Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Осталась лишь тень былых мечтаний. Мечта «сухих» о едином, технологичном человечестве, покорившем природу, обернулась кошмаром глобальной осады и регресса. Мечта «Глубинных» о гармоничной, красивой цивилизации в океане была выжжена ядерным огнем и превращена в тягучее, беспощадное мщение, движимое мной.
Всепоглощающая вражда стала новой экологической константой, таким же законом природы, как смена течений или миграция рыб. Она не требовала объяснений или причин. Она просто была. Война перестала быть средством для достижения цели. Она стала целью сама по себя – способом существования, формой баланса между двумя ветвями одного древа, которое не могло больше жить вместе. Это был финал не истории, а определенной версии человечества. История же, жестокая и равнодушная, двигалась дальше, предоставив двум своим детям вести их бесконечную, бессмысленную войну в темных водах Великого Отлива, где некогда зародилась жизнь, а теперь царила смерть, и я, Левиафан, был и свидетелем, и судьей, и самой этой бездной.
Глава 12. Ген Победы
Война без фронта затянулась на годы, превратившись в удушающую норму. Великий Отлив не отступил – он замер, застыв в положении вечной угрозы. Побережья, некогда бывшие артериями цивилизации, стали растянутыми, гноящимися ранами на теле континентов. Портовые краны, символы былого могущества, скособочились и ржавели, уходя под воду после очередной «тихой» атаки. Их восстанавливали с отчаянным упрямством, но всем было ясно: это бег на месте. Океан забирал своё быстрее.
В сером, пепельном небе, прорезаемом лишь редкими лучами солнца, давно уже не гудели реактивные двигатели. Их заменило мерное, сонное жужжание дирижаблей. Эти огромные, неповоротливые сигары из прорезиненной ткани стали глазами и кулаком нового мира. Они ползли над пустыми, свинцовыми водами, их наблюдатели часами вглядывались в рябь. И чаще всего, не видя ничего, сбрасывали вниз свой груз – серию глубинных бомб, чьи глухие взрывы сотрясали толщу, убивая всё живое в радиусе, просто на всякий случай. Трата последнего авиационного топлива, синтезированного с чудовищными затратами, на удары в пустоту. Это называлось «поддержанием оперативного напряжения».
А на суше общество медленно задыхалось в режиме перманентной осады. Дети, рождённые уже после Катастрофы, не знали вкуса свежей морской рыбы, не видели спутников в ночном небе и считали, что статичный треск в эфире – это естественный звук Вселенной. Их молодость была окрашена в цвета дефицита: серый хлеб из целлюлозной муки, жёсткая униформа, тусклый свет ламп, работающих два часа в сутки. Мечты упирались в бетонную стену реальности: выжить, получить паёк, не попасть под раздачу.
Ресурсы таяли. Месторождения истощались. Сложная электроника становилась бесценной реликвией, которую чинили до полной неузнаваемости. Медицина откатилась на век назад, и люди снова начали умирать от давно побеждённых инфекций. Всё это порождало не ярость, а гнетущее, всепроникающее уныние. Угнетённую злобу, направленную не на врага, а на саму жизнь, на беспросветность завтрашнего дня.
В кабинетах, отгороженных от этого мира толстыми стенами бункеров, сидели те, кто ещё пытался управлять. Их отчёты были кипами бумаги, испещрёнными красными графиками падения. Падения производства, падения рождаемости, падения морального духа. Они смотрели на карты, где синим цветом была обозначена не вода, а зона смерти, и понимали – классическая война здесь бессильна.
На одном из таких совещаний пожилой генерал, чьё лицо было похоже на рельефную карту всех поражений, отложил в сторону сводку о ещё одном уничтоженном опреснителе.
– Мы воюем с призраком, – его голос был хриплым, лишённым эмоций. – Мы бомбим воду. У нас нет целей для наступления. Нет тыла. Есть только медленное истощение.
Ему ответил молодой технократ, глаза которого горели лихорадочным огнём.
– Мы уничтожаем их среду обитания! Делаем океан невозможным для жизни!
– А они, в ответ, делают невозможной жизнь на суше для нас, – устало парировал генерал. – И суша, в отличие от океана, не безгранична. Они могут отступить на километр вглубь, на два, на десять. Нам отступать некуда. За нашими спинами – голод и мор.
В тишине, последовавшей за его словами, и родилась та мысль. Не как озарение, а как последний, отчаянный вывод из тупикового уравнения. Она проступала в каждом докладе о чудесной живучести мутантов, в каждом отчёте об их способности выживать там, где человек погибал за минуты.
Мы не можем убить океан. Это стало аксиомой.
Но мы можем перестать быть теми, кого океан может убить.
Это был сдвиг парадигмы. Отказ от попыток изменить мир – к радикальному изменению себя. Если вода стала царством врага, а суша – полем боя, то нужно было стать сильнее, умнее, выносливее. Нужно было переписать сам код, сделавший человечество жертвой. Война из внешней должна была стать внутренней. Войной за новую, совершенную плоть.
Глубоко под массивом гранита Скалистых гор, в лабиринте герметичных коридоров, пахло не надеждой, а отчаянием, замешанным на фанатизме. «Проект Феникс» был алтарём, где последние жрецы науки приносили в жертву этику на алтарь одной идеи: найти ответ. Любой ценой.
Здесь хранилась коллекция биологического кошмара, собранная ценою жизней спецотрядов.
– Образец F-7, «Морской коготь», – голос доктора Элис Реннер звучал устало. В криокапсуле плавало нечто, отдалённо напоминавшее кисть человеческой руки, но сростки костей были вывернуты, формируя хищный коготь.
– Попытка секвенирования… провалилась. Цепочечная реакция деградации ДНК началась через сорок минут после смерти.
Она перевела взгляд на соседний экран.
– Образец А-12, «Туманность». Поднят после бомбёжки у рифа. Это биомасса в процессе… перестройки. Её геном невозможно прочесть. Он меняется прямо в пробирке, реагируя на среду. Как будто запрограммирован на вечную изменчивость.
Именно это и было главным открытием. Она обвела взглядом суровые лица военных в затемнённой комнате для брифингов.
– Мы ошибались, ища «ген мутанта». Его не существует. То, что случилось с ними – это иной принцип существования материи. «Судный луч» дал их биологии инструкцию: «будь тем, что нужно для выживания здесь и сейчас». Их геном – не код, а живой, текучий процесс. Воспроизвести это… всё равно что пытаться скопировать ураган, построив вентилятор.
Генерал мрачно спросил:
– Вы хотите сказать, что их оружие принципиально недоступно для нас?
– Нет, – резко ответила Реннер, и в её глазах вспыхнул фанатичный огонь. – Я говорю, что мы искали ответ не там. Мы не можем повторить их путь. Но мы можем увидеть принцип. Принцип направленной, мгновенной адаптации. И дать на него наш ответ.
Она вывела на главный экран схему стандартного человеческого генома – стабильного, консервативного, хрупкого.
– Их сила – в изменчивости. Наша сила – в стабильности. Наш геном – это крепость. Мы не можем позволить себе такой хаос. Но мы можем… взломать свою крепость. Заложить в неё новые, жёсткие инструкции. Не «адаптируйся к чему угодно», а «стань идеальным солдатом для этой конкретной, контролируемой среды».
Она показала модель: человеческая ДНК, в ключевые узлы которой были вшиты агрессивные, чужеродные сегменты.
– Они действуют как триггеры. Обманывают систему, заставляя тело поверить, что оно в экстремальном стрессе. В ответ мы прописываем жёсткую программу: усили нейронные связи, ускорь регенерацию, подави центры страха. Но программа активируется только при наличии «ключей» – специальных катализаторов, которые мы будем поставлять с питанием, вакцинами.
Генерал медленно кивнул.
– Вы создаёте зависимость. Супер-солдат… который будет функционировать только в нашей экосистеме.
– Он не деградирует без наших препаратов, – поправила Реннер. – Он вернётся в исходное, человеческое состояние. Или не справится с нагрузкой и погибнет. Да. Это биологическое оружие с предохранителем. Мы не можем играть в их игру изменчивости. Поэтому мы сыграем в свою. Мы назовём это не мутацией. Мы назовём это «Геномом Победы». Потому что это будет наша победа над хаосом – ценой отказа от части нашей же природы.
В её словах не было торжества. Была ледяная решимость хирурга, ампутирующего конечность, чтобы спасти тело. Они создавали не следующий шаг эволюции, а её карикатуру. Биоробота с человеческим лицом и генетическим сроком годности.
Война требовала не только пушек, но и веры. Пропагандистская машина «сухих», заржавевшая от безысходности, взревела на полную мощь.
Первый сигнал, прервавший передачи о потерях, был голосом – ровным, спокойным, безупречным.
– Граждане цитадели. Долгие годы мы были в осаде. Но сегодня всё меняется. Сегодня мы перестаём быть жертвами. Сегодня мы берём наше будущее в собственные руки.
На следующий день пошли ролики. Не грубая анимация, а стилизованные образы: уродливый кальмар из тьмы и напротив него – сияющий, совершенный человек, чьё тело было очерчено линиями света. И лозунг, который вскоре узнавал каждый ребёнок:
«МЫ НЕ МУТАНТЫ! МЫ – ЭВОЛЮЦИЯ! НАШ ГЕН – ВОЛЯ. ИХ ГЕН – СЛУЧАЙНОСТЬ!»
Идея была гениально проста. Она перехватывала нарратив. «Глубинные» представлялись не как «следующий шаг», а как ошибка, биологический мусор. Их изменчивость – не сила, а уродство, хаос. А «сухие» объявляли о начале сознательной, направленной эволюции.
– Мы не бежим от нашей человечности! – вещал с плакатов учёный в белом халате. – Мы её укрепляем. «Геном Победы» – это не мутация. Это щит и меч, выкованные нашей наукой для наших детей.
Процедура преподносилась как гражданский долг, новый ритуал посвящения. Она состояла из курса инъекций – «вакцин Рассвета».
Началась истерия. Но не паническая – лихорадочно-надеждная. После лет беспросветного страха люди цеплялись за эту соломинку как за спасение. Очереди в «Центры Рассвета» растягивались на километры. Люди плакали, благодарили власти, получая заветный талон. Они покупали не сверхспособности – они покупали шанс. Шанс на то, что их ребёнок переживёт этот ад.
Отказавшихся почти не было. Отдельные островки сопротивления – изолированные горные деревни, редкие общины рыбаков, религиозные секты – были объявлены маргиналами, «дикими людьми». Их судьба никого не интересовала. Вся энергия цивилизации была направлена на Великое Перерождение.
Роды принимали в особых, стерильных залах «Центров Рассвета», под прицелом камер. Это был государственный ритуал рождения новой эры. Первыми прошли через него семьи элиты.
И доказательства превзошли самые смелые ожидания. Ребёнок, представленный комиссии через три месяца, стал живой иконой. Мальчик не плакал. Он лежал, устремив на мир огромные, ясные глаза, с поразительной точностью отслеживая сложные светящиеся узоры. Нейрокогнитивные тесты он проходил с результатами трёхлетки.
– Показатели находятся за пределами стандартных графов, – докладывал главный врач. – Иммунный ответ – тотален. Мышечное развитие опережает календарь на два года.
Но истинный триумф наступил позже. Девочка, рождённая в семье ведущего генетика, к своему первому дню рождения не просто заговорила. Она оперировала связными фразами, демонстрировала пугающую память и логику. Ей показали схему гидравлического насоса с одной отсутствующей деталью. Не раздумывая, она выбрала нужный клапан.
– Почему? – спросили её.
– Потому что вода будет течь назад, – тихо, но чётко произнесла она.
Этот момент, заснятый на видео, стал каплей, переполнившей чашу. Это было чудо, явленное во плоти. Разум, побеждающий инстинкт. Порядок, торжествующий над хаосом.
Пропаганда взревела в полную силу. С экранов сияли эти спокойные, прекрасные детские лица. Дикторские голоса звучали с бронзовой уверенностью мессий:
– Вы видите будущее! Это не мутация – это откровение! Откровение силы человеческого духа, взявшего под контроль собственную биологию! «Рассвет» – это реальность. И эти дети – её первые граждане!
Живые, дышащие успехи развеяли последние тревоги скептиков. Дети были не монстрами. Они были лучше. Здоровее, умнее, спокойнее. В них не было и тени того уродливого хаоса, который ассоциировался с «Глубинными».
На следующий день после показательного «отчёта» у Центров Рассвета выстроились вторые очереди. Они были в разы больше первых. На лицах людей теперь читалась не исступлённая надежда, а твёрдая, почти фанатичная решимость.
– Я не верила, – говорила женщина, держа за руку испуганно молчащую дочь-подростка. – Думала, это опыты на людях. Но я видела ту девочку по радио. Она смотрела такими умными глазами… Моя Маша болеет каждый месяц. Я хочу, чтобы её дети… чтобы они были сильными. Чтобы они могли жить в этом мире.
Это была точка невозврата. Программа «Рассвет» перестала быть экспериментом. Она стала социальной нормой, новым, обязательным этапом жизни. Отказаться значило обделить своих детей, сознательно оставить их слабыми и уязвимыми в мире, где будут править «Дети Рассвета». Это был выбор, который почти никто не мог себе позволить.
Лаборатории «Феникса» перешли на круглосуточный режим. Государство объявило о бесплатной и всеобщей программе. Казалось, мрачный тупик «Великого Отлива» был наконец пробит – не снарядом, а шприцем. Рождалась новая раса, и в её первых, идеальных представителях «сухие» видели гарантию своего вечного превосходства. Они не замечали, что, создавая «совершенного человека», они вырубали самое главное в эволюции – разнообразие и способность к непредсказуемому изменению. Они строили не новый вид, а биологическую тюрьму с позолоченными решётками.
Информация струилась к нему, как холодные течения в абиссали. Радиопередачи, импульсы оптоволокна, проблески цифрового трафика – всё это складывалось в единую картину в его разуме. Архонт наблюдал за рождением «Детей Рассвета». Он видел ликующие репортажи, анализировал генетические схемы.
И его анализ был лишён злорадства. В нём была лишь холодная, клиническая констатация ошибки.
Они идут путём селекционера, а не путём эволюции.
В его памяти всплыл образ из другой жизни. Запах подъезда. Голос соседки:
– …порода элитная, здоровье железное! А он чихает, слезятся глаза… Заводчики лучшие крови сводили. А получился не кот, а сплошная проблема!
Тогда, Алексей, студент-биолог, лишь отмахнулся. Теперь же Архонт видел ту же закономерность, увеличенную до планетарного масштаба. «Сухие», в погоне за «совершенством», совершали фундаментальную ошибку. Они выводили породу. Оптимизировали организм под узкий, искусственный набор параметров, вырвав его из сложной, динамичной системы под названием «жизнь». Их «Дети Рассвета» были теми самыми элитными котами – прекрасными, умными, но хрупкими. Их совершенство было куплено ценой утраты пластичности, способности к тому самому хаотичному, дикому изменению, что позволило ему и его детям выжить.
Это не эволюция. Это агония.
Он видел не торжество, а отчаянный спазм вида, который, не сумев принять чужую инаковость, решил насильно переделать себя. Они боялись хаоса и в ответ построили генетическую тюрьму с идеально ровными стенами.
Его решение было холодным, как вода на дне желоба. Он не будет их останавливать. Зачем? Они сами шли по пути, ведущему в тупик. Пусть вкладывают последние ресурсы в создание этой хрустальной расы. Пусть верят в свою победу. Он будет наблюдать. Как наблюдал за тектоническими сдвигами. Это был природный процесс – вид, выбравший самоограничение во имя сиюминутного выживания. Его война была войной на истощение, и эта их «победа» была лишь ещё одним шагом к нему – генетическому, духовному, эволюционному.
Там, где Архонт видел холодные схемы, Ами чувствовала жгучую угрозу. Её разведка была иной – живой. Через щелчки эхолокации, через изменения в поведении рыб, через обрывки перехваченных радиопереговоров к ней приходила информация о новом белумии «сухих». О «вакцинах», о «новой расе».
Она не понимала генетики. Она видела лишь одно: враг, уже истребивший её мир, теперь не просто воюет – он готовится. Рождает новое поколение, которое будет ещё страшнее.
– Они лезут в свою плоть, чтобы стать сильнее против нас, – её мысленный голос в сети был похож на скрежет камней. – Каждая их лаборатория – это кузница оружия против наших детей.
Её ответ был простым и яростным. Если «сухие» строят будущее в бункерах, это будущее нужно сжечь в зародыше. Атаки её партизан участились. Теперь они выслеживали и топили транспорты с «особым грузом» – оборудованием для «Центров Рассвета», реагентами, группами учёных. Обрушивали опоры на строящиеся укреплённые комплексы.
Но с каждым уничтоженным кораблём её одержимость лишь росла. Месть не утоляла жажду – она разжигала её. Она ловила себя на том, что мысленно отслеживает не тактическую эффективность, а количество прерванных жизней. Это был мрачный счёт, который она вела перед призраками родителей.
Одного корабля мало. Десяти мало. Нужно больше. Нужно, чтобы они боялись самой мысли родить нового солдата.
В этом безумии был один островок иррационального покоя – воды Осакского залива. То, что когда-то было местом её величайшей потери, стало заповедником памяти. Сюда не ступала нога «сухого» солдата. Не из страха, а потому что она сделала эти воды… тихими. Здесь, среди полузатопленных руин, ютились те, кого волна и война пощадили. Жалкие остатки, не принявшие «Геном Победы».
Они строили плоты, ловили рыбу. И они знали о ней. Видели в сумерках тень в воде, находили на плотах странную, свежую рыбу – молчаливую дань. Для этих людей она стала духом-хранителем, капризным, грозным, но своим. Божеством руин. Они приносили к воде жалкие подношения и шептали её имя с благоговейным страхом.
Ами знала о них. И этот немой, односторонний договор был единственной нитью, ещё связывавшей её с понятием «защиты», а не только «разрушения». Она защищала покой этого места. Покой, в котором, как ей чудилось, ещё витали тени прошлого. Это была не стратегия. Это был невроз святотатца, охраняющего могилу, которую сам и осквернил своей яростью.
Вакцина «Рассвета» превратилась в священный акт, новый обряд инициации в грядущий век. Очереди у Центров напоминали паломничество. Люди стояли молча, с благоговейными лицами, держа в руках самодельные амулеты – спираль ДНК, сплетённую с солнечными лучами. Внутри, под белыми стерильными сводами, царила атмосфера храма. Сам укол трактовался как «благословение Рассвета», маленькая жертва во имя великого будущего.
– Это твой билет, сынок, – шептала мать подростку перед кабинетом. – Билет в мир, где не будет страха. Где мы наконец-то победим.
Кончики игл сверкали под лампами, как реликвии. Наступила эра святого шприца.
Но голоса инакомыслящих, сначала робкие, не умолкали. Горстка старых учёных писала обращения, указывая на непредсказуемость массового вмешательства в геном. Религиозные группы объявляли «Геном Победы» печатью Апокалипсиса.
Их не убеждали. Их уничтожали. Термин «предатель вида» обрёл легальный статус. Сопротивление «Рассвету» было приравнено к государственной измене. Начались облавы. Учёных-скептиков вытаскивали из лабораторий. Сектантов объявляли «биологическими диверсантами».
И этот процесс не скрывали. Его транслировали. Короткие ролики: бледные люди в наручниках перед трибуналом; судья, зачитывающий приговор; кадры расстрелов или отправки в «резервации нормальности» – огороженные колючей проволокой посёлки в радиоактивных пустошах, где «естественные люди» медленно вымирали.
– Пусть смотрит вся цивилизация! – гремел голос диктора. – Пусть видит цена сомнения! Кто не с нами – тот питает море! Кто против «Рассвета» – тот против жизни своих же детей!
Общество, опьянённое надеждой, воспринимало это не как террор, а как санитарную необходимость. Аплодировали экранам, одобряя «твёрдую руку».
Архонт воспринимал этот вихрь как сложный набор социобиологических данных. И чем больше данных поступало, тем глубже становилась его тихая, беспредельная печаль.
Он видел не зло. Он видел трагический алгоритм, запущенный на уровне вида. Страх перед иным породил страх перед слабостью. Страх перед слабостью породил жажду силы. А жажда абсолютной, однородной силы породила непереносимость любого отклонения. Это был каскад, замкнутый круг самоуничтожения. Они жертвовали своим разнообразием, своей способностью сомневаться, самой своей биологической пластичностью на алтарь иллюзии безопасности.
Они не просто воюют с нами. Они воюют с самой идеей изменчивости, с принципом жизни. Они пытаются заменить эволюционное древо – одиноким, идеально прямым железным шестом. И будут ломаться об него, поколение за поколением, пока шест не рухнет, погребя под собой всех, кто к нему привязался.
Он наблюдал за казнями. Не со злобой. С чувством, которое не имело человеческого названия. Это была печаль геолога, наблюдающего, как редкий и прекрасный минерал сознательно перемалывают в порошок, чтобы замесить на нём более крепкий цемент для стены тюрьмы.
