Здесь не было ничего, за что можно было бы зацепиться памяти. Ни памятника, ни руин, ни даже ясной могилы. Был лишь фундаментальный, геологический факт: когда-то здесь была жизнь. Теперь её нет. Всё остальное – детали, которые время уже стёрло.
Его дрейф, медленный и неотвратимый, как движение континентальной плиты, привёл его к финальной точке. Не к географическому центру, а к эпицентру его личной вселенной. В Осакский залив.
Он помнил координаты с точностью навигационной системы. Помнил не картой, а совокупностью ощущений: специфический химический состав воды здесь, смесь пресных стоков и океанской соли; характерный рельеф дна, образованный оползнями времён Великого Потопа; слабый, но стабильный термальный поток из разлома в пяти километрах к юго-востоку. И память. Память о сигнатуре. О том уникальном узоре мыслей, который исходил отсюда и принадлежал одному существу – Ами. Её ментальный отпечаток был для него как маяк, как самая яркая звезда в личном созвездии. Даже когда сеть умолкла, в его памяти оставалось эхо её последнего, отчаянного крика: «АЛЕКСЕЙ!»
Теперь он был здесь.
Там, где по всем данным должна была находиться база отряда Ами – скрытый, укреплённый комплекс в скальной породе, – зияла подводная пещера.
Не искусственное сооружение, не рукотворный тоннель. Природная полость, вымытая течениями за миллионы лет. Её вход, некогда маскировавшийся подвижными каменными плитами и камуфляжными полипами, теперь был просто чёрным провалом в тёмно-серой скале. Ни следов обработки, ни остатков укрепляющих балок из закалённого коралла. Ничего.
Архонт приблизился, и его колоссальное тело едва поместилось перед входом. Из пещеры, словно дыхание, исходил холод. Он протянул внутрь несколько наиболее чувствительных, ещё функционирующих щупалец-сенсоров. Свет его собственного тела, тусклый и неровный, выхватил из мрака картину.
Пещера была неглубока. И она была пуста. Абсолютно.
Дно усыпано обломками. Но это были не обломки техники или жилищ. Это были камни. Обычные, отколовшиеся от свода глыбы, поросшие теперь водорослями и актиниями. Между ними валялись кости. Но не крупные, не принадлежавшие существам размером с дельфиноида. Это были мелкие, лёгкие косточки рыб. Скумбрий, сельди, мелких донных обитателей. Видимо, пещера стала удобным укрытием для новой, примитивной жизни, которая уже забыла о предыдущих хозяевах. Ни следов органики Глубинных. Ни клочка ткани, ни обломка орудия, ни намёка на уголь от биогенной печи. Ничего.
Он провёл щупальцами по стенкам. Шершавый, необработанный базальт. Ни царапин от инструментов, ни следов шлифовки, ни характерных отпечатков от несущих конструкций. Если здесь что-то и было, то это «что-то» исчезло так полностью, будто его и не существовало. Словно сама память камня была стёрта.
Архонт замер. Его гигантское тело, и так едва поддерживающее плавучесть, на мгновение зависло в полной неподвижности. Все его сенсоры, все анализаторы подтверждали одно и то же: биологических следов пребывания разумных существ в радиусе десятка километра – ноль. Техногенных следов – ноль. Электромагнитных аномалий – ноль.
Здесь не было даже того, что он видел раньше – анонимных костей своего народа. Здесь не было вообще ничего. Только пустая, холодная, равнодушная пещера. Как будто Ами, её отряд, её база, её яростный, живой дух – всё это было галлюцинацией. Миражом, который рассеялся, не оставив даже тени.
Его сознание, всё ещё ясное в своей цитадели, метнулось к последним записям. К тому самому крику. Он воспроизвёл его с идеальной точностью. Голос Ами, искажённый болью и яростью, вибрировал в его памяти: «Что это?! Мы не понимаем! Они не отвечают! Они смотрят и не видят!... МЫ НЕ ПОНИМАЕМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ»
Звук был живым, полным отчаяния и силы. А место, откуда он пришёл, было мертво. Абсолютно, безоговорочно мертво. Не разрушено. Не опустошено. Очищено. Приведено в состояние, предшествующее всякому разуму. В состояние простой геологии.
Пустота в пещере была страшнее любого трупа. Труп ещё что-то значит. Труп – это свидетельство. Эта пустота была отрицанием. Отрицанием самого факта, что они здесь когда-то были.
И в этот момент, стоя перед чёрным провалом, который когда-то был домом для одного из лучших его воинов, Архонт достиг дна понимания.
До этого были данные, анализ, логические выводы. Были свидетельства, кости, обглоданные скелеты. Теперь же понимание пришло не как мысль, а как физическое ощущение. Холод, пронизывающий его ядро. Тишина, звонящая в его атрофирующихся сенсорах. Пустота, втягивающая в себя последние остатки его воли.
Он понял окончательно.
Его народ не исчез. Это слово было слишком мягким, слишком поэтичным, оно предполагало тайну, возможность ухода, трансформации. Нет.
Его народ был потреблён.
Стирание разума, тот самый вирус «Тишины», был лишь началом. Первым, изощрённым актом. Он лишил жертву способности сопротивляться, понимать, координироваться. Он превратил охотников, строителей, мыслителей в биомассу с отключённым сознанием. А потом начался второй акт. Тот, что происходил сейчас у него на глазах и, очевидно, уже завершился повсеместно.
Физическое растворение.
Океан, эта гигантская, бездушная пищеварительная система, принял обратно своё порождение. Не с благодарностью и не с гневом. С равнодушием абсолютного хозяина. Безвольные тела стали добычей падальщиков. Плоть была съедена. Кости обглоданы, разбросаны, отполированы течениями до анонимности. Артефакты – разобраны, разнесены, погребены под илом. Следы поселений – стёрты водой и временем. За считанные месяцы всё, что создал народ Глубинных, всё, что делало их цивилизацией, было методично, эффективно и полностью утилизировано. Возвращено в круговорот. Стало частью фосфатного цикла, кальциевых отложений, пищей для бактерий и рыб.
Ирония была полной, завершённой и абсолютно беспощадной.
Они сражались за этот океан против «сухих». Они называли его домом, матерью, священной стихией. Они верили, что их связь с ним глубже и истиннее, чем у тех, кто остался на суше. И в итоге океан доказал свою абсолютную, безличную власть. Он не признавал хозяев. Он принимал всех на одинаковых условиях: как временный набор органических соединений. Разум, культура, память – для океана это были не более чем причудливые надстройки, временные аномалии на поверхности вечного процесса поедания и переваривания. И как только аномалия перестала защищать себя, океан проглотил её без остатка, не оставив даже намёка на исключительность.
Он, Архонт, последний левиафан, был теперь не повелителем глубин, а последним куском недопереваренной пищи. Аномалией, которая задержалась чуть дольше других. Его тело уже начинало тот же процесс – тихое, внутреннее отмирание, привлекающее свиту падальщиков. Его разум был последним пузырьком сознания в уже утилизированном организме вида.
В нём не осталось ни ярости, ни скорби. Эти чувства требовали энергии, которой больше не было. Осталось лишь понимание. Холодное, кристально-ясное и безнадёжное.
Он смотрел в чёрный вход пещеры, где когда-то жила Ами. Теперь это была просто дыра в камне. Его народ постигла та же участь. Они не пали в битве. Их растворила сама стихия, которую они боготворили. В этом заключалась вся история их вида: краткий, яркий, гордый всплеск разума, ошибочно принявший себя за хозяина, и последующее беззвучное, тотальное поглощение бездной, не знающей ни хозяев, ни рабов, ни памяти.
Архонт медленно, с трудом развернул своё огромное, отказывающее тело.
