Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Инцидент, думал МакКензи, станет лишь вопросом времени. И когда он случится, весь мир увидит не защитников порядка, а бульдогов, тщетно кусающих воду. А Архонт получит то, что ему нужно, – символ бессилия старого мира и мученика для своей новой веры.
***
Известие о блокаде достигло сознания Архонта не как срочная депеша, а как изменение давления в гигантской, распределённой системе. Миллионы датчиков на «Наутилусах», отслеживающие перемещения кораблей, зафиксировали аномалию: концентрацию военных судов в узких коридорах, изменение курсов торговых судов, всплеск радиообмена на частотах НАТО. В виртуальном пространстве его разума эти данные сложились в чёткую, угрожающую картину. Но угроза эта была не для него. Она была для них.
В особом сегменте DeepNet, зашифрованном протоколом, доступным только капитанам «Призрачного флота» и их непосредственным координаторам, воцарилась напряжённая тишина в ожидании приказа. Там, в глубине сети, эти люди были не тенями, а яркими узлами воли и решимости. Они ждали команды на прорыв, на скрытный обход, на отчаянную игру в кошки-мышки с самыми мощными военными флотами планеты.
Приказ пришёл через три часа после официального объявления операции «Чистое море». Он не был голосовым сообщением. Он был чистым пакетом данных, который разом вспыхнул в сознании каждого капитана, как озарение. Не эмоция, не призыв, а алгоритм. Кристально ясный, неопровержимый.
ПРОТОКОЛ «ПОСЕВ». АКТИВАЦИЯ.
ЦЕЛЬ: Сохранение экипажа и судна. Обеспечение непрерывности логистики в долгосрочной перспективе.
ДИРЕКТИВА ПЕРВАЯ: Игнорировать объявленные зоны контроля. Следовать ранее утверждённым маршрутам и графикам. Не предпринимать действий по уклонению или маскировке, выходящих за рамки стандартных процедур гражданского судоходства.
ДИРЕКТИВА ВТОРАЯ: При прямом требовании военного корабля коалиции остановиться для досмотра – подчиниться. Полностью и безоговорочно. Не оказывать сопротивления. Экипажу соблюдать спокойствие и следовать указаниям.
ДИРЕКТИВА ТРЕТЬЯ: Груз не является приоритетом для защиты. Запрещено предпринимать любые действия, направленные на его сокрытие или уничтожение. Груз должен быть предъявлен по первому требованию.
ОБОСНОВАНИЕ: Стоимость груза ничтожна в сравнении со стратегической ценностью одного захваченного гражданского судна, представленного как акт пиратства или военной агрессии в нейтральных водах. Ваш капитуляция – наш удар. Ваше спокойствие – наше оружие.
Пакет данных растворился, оставив после себя не панику, а странное, леденящее спокойствие. Капитаны, многие из которых были бывшими моряками, контрабандистами или просто отчаянными людьми, искавшими смысл в новой реальности, понимали. Это был не приказ на бегство. Это был приказ на самопожертвование иного рода – на превращение себя в живую, безропотную мишень. Их корабли и их груз становились расходным материалом в игре, правила которой писали не в Вашингтоне.
На борту сухогруза «Тихий курьер», следовавшего под удобным либерийским флагом из Манилы в Вальпараисо, капитан Артур Грейвс прочёл протокол и медленно кивнул. Пожилой шотландец с лицом, выветренным океанскими штормами, он давно перестал задавать вопросы. Он видел достаточно, чтобы понять: разум, отдавший этот приказ, видел на несколько ходов вперёд.
– Слышали, парни? – его голос, хриплый от многолетней дружбы с ромом, разнёсся по мостику. – Курс прежний. Спокойно. Если остановят – поднимаем руки. Никаких геройств. Наш груз – всего лишь коробки. Пусть смотрят.
Матросы, пёстрая смесь выходцев из азиатских портов и европейских маргиналов, переглянулись. В их глазах читалось недоумение, но не страх. Они верили Грейвсу. И, что важнее, они чувствовали незримую силу, что стояла за ним.
«Тихий курьер» вошёл в объявленную зону контроля к западу от Гуама на рассвете третьих суток. Эсминец USS «Джон С. Маккейн» заметил его рано утром. Радарная подпись была чёткой: крупное, тихоходное торговое судно, идущее прямо через середину «красной зоны». На борту эсминца это вызвало лёгкое удивление. Большинство капиталов предпочли обойти опасные районы.
– «Неопознанное судно, это военный корабль Соединённых Штатов. Немедленно остановите ход и приготовьтесь к досмотру. Повторяю: остановите ход», – прозвучал через громкую связь властный, металлический голос.
На мостике «Тихого курьера» Грейвс вздохнул и кивнул вахтенному.
– Останавливай. Отвечай, что подчиняемся. Спокойно, без суеты.
Грузовой корабль медленно замер на воде, слегка покачиваясь на лёгкой зыби. С эсминца к нему устремился быстроходный катер с группой досмотра в полном боевом снаряжении. Моряки в касках и бронежилетах с опаской взбирались по трапу, ожидая хоть какого-то сопротивления, хитрости, попытки что-то выбросить за борт.
Их встретил пожилой капитан в потёртой кепке и застиранной рубахе. Его руки были спокойно сложены на животе.
– Доброе утро, джентльмены. Чем могу служить?
Офицер досмотровой группы, лейтенант, смерил его подозрительным взглядом.
– Капитан, у нас есть основания полагать, что вы перевозите контрабандный груз. Мы проведём инспекцию. Ваши документы.
– Конечно, – Грейвс махнул рукой в сторону рубки. – Всё в порядке. Трюмы открыты. Смотрите, что хотите.
Эта покорность была настолько полной, что вызывала тревогу. Команда досмотра, готовившаяся к быстрому и жёсткому захвату, оказалась в растерянности. Они прошли на мостик, проверили документы – всё было чисто, слишком чисто. Затем спустились в трюмы.
То, что они увидели, заставило их на мгновение застыть. Трюмы не были забиты оружием, наркотиками или даже редкоземельными металлами. От палубы до самого верха они были заставлены ровными стопками картонных коробок. Обычных, коричневых, скреплённых пластиковыми лентами. Тысячи коробок. Десятки тысяч. Лейтенант приказал вскрыть одну из них. Солдат с боевым ножом разрезал скотч и отогнул створки.
Внутри, аккуратно упакованные в пузырчатую плёнку, лежали «Аквафоны». Десятки штук. Однообразные, обтекаемые, немые. Лейтенант взял один в руки, ощутив его лёгкий, инертный вес. Он перевернул его, но на корпусе не было ни логотипа, ни серийного номера, ничего, кроме матовой, водостойкой поверхности.
– Всё… всё это? – не удержался один из солдат, оглядывая бездонное картонное море трюма.
– Всё, – спокойно подтвердил спустившийся за ними Грейвс. – Гаджеты, как видите. Для связи. В точности по манифесту.
Лейтенант ощущал глупое разочарование, смешанное с нарастающим беспокойством. Они захватили судно… с электроникой. Гражданское судно под нейтральным флагом, перевозившее, по сути, аналог смартфонов. Никакого сопротивления. Никаких инцидентов. Они выполнили приказ, но чувствовали себя не героями, пресекшими угрозу, а… грузчиками, нашедшими чей-то оптовый склад.
– Конфисковать, – буркнул он, стараясь придать голосу твёрдость. – Всё. Судно следует за нами для дальнейшего разбирательства.
– Как скажете, – пожал плечами Грейвс. – Экипаж готов к эвакуации?
Они даже не спорят, – мелькнуло в голове у лейтенанта. – Они сдались, как будто ждали этого. Как будто… нам это и нужно было.
На палубе «Тихого курьера», под присмотром морских пехотинцев, команда грузилась в шлюпки, чтобы быть доставленной на эсминец. Они не выглядели ни напуганными, ни злыми. Они выглядели… усталыми от долгого рейса. Капитан Грейвс, проходя мимо лейтенанта, на секунду встретился с ним взглядом. И в этих старых, выцветших на солнце глазах лейтенант прочёл не поражение, а что-то иное. Почти… сожаление.
Вы думаете, что взяли приз, – казалось, говорил этот взгляд. – А вы просто подняли первую карту в игре, где все козыри уже давно розданы. И ваш туз – всего лишь двойка.
***
В Вашингтоне новость о захвате «Тихого курьера» была первоначально встречена как безусловный триумф. В Ситуационной комнате раздались сдержанные, но удовлетворённые аплодисменты. На экране демонстрировали кадры: американские моряки на палубе сухогруза, горы конфискованных коробок. Это был зримый, осязаемый результат. Операция «Чистое море» работала. Казалось, что железная хватка старого мира всё ещё способна перекрыть кислород новой реальности.
Но праздник был недолгим. Едва отзвучали первые поздравления, как в комнату, бледный как полотно, вошёл старший юридический советник Белого дома.
– У нас проблема, – его голос был сухим и лишённым всякой торжественности. – Серьёзная правовая проблема.
Он разложил на столе стопку документов.
– Судно «Тихий курьер». Флаг Либерии. Владелец – подставная офшорная компания из Панамы. Груз, согласно манифесту, который капитан предоставил без возражений, – «портативные электронные коммуникационные устройства». Ни в одном международном своде, ни в одной санкционной списке таких устройств нет. Мы остановили гражданское судно в нейтральных водах, не имея на это мандата ООН или прямого объявления войны государству-флагу. Наши основания – «данные разведки о дестабилизирующей деятельности». В суде, – он посмотрел на собравшихся, – это даже не смехотворно. Это юридическое самоубийство.
– Но они же работают на Архонта! – возразил кто-то из военных. – Это очевидно!
– Очевидно для нас, – парировал юрист. – Для Международного трибунала по морскому праву в Гамбурге – нет. У них есть факты: флаг, груз, отсутствие сопротивления. У нас – домыслы и «разведданные», которые мы не можем обнародовать. Мы совершили акт силы, не подкреплённый правом. В мировой практике это имеет очень конкретное название.
Он не произнёс это слово вслух, но оно повисло в воздухе: пиратство.
И мир, как будто ждавший этого момента, взорвался. Не медиа США, подконтрольные или осторожные. А остальной мир. Катарская «Аль-Джазира», российские телеканалы, вьетнамские, индийские и латиноамериканские новостные агрегаторы – все, у кого был зуб на американскую гегемонию или просто желание сделать сенсацию, подхватили историю.
«Новый век, старые методы: ВМС США захватывают гражданский корабль с электроникой».
«Пиратство под звёздно-полосатым флагом: кого на самом деле боятся в Вашингтоне?»
«Блокада мыслей: США объявили войну не государствам, а идеям, которые не могут контролировать».
Даже традиционно союзнические европейские издания, вроде французского «Le Monde», вышли с осторожными, но недвусмысленными заголовками: «Сила против права: сомнительные методы операции «Чистое море»».
Триумф в Вашингтоне сменился похоронным молчанием. Они не просто не добились цели. Они создали себе чудовищный имиджевый кризис. Они хотели показать силу, а показали произвол. Хотели запугать, а вызвали волну насмешек и осуждения.
Именно в этот момент, когда в американских коридорах власти царила растерянность, прозвучал ответ Союза. Он пришёл не в виде угрозы, не в виде ультиматума. Он пришёл в виде безупречного, циничного дипломатического джентльменства.
От лица Абиссального Союза выступил всё тот же Артур Локвуд. На пресс-конференции в Сингапуре, куда его аккредитовали как представителя «заинтересованной стороны», он был невозмутим, как всегда.
– Действия военных кораблей коалиции в нейтральных водах являются грубейшим нарушением международного морского права, – заявил он ровным, лекторским тоном. – Они граничат с морским разбоем. В связи с этим, Абиссальный Союз, как сторона, чьи коммерческие интересы напрямую затронуты, подаёт иск в Международный трибунал по морскому праву с требованием признать действия США и их союзников незаконными, немедленно освободить задержанные суда и возместить причинённый ущерб.
Зал ахнул. Это была наглая, блистательная по своей циничности игра. Союз, чьё само существование бросало вызов всей Вестфальской системе, подавал иск в один из её ключевых институтов, который сам же и не признавал. Они играли по правилам «сухих», демонстрируя, что те сами их не соблюдают.
Но кульминацией стала вторая часть заявления. Локвуд поправил галстук и продолжил с лёгкой, почти доброжелательной улыбкой.
– Однако, понимая, что судебные процессы могут затянуться, а невинные гражданские моряки томятся под арестом, а груз портится на причалах, Союз хочет проявить гуманизм. Мы официально отказываемся от претензий на задержанный груз «Аквафонов» на захваченных судах. И чтобы избежать дальнейших недоразумений и бюрократических проволочек, которые только обогатят складских логистов и страховые компании, мы предлагаем следующее: считать данный груз подарком Абиссального Союза портовым рабочим, службам безопасности и всем тем, кто оказался косвенно вовлечён в этот печальный инцидент. Пусть эти устройства послужат хотя бы каким-то практическим целям, а не будут бесцельно ржаветь на складах.
В зале повисла ошеломлённая тишина, а затем его взорвал взрыв вспышек и криков репортёров. Это было не просто унижение. Это было изящное, отточенное до блеска издевательство. Они не требовали вернуть своё. Они дарили своё конфискованное врагу, как дарят милостыню нищему. Они превращали акт военной силы в жалкий фарс, в котором агрессор оказывался в роли вора, которому великодушно разрешили оставить краденое, потому что оно теперь не нужно. Это был удар не по флоту, а по самомнению, по самой сути имперского превосходства.
И что самое удивительное – предложение было принято. Не на государственном уровне, конечно. Но на уровне портовой братии в Гуаме и Сан-Диего, куда притащили «Тихий курьер». Сначала пошли слухи. Потом – единичные случаи. А потом, через неделю, мировые таблоиды облетели фотографии и короткие видео: на улицах Манилы, Бангкока, даже Лос-Анджелеса у уличных торговцев появились стопки «Аквафонов» по смехотворно низким ценам. «Официально конфисковано ВМС США! Распродажа!» – гласили кричащие таблички.
Расследование показало абсурдную, но совершенно логичную картину. Недовольные и недооплаченные портовые рабочие и низовые служащие, наслушавшись новостей о «подарке», решили, что раз Союз официально отказался от груза, а США не знают, что с ним делать, то… почему бы и нет? Бесплатный сыр, пусть и в мышеловке. Контейнеры вскрывались, коробки выносились мешками и продавались за копейки перекупщикам, которые моментально развезли товар по всему миру.
Таким образом, блокада, призванная остановить поток «Аквафонов», породила новый, ещё более неконтролируемый и унизительный поток. Военные захватили судно, чтобы изъять устройства. В итоге эти же устройства, благодаря циничному «подарку» Архонта и человеческой жадности, разошлись по миру в ещё больших количествах, попутно ославив США как пиратов и скряг, не способных даже толком охранять свою «добычу».
В Вашингтоне это осознали последними. Когда разведка принесла отчёт с фотографиями уличных распродаж, один из генералов в бессильной ярости швырнул его через весь кабинет.
– Они не просто обвели нас вокруг пальца, – прошипел он. – Они заставили нас самих стать их дистрибьюторами. И весь мир теперь смеётся, глядя, как мы, дураки, таскаем для них каштаны из огня.
Пиррова победа обернулась сокрушительным, позорным поражением не на поле боя, а на поле публичного восприятия. И теперь у «сухих» оставался только один путь – эскалация. Потому что отступать было уже некуда. Стыд и бессилие требовали хоть какого-то, самого бессмысленного, но громкого ответа.
Глава 8: Приговор «сухих»
Воздух в Зале Совета Национальной Безопасности был не просто спёртым – он был отравленным. Отравленным запахом поражения, который не выветривали даже мощные фильтры системы жизнеобеспечения. Он витал в самом свете, падавшем с потолка на полированный стол овальной формы, в складках флагов по стенам, в напряжённых позах сидевших здесь людей. Это был не дым после битвы. Это была горечь после того, как битва была проиграна, даже не начавшись.
Президент Соединённых Штатов сидел во главе стола, его обычно подтянутое, фотогеничное лицо казалось запавшим, кожа – сероватой, как бумага старого документа. Перед ним лежал один листок. Отчёт разведки о последствиях операции «Чистое море». Итог был вынесен в первую строку жирным шрифтом: «СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ПРОЗРАЧНЫЙ ПРОВАЛ. ДОВЕРИЕ КОАЛИЦИИ ПОДОРВАНО. ИНИЦИАТИВА БЕЗВОЗВРАТНО УТРАЧЕНА».
– Повторите для всех присутствующих, – тихо, но чётко произнёс президент, не отрывая взгляда от бумаги. – Последствия. По пунктам.
Директор Национальной разведки, женщина с лицом, вырезанным из гранита, откашлялась. Её голос был лишён интонаций, как голос синтезатора, зачитывающего некролог.
– Пункт первый. Имиджевые потери. В незападных медиапространствах мы теперь – «пираты двадцать первого века». В нейтральных – «неуклюжий гегемон». В союзнических – «непредсказуемая сила, создающая кризисы вместо их решения». Хэштег #YankeePirates набрал двести миллионов упоминаний. Пункт второй. Экономические. Аквафоны, которые мы «подарили» портовым рабочим, уже продаются на чёрных рынках Детройта, Лиона и Гамбурга. Их стоимость упала до символической, доступность возросла на тысячу процентов. Мы своими руками выполнили квоту распространения DeepTelecom на десятилетие вперёд. Пункт третий. Политические. Австралия окончательно закрепилась в роли «нейтрального буфера», отвергнув любую дальнейшую координацию. Страны Тихоокеанского региона в панике, но их элиты видят в нас не защитника, а источник хаоса. Солидарность коалиции трещит по швам.
Она сделала паузу, и в этой паузе повисло нечто более страшное, чем цифры.
– Пункт четвёртый. И самый главный. Операционный. Мы исчерпали инструментарий. Дипломатия – бесполезна, они игнорируют наши институты. Экономическое давление – невозможно, их экономика основана на недоступных нам ресурсах и параллельной финансовой системе. Локальная военная сила – продемонстрировала свою полную неадекватность против распределённой, биологической угрозы. Мы… – она впервые запнулась, подбирая слово, – мы бессильны. В классическом понимании власти. У нас нет рычагов.
В зале воцарилась тишина, которую нарушил только скрежет зубами председателя Объединённого комитета начальников штабов. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели.
– Мы не бессильны, – прошипел он. – У нас есть ракеты. Бомбы. Армии.
– Которые не могут оккупировать воду, адмирал, – холодно парировала директор. – Которые не могут отличить мутанта от человека, пока он не нырнёт. Которые становятся посмешищем, когда захватывают корабль с игрушками. Наше оружие создано для войны прошлого века. Для войны с такими же, как мы. А они – другие.
Именно в этот момент, в гуле подавленных голосов и гуле кондиционеров, и родилась мысль. Она не пришла как озарение. Она выползла из самого тёмного угла коллективного бессилия, как последний, отчаянный выход из тупика. Её высказал не военный, а гражданский советник, специалист по биобезопасности, до этого сидевший молча. Доктор Эдриан Фрост, человек с тихим голосом и глазами, видевшими не страны, а популяции, не идеологии, а генетические цепочки.
– Господин президент, уважаемые коллеги, – он заговорил так тихо, что все невольно притихли. – Мы продолжаем обсуждать тактику. Поражения, победы, имидж. Мы упускаем суть. Суть не в том, что мы проиграли сражение. Суть в том, что мы проигрываем войну. И не военную.
Он нажал кнопку, и на экране позади президента всплыли не карты с флотами, а графики. Динамические модели, диаграммы роста.
– Перед вами не политическая или военная угроза. Перед вами – угроза экзистенциальная. Биологическая. Я говорю не о вирусе. Я говорю о замещении. – Его палец ткнул в кривую, стремительно уходившую вверх. – Это – прогнозируемый рост носителей так называемого «гена Бездны». Уже сейчас, по нашим консервативным оценкам, это тридцать два процента населения планеты, находящегося в зоне первичного воздействия. Но это не статичная цифра. Это инкубатор.
Он переключил слайд. Появились гипотетические изображения: карта мира через десять, двадцать, пятьдесят лет. Синий цвет – зона генетического доминирования «Глубинных» – медленно, неотвратимо расползался от побережий вглубь континентов.
– Они не завоёвывают территории танками. Они их заселяют. На уровне ДНК. Каждый ребёнок, рождённый от носителя гена, имеет высокую вероятность наследовать эту латентную программу. А их культура, их сеть, их… их «мечта», – он произнёс это слово с ледяным презрением, – делает активацию этой программы желанной. Они предлагают не просто другой образ жизни. Они предлагают другую биологическую судьбу. И наша молодёжь, как мы видим, выбирает её. Добровольно.
Доктор Фрост обвёл взглядом зал, и в его глазах не было ни страха, ни ненависти. Была лишь холодная, клиническая констатация патологии.
– Через два поколения, – продолжил он, – вопрос «с нами или с ними» перестанет быть политическим. Он станет таксономическим. Они будут большинством. Мы – реликтовой, вымирающей ветвью, запертой на отравленных, перенаселённых островках суши, которые они, возможно, великодушно оставят нам в качестве заповедника. Они сделают нас не просто нерелевантными. Они сделают нас прошлым. Архаичным приложением к отчёту об эволюции.
В комнате стало так тихо, что был слышен лёгкий гул процессоров в стенах.
– И где, по вашим оценкам, доктор, находится эпицентр этого… инкубатора? – спросил президент, и его голос звучал глухо, как будто издалека.
Доктор Фрост снова нажал кнопку. На карте мира зажглась одна-единственная точка, огромный континент-остров, целиком лежавший в зоне первичного излучения «Судного луча». Австралия.
– Здесь, – сказал он просто. – Это не просто государство-предатель. Это – плацдарм. Биологический котёл, где их культура легализована, их технологии внедрены, их генетический код не является тайной, а становится нормой. Это рассадник. Источник заражения для всей планеты. Пока он существует, пока он поставляет им легитимность, ресурсы и, самое главное, человеческий материал, эта кривая, – он ткнул пальцем в зловещий график, – будет неуклонно стремиться вверх. Все наши тактические поражения – лишь симптомы. Болезнь – вот она.
Он выключил экран и отодвинулся от пульта. Его доклад был закончен. Он не предлагал решений. Он лишь поставил диагноз. Но в пространстве между его словами и леденящим молчанием зала уже зрело то самое, невысказанное «финальное решение». Оно витало в воздухе, тяжёлое и невыносимое, как запах озона перед ударом молнии. Это был уже не вопрос «как победить». Это был вопрос «как выжить». И ответ, который подсказывало отчаяние, был древним, как сам мир: чтобы спасти поле от заразы, выжигают не только сорняки, но и заражённую землю вокруг.
Решение, рождённое в Вашингтоне, не могло остаться в стенах Овального кабинета. Оно требовало согласия, а вернее – молчаливого соучастия всех, кто ещё держал в руках ключи от старого ада. Страх перед Архонтом был уже не политическим, а инстинктивным, видовым. И он оказался сильнее вековых противоречий.
Через зашифрованные каналы, по линиям прямой связи «красных телефонов», в бронированных залах посольств в нейтральных столицах – везде, куда не могло просочиться «эхо» DeepNet, – шли одни и те же переговоры. Их лейтмотивом был не вопрос «за или против», а холодная констатация общей участи.
В бункере под Москвой, где воздух пахнет сталью и старым страхом, генерал ГРУ, изучая американские материалы, мрачно хмыкнул:
– Их юристы постарались. «Стратегическая карантинная зачистка». Звучит почти по-нашему. По-советски.
– Риторика – их проблема, – отозвался представитель президента, его лицо было непроницаемо, как дверь шлюза. – Наша проблема – сеть. Этот… Архонт. Он уже слепой для спутников. Завтра станет глухим для подлодок. Послезавтра научится отключать системы наведения. Он не воюет. Он ампутирует органы чувств у государства. С ним нельзя договориться. Его можно только удалить. Как источник излучения.
– И они предлагают нам стать союзниками в этом удалении.
– Они предлагают нам стать соучастниками в акте выживания. Homo sapiens против того, что хочет занять его место. Биология, а не идеология. Здесь у нас разногласий нет.
В Париже, за изящным столом в историческом особняке, французский дипломат с безупречной репутацией слушал британского коллегу. Звучала не английская, а латынь – мёртвый язык, который не прослушают даже гипотетические алгоритмы Архонта.
– «Consensus omnium nationum nuclearium», – произнёс британец, и слова повисли в воздухе, как приговор. Согласие всех ядерных наций.
– «Ad extirpandam pestem biologicam», – кивнул француз. Для искоренения биологической чумы. – Формально мы выведем силы. Скажем о «гуманитарной катастрофе». А фактически… фактически мы дадим им воздушный коридор и отведём флот.
– Выбора нет. Они показали, что могут отключить наш радар, наш GPS. Если завтра они решат отключить системы ПВО над Парижем или Лондоном, чтобы впустить что-то похуже бомб? Мы утратили цифровой суверенитет. Остался только суверенитет силы. И он требует превентивного удара.
Согласие было достигнуто. Не на бумаге. В серии красноречивых молчаний, кивков, намёков. Все "сухие" обладатели ядерного арсенала, от Пакистана до Израиля, внезапно обнаружили себя по одну сторону баррикады. Баррикады, отделявшей человека разумного от того, что он уже не считал собой.
На этом фоне началась вторая, тихая операция. Под видом «чрезвычайных гуманитарных рейсов» и «внеплановых учений» из портов Сиднея, Мельбурна и Перта один за другим выходили корабли и самолёты. Они забирали не всех. Только ключевой персонал корпораций, дипломатов с семьями, некоторых учёных. В прессе это объясняли «вспышкой неизученного морского патогена» и «рекомендациями ВОЗ». Наблюдатели, оставшиеся на земле, с тревогой смотрели, как уплывает последняя видимая связь с большим миром. В воздухе Австралии повисло тяжёлое, необъяснимое предчувствие конца.
А в глубине Тихого океана, в кромешной тьме, где не работали спутники, заняли позиции стальные левиафаны прошлой эры. Атомные подводные лодки с выгравированными на ракетах именами «Миротворец», «Тайфун», «Цзинь». Их команды получили запечатанные пакеты с координатами. Координаты вели не к военным базам, не к столицам. Они вели к красочно описанным в туристических проспектах участкам Большого Барьерного рифа, к заливу Порт-Джексон у Сиднея, к проливу Кука у Новой Зеландии. К местам, которые на их секретных картах теперь помечались не как природные достопримечательности, а как «Объект К-1. Инкубатор Альфа».
***
Не все могли примириться с новой, чудовищной простотой выбора. В залах заседаний, в курилках генштабов, в тишине личных кабинетов оставались те, чья совесть или просто человеческая психика отказывалась переваривать «хирургическую» логику.
В Пентагоне генерал в отставке, ветеран трёх войн, человек с лицом, изрезанным шрамами и морщинами, встал перед комитетом. Его руки дрожали, но голос был твёрд.
– Вы отдаёте приказ на уничтожение, – сказал он, глядя в глаза тем, кто когда-то был его подчинёнными. – Не на войну. На бойню. Вы бомбите воду. Вы испарите океан у берегов целого континента. И вы называете это хирургией? Это ампутация планеты!
Ему отвечал молодой, чистый аналитик, глаза которого видели только графики и модели.
– Сэр, с уважением, но вы мыслите категориями вчерашнего дня. Мы не воюем с армией. Мы устраняем угрозу. Представьте, что у человечества обнаружена смертельная, заразная опухоль, которая к тому же разумна и хочет заменить собой здоровые ткани. Мы что, будем уговаривать её?
В Лондоне член парламента от правящей партии, известный своей принципиальностью, устроил скандал на закрытом брифинге.
– Это безумие! Мы собираемся совершить самое чудовищное военное преступление в истории под предлогом… биологической безопасности? Мы что, вернулись в средневековье, где больных чумой сжигали вместе с домами?
Его взял в сторону старший коллега, лицо которого было пепельно-серым.
– Джеймс, ты не понял. Речь не о преступлении. Речь о вымирании. Один вид, другой вид. Наши дети или их… отродья. Звучит ужасно, но таков закон природы. И сейчас природа поставила нас перед выбором: мы или они. Третьего не дано. Мы можем сохранить моральное превосходство и исчезнуть. Или мы можем сделать эту, грязную, чудовищную работу и выжить. История, если она останется, будет судить не победителей, а тех, кто дал себя уничтожить из чувства ложной жалости.
– Миллионы мутантов сейчас. Или миллиарды нормальных людей – наших людей, с нашей ДНК, с нашей культурой, с нашим будущим – через поколение. Выбирайте. Это не война. Это – селекция. И эволюция не спрашивает разрешения у морали. Она просто оставляет в живых тех, кто сделал правильный выбор. Мы – те, кто делает выбор за вид. Это наша ответственность. Наш долг перед тем, что называется человечеством.
Эти слова, как кислотный дождь, разъедали последние барьеры. Они подменяли ужас перед злодеянием – ужасом перед небытием целого мира. Они превращали массовое убийство в акт видовой гигиены. После таких разговоров оппоненты не спорили. Они либо молча отступали, сломленные, либо их просто изолировали – отстраняли от решений, отправляли в «творческий отпуск», запирали в информационном вакууме.
Колебания были подавлены. Не силой, а страхом. Страхом исчезновения. В прочном стальном ядре решения уже не осталось трещин. Оставалось только нажать кнопку. И мир затаил дыхание, не зная, что это дыхание – предсмертное.
Самый жестокий, самый действенный аргумент звучал всегда один и тот же, и его произносили с ледяным, почти священным спокойствием. В кабинете президента США, когда один из советников, бывший гуманитарий, попытался заговорить о ценности каждой жизни, его оборвал голос советника по науке:
– Миллионы мутантов сейчас. Или миллиарды нормальных людей – наших людей, с нашей ДНК, с нашей культурой, с нашим будущим – через поколение. Выбирайте. Это не война. Это – селекция. И эволюция не спрашивает разрешения у морали. Она просто оставляет в живых тех, кто сделал правильный выбор. Мы – те, кто делает выбор за вид. Это наша ответственность. Наш долг перед тем, что называется человечеством.
Эти слова, как кислотный дождь, разъедали последние барьеры. Они подменяли ужас перед злодеянием – ужасом перед небытием целого мира. Они превращали массовое убийство в акт видовой гигиены. После таких разговоров оппоненты не спорили. Они либо молча отступали, сломленные, либо их просто изолировали – отстраняли от решений, отправляли в «творческий отпуск», запирали в информационном вакууме.
Колебания были подавлены. Не силой, а страхом. Страхом исчезновения. В прочном стальном ядре решения уже не осталось трещин. Оставалось только нажать кнопку. И мир затаил дыхание, не зная, что это дыхание – предсмертное.
