Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Прямые трансляции с показов «Нереид» и записи показа из Атлантиса утекали в обычный интернет. Сначала это были обрывочные, трясущиеся кадры, снятые на «Аквафоны» и перегруженные через прокси. Потом – профессиональные стримы с кристальным изображением. Их не смогли заблокировать. Они расползались по файлообменникам, социальным сетям, мессенджерам со скоростью лесного пожара.
Для молодежи «сухих», особенно в прибрежных мегаполисах, задыхающихся от смога и социальных лифтов, заржавевших намертво, и в бедных регионах, где будущее было окрашено в один цвет – цвет пыли, – это стало не новостью. Это стало откровением.
На экранах их смартфонов и ноутбуков плыли не монстры. Плыли боги. Существа неземной, пугающей красоты. Девушка, чья кожа переливалась, как крыло стрекозы, залитая внутренним светом. Юноша, жонглирующий щупальцами с невозможной грацией. Танцовщица, парящая в течении, как падший ангел, нашедший свою стихию. Это не было уродство. Это была эстетика следующего порядка. Красота, освобожденная от генетической лотереи, диет, пластических хирургов, модных брендов и прочих костылей старого мира.
В комментариях под пиратскими стримами бушевал хаос.
«Это же генномодификация! Это противоприродно!»
Ответ: «А твой спрей для волос и татуировка – это «природно»? Они просто на несколько эволюционных шагов впереди».
«Они же мутанты! Уроды!»
Ответ: «Сходи в зеркало посмотри, потом поговорим об уродстве. Они – совершенство. А мы застряли в этих… этих мешках с костями и комплексами».
«Правительства должны это остановить!»
Ответ: «Правительствам лишь бы налоги собирать и войны начинать. Они нам не дадут такого будущего. Они его боятся».
И тогда пошёл хэштег. Сначала робко. Потом лавиной.
#ЯХочуВВолну.
Под ним выкладывали свои фото подростки и молодые люди. Сначала – просто селфи с грустными подписями: «Хочу светиться, как они», «Хочу летать в воде, а не толкаться в метро». Потом пошли коллажи: на фото обычного человека накладывали прозрачным слоем биолюминесцентные узоры или лёгкие перепонки. Потом – искусство: цифровые рисунки, музыка, стихи, посвящённые этой новой эстетике свободы.
Они завидовали. Глубоко, истово, по-черному. Не их технологиям или силе. Они завидовали праву. Праву быть автором самого себя. У «Глубинных» не было стилистов, диетологов, пластических хирургов, модных домов, диктаторов красоты. У них была только их воля и океан, безразличный холст. Их тело было не фатальным приговором, а проектом. И этот проект каждый вёл сам.
В дорогих аналитических центрах «сухих» специалисты по влиянию и социологи в ужасе смотрели на графики. Резкий взлёт запросов «как стать Глубинным», «изменение ДНК», «биолюминесценция». Падение интереса к традиционным медиа, брендам роскоши, политическим процессам. А главное – стремительный рост социальной апатии и отчуждения среди молодого поколения. Их собственные дети смотрели на экраны с немым вопросом: «Почему они могут, а мы – нет? Почему наше будущее – это долги, бессмысленная работа и старение в теле, которое нам не нравится, а их будущее – это бесконечное совершенство и свобода?»
Один молодой аналитик в Лэнгли, сам тайком смотревший стримы, написал в закрытом отчёте сухую, страшную фразу: «Мы проигрываем не экономическую или военную войну. Мы проигрываем войну за воображение. Они предлагают не просто другой образ жизни. Они предлагают другую онтологию – бытие как творчество. И против этого у нас нет аргументов, кроме силы. А сила в этой битве выглядит убого».
Пока правительства «сухих» готовили ноты протеста и думали о санкциях, подрывная работа была уже завершена. Вирус новой мечты заразил кровеносную систему старого мира. И лекарства от него не было. Можно было отрезать заражённую конечность (отключить интернет), но это означало смерть для самого организма. Оставалось лишь смотреть, как метастазы красоты и зависти расходятся по всем органам, превращая их против самих себя.
Хэштег #ЯХочуВВолну горел в трендах, как сигнальный костёр. Костёр, зажжённый не для того, чтобы звать на помощь. А для того, чтобы показать дорогу тем, кто уже решил уйти.
И тогда началось контрнаступление. Не технологическое, не военное – информационное. Политические элиты и стоящие за ними медиамагнаты, увидев графики отчуждения молодёжи и ту самую, леденящую душу зависть в глазах собственных детей, нажали на все красные кнопки. Был запущен протокол «Сдерживание-2». Требовалось не просто осудить, а направить эту зависть. Превратить её из тихой тоски в громкую, разрушительную ярость.
Эфиры и главные полосы захлестнула волна. Тон задали не только консервативные, но и мейнстримные, «молодёжные» каналы, тонко сменившие риторику.
[Популярный молодёжный блогер с 10 млн подписчиков, стиль «разрушитель мифов»]
На фоне заставки с надписью «РАЗБОР ПОЛЁТОВ: ГЛУБИННЫЕ»:
– Окей, народ, все охают и ахают от этих их… светящихся фриков. Давайте по делу. Что мы видим? Мы видим сборище неудачников, которые сбежали от реальности! Они не выдержали конкуренции здесь, на суше, и спрятались в воду, как тараканы! А теперь они там, в своей луже, играют в богов, перекрашивают шкуру, как подростки в фотошопе! Это не будущее. Это – цирк уродов для тех, кто не смог добиться ничего настоящего! Их «красота» – это пошлый гламур для тех, у кого нет личности! #СлабакиВВоде
[Государственный молодёжный паблик «Патриот», Россия]
Пост с агрессивной инфографикой:
«ОНИ ПРЕДАЛИ ЗЕМЛЮ. А ТЫ – НЕТ.
Глубинные: Сбежали в океан, когда Родине было тяжело.Ты: Остался работать, строить, защищать.Глубинные: Тратят силы на узоры на коже.Ты: Тратишь силы на развитие технологий, спорта, науки.Вывод: Их «свобода» – это эгоизм и бегство. Наша сила – в ответственности. Стыдно завидовать дезертирам».
[Ток-шоу на популярном канале, приглашённый «эксперт по поколениям»]
– Это классическая травма поколения. Они пережили катастрофу и теперь инфантильно отрицают всё человеческое, устраивая под водой карнавал. Это не зависть должна быть, а жалость и, возможно, брезгливость. Здоровая реакция – не «хочу быть как они», а «какое счастье, что я не такой». Их путь – это путь биологического аутизма, отказ от сложности человеческих отношений ради примитивного самолюбования в пустоте океана.
Машина работала чётко. Она не спорила с красотой. Она переопределяла её ценность, сводя к нулю. Красота «Глубинных» объявлялась фальшивой, пошлой, слабой, эгоистичной, трусливой. Она не была предметом зависти – она была клеймом позора.
И это сработало. Не на всех, но на критической массе. Зависть, не находящая выхода, превращалась в гнев. А гнев искал мишень.
В комментариях под стримами, ещё недавно полными восхищения, теперь бушевала иная буря.
«Смотрю на эту светящуюся тварь и ржу. Настоящие мужики на стройке или в шахте пашут, а эти медузки себе хвосты дорисовывают. Клоуны».
«Да ну их, уродов. Нормальным людям такое и в голову не придёт – себя в кальмара превращать. Тоска просто, а не жизнь».
«Завидовать? Да мне их жалко! Сидят там в темноте, холодные, общаются только с рыбами. Депрессухи. Лучше уж я в своём теле, зато с друзьями и пивом».
«#ЯХочуВВолну? Ты серьёзно? Это же #ЯХочуВКонцлагерь с подсветкой. Нет уж, спасибо».
Хэштег #ЯХочуВВолну был затоптан. Его место заняли #СлабакиВВоде, #КальмарыПозора, #БлевотинаБездны. Под ними выкладывали злые, унизительные мемы: фото «Глубинных» с конкурса, на которые накладывались плашки «сбежал от кредита», «мамин художник, даже медуз не нарисовал», «депрессия с биолюминесценцией».
Это была не критика. Это была травля. Травля того, что стало слишком ярким, слишком свободным, слишком недоступным. Это была защитная реакция психики: «Если я не могу это иметь, значит, это – дерьмо. И те, кто это имеет, – дерьмо. И я буду их травить, чтобы доказать себе, что я не злюсь из-за своей беспомощности, а я – выше этого».
В аналитических центрах «сухих» на этот раз с облегчением выдохнули. Графики показывали спад интереса к «запретному плоду». Резкий всплеск негативных упоминаний. Молодёжь, повернувшая свой гнев против объекта зависти, казалось, снова стала управляемой.
Но самый проницательный аналитик в Лэнгли, тот самый, что видел в этом не победу, смотрел на другие графики. На графики внутренней агрессии, депрессивных запросов, потребления антидепрессантов и суицидальных настроений среди той же самой молодёжи. Они тоже взлетели до небес.
Он написал в своём чёрном, никогда не уходящем дальше трёх человек отчёте:
«Мы успешно перевели зависть в ненависть и направили её вовне. Мы «спасли» их от мечты о «Глубинных». Но мы не дали им взамен ничего, кроме права на ненависть. Мы взяли поколение, уже травмированное крахом старого мира, и инфекцировали его токсичной злобой к тем, кто оказался сильнее. Мы вылечили симптомы зависти, усугубив болезнь души. Мы создали армию озлобленных, пустых, циничных людей, которые ненавидят будущее, потому что не могут его достичь. Это не победа. Это – ампутация. Ампутация надежды. И рано или поздно эта ампутированная ярость, не находя больше внешней цели, развернётся внутрь системы, что её породила. Мы не остановили вирус. Мы лишь загнали его в хроническую, неизлечимую форму».
Глава 6. Эпидемия зависти
Идея родилась в недрах Совета Абиссального Союза, собравшегося в виртуальном пространстве, стилизованном под затонувший собор. Споры о реакции на травлю со стороны «сухих» зашли в тупик. Одни предлагали усилить шифрование и изоляцию. Другие – ответить симметричной агрессией. Голос Архонта, холодный и размеренный, разрезал дискуссию, как скальпель.
– Мы не будем оспаривать каждую их ложь. Мы не станем оправдываться в их суде, – прозвучало в сознании каждого. – Мы создадим свой. Свой собственный нарратив. Они показывают искажённое зеркало. Мы покажем окно. Окно в нашу реальность. Правда, поданная как искусство, страшнее любой пропаганды.
Так был создан неформальный отдел, позже названный «Эхо». Его задачей был не грубый пиар, а тонкая, художественная работа с образами. Им поручили собрать лучшее, что породила новая культура, и упаковать это в форму, способную преодолеть барьер отторжения и страха. Это была стратегия мягкой силы, доведённой до абсолюта.
В одной из таких виртуальных студий «Эхо», стилизованной под тихий подводный грот с парящими экранами-пузырями, работал Кей. Он не был ни солдатом, ни дипломатом. Его дар был иным – чувство ритма, композиции, почти музыкальное восприятие визуального ряда. Он сортировал терабайты сырого видео с Фестиваля Форм. Им двигала не злоба к «сухим», а тихая, непоколебимая уверенность.
– Они не видят сути, – сказал он своему напарнику, Ли, указывая на монтажную шкалу, где мигал кадр с девушкой, чья кожа переливалась, как нефтяная плёнка на солнце. – Они видят уродство, потому что боятся увидеть свободу. Нам нужно... не объяснять. Нужно заразить их этой свободой. Сделать так, чтобы их собственная тоска сделала за нас всю работу.
Он работал неделями. Вырезал всё «человеческое» – лица в моменте концентрации, наморщенные от усилия лбы. Оставлял только чистую магию преображения и его результат. Он брал не статичные кадры, а именно моменты перехода: как тусклая кожа вспыхивала узором, как в толще воды расправлялись кожистые крылья, как щупальца обретали не животную силу, а почти балетную грацию. Он нашёл в архивах трек – не песню, а инструментальную композицию, нарастающую волной от тихих, звенящих нот до мощного, почти орга́нного саундскейпа.
Готовый клип длился ровно девяносто семь секунд. Он начинался с темноты и одного тихого щелчка, похожего на звук открывающегося замка. Затем вспыхивали, сменяя друг друга, образы совершенной, невозможной красоты, синхронные с битом музыки. Никаких пояснений. Никаких лозунгов. Только тело. Только вода. Только трансформация. В самом конце, на пике музыкальной волны, когда крылатая модель взмывала вверх и замирала, на чёрном экране возникли три слова, набранные тем же сияющим шрифтом, что использовался в логотипе «гидро-моды»: ТВОЯ ФОРМА. ТВОЙ ВЫБОР. И ниже, меньше: #WantTheWave.
Кей откинулся в кресле, глядя на свою работу. В его груди не было гордости. Была холодная уверенность снайпера, прицелившегося в самую уязвимую точку.
– Это не ответ на их травлю, – тихо произнёс он. – Это капитуляция перед их собственной, самой тёмной тоской. Они проиграли, даже не увидев этого.
Клип ушёл в мир не через взлом или наглую рассылку. Кей, используя протоколы «Эхо», «подбросил» его. Он был вшит как пасхальное яйцо в прошивку нескольких тысяч «Аквафонов», уже находившихся в контрабандном обороте среди «сухих». Он появился как «рекомендованный к просмотру» в закрытых файлообменных чатах для фанатов цифрового арта. Он всплыл в подборках «несанкционированного контента» на нейтральных серверах.
И мир «сухих», уже измождённый годом токсичной травли, зависти и самообмана, получил удар в самое сердце.
В комнате студента из Гамбурга, заваленной книгами и пустыми банками от энергетика, на экране ноутбука взорвался свет. Ян замер, забыв про курсовую. Год он читал комментарии о «слабаках в воде», внутренне сгорая от стыда за свой тихий восторг от первых роликов. А теперь перед ним было... очищенное. Концентрированное. Не оправдание, а манифест. Музыка била в виски, а образы впивались в глаза крючками невозможной тоски.
– О, чёрт... – прошептал он, когда клип закончился. Его пальцы сами потянулись к клавиатуре. Он не стал писать гневный комментарий. Он просто, почти машинально, скопировал хэштег и добавил своё, сдавшееся: #WantTheWave.
То же самое происходило повсюду. В калифорнийском гараже, где тусовались скейтеры. В токийском интернет-кафе. В спальном районе Екатеринбурга. Клип не спорил. Он не просил. Он констатировал существование иной эстетики, иного состояния бытия. И после года дистиллированной ненависти этот чистый, безразличный взгляд оказался ошеломляюще сильнее.
Хэштег #WantTheWave пополз по соцсетям, как первая трещина в дамбе. Его ставили под мемы, под грустные селфи, под рисунки. Он означал не политическую позицию, а личную, интимную капитуляцию перед мечтой. Это был крик души, уставшей ненавидеть то, чего она отчаянно хочет.
Алгоритмы, настроенные на подавление любой положительной информации о «Глубинных», сперва забанили тысячи постов. Но хэштег множился, мутировал (#WaveSeeker, #FormMe). Он стал знаком принадлежности к тихому, стыдному, но массовому подполью.
Спрос, тлевший под пеплом официального осуждения, вспыхнул пожаром. Если раньше «Аквафон» был диковинкой для гиков и отчаянных, то теперь он стал культурным артефактом, символом принадлежности к тайне.
– Слушай, ты же достанешь? – шипел в телефон подросток в дорогой куртке, прижавшись к стене московского торгового центра. – Деньги не проблема. Отец пластину оплатит, скажу, на новый айфон.
На глухих форумах в даркнете цены, которые и так были заоблачными, взлетели до неприличного. Со ста долларов за девайс – до двух, трех, а для последней модели с улучшенным биосенсором – и до пяти тысяч долларов . Это перестало быть просто покупкой гаджета. Это стало инвестицией в билет в другое будущее.
Контрабандисты, до этого вяло перебрасывавшие устройства мелкими партиями, не верили своему счастью. Спрос опережал предложение в сотни раз. Уцелевшие триады активно включились в эту гонку. Джи Фу, десятилетиями гонявший электронику через границы, снял трубку специального, экранированного телефона.
– Весь товар, что есть, – своему доверенному курьеру, – удваиваем цену. Нет, втройне. Эти уроды... эти русалки, – он фыркнул, но в его голосе не было презрения, а лишь холодный расчёт, – сделали нам золотую жилу. Их нужно показывать больше. Пусть завидуют ещё сильнее.
Психология изменилась. Если раньше «Аквафон» был окном в странный, пугающий мир, то теперь, после клипа, он стал зеркалом. Взглянув в него, молодой человек с суши видел не чужого мутанта, а собственное, возможное «я» – сияющее, свободное, совершенное. И отказаться от такой возможности, когда она была так близка (всего лишь клик и криптовалютный перевод в даркнете), было невыносимо.
Чёрный рынок бушевал. Но его масштабы были каплей в море всепланетного голода. Нужно было что-то большее. И это «большее» уже готовилось в безмолвных глубинах, где цифровой двойник Архонта анализировал графики спроса, курс криптовалют и панические сводки силовиков «сухих». Настало время переходить от точечных ударов к стратегическому наступлению.
***
Там, где заканчивалось дно океана и начинался цифровой космос, располагался Совет Директоров DeepTelecom. Это не была комната в привычном понимании. Скорее, общее виртуальное пространство, симуляция вращающегося астероида, пронизанного жилами светящихся данных. В центре, на фоне бесконечной чёрной пустоты, усеянной точками серверных кластеров, висел голографический шар Земли. По его поверхности бежали, как лихорадка, алые вспышки – концентрации запросов на «Аквафон». Особенно ярко горели побережья, мегаполисы, узлы мировой торговли.
Аватары советников – размытые, нейтральные силуэты – были собраны вокруг шара. Они представляли не людей, а алгоритмы: анализа рынка, логистики, кибербезопасности, социальной динамики. Их дискуссия, проходившая на языке сжатых пакетов данных, была лишена эмоций.
– Алгоритм «Безопасность» констатирует: попытки блокировки физических поставок со стороны государств «сухих» увеличатся на 430% в следующие 90 дней. Эффективность наших текущих контрабандных каналов упадёт ниже приемлемого порога в 15%, – доложил один силуэт, его «голос» был сухим перечислением цифр.
– Алгоритм «Экономика» предлагает: увеличить скрытое производство на собственных мощностях в Атлантисе. Расчетные затраты вырастут на 210%, время на развёртывание – 140 дней. Спрос будет неудовлетворён, что спровоцирует социальную нестабильность среди целевой аудитории и рост цен на чёрном рынке до неприемлемого уровня, – ответил другой.
– Алгоритм «Восприятие» предупреждает: дефицит и запредельная цена превратят устройство из символа доступного будущего в элитарную игрушку. Нарратив «Глубинных» как элиты сменится нарративом «Глубинных» как снобов. Потеряем ключевое преимущество – тотальную вовлечённость масс.
В этот момент в центре пространства, прямо из ядра земного шара, медпенно материализовалась фигура. Это был цифровой двойник Архонта. Не левиафан, не Алексей Петров. Идеализированная, лишённая возраста и национальных черт форма – олицетворение чистого Разума. Его «взгляд» скользнул по аватарам, и дискуссия умолкла.
– Мы движемся по неверному пути, – прозвучал голос, тихий, но заполнивший собой всё пространство. В нём не было ни раздражения, ни нетерпения. Только констатация ошибки в вычислениях. – Вы рассматриваете устройство как товар. Как ресурс, который нужно произвести, упаковать и доставить, минимизируя риски. Это мышление прошлого века.
Он поднял руку, и на шара Земли вспыхнули не красные точки спроса, а синие потоки – глобальные цепочки поставок, маршруты судов, схемы работы тысяч заводов по производству электроники от Шэньчжэня до Гуанчжоу, от Тайбэя до Ханоя.
– Смотрите, – продолжил двойник. – Их система – это гигантский, голодный организм. Он создан для одного: поглощать сырьё, энергию, трудовые ресурсы и на выходе выдавать материальные блага. Сейчас он болен. Он перепроизводит, рынки перенасыщены, спрос искусственно поддерживается лишь маркетингом. А здесь…
Он указал на алую точку, пылавшую на месте Северной Америки.
– … здесь возник идеальный вирус спроса. Абсолютный, иррациональный, неудовлетворённый. Он предлагает им не просто новый продукт. Он предлагает им смысл. Эту систему нельзя обмануть или победить в лоб. Её нужно… заразить. Дать ей то, чего она хочет, но на наших условиях.
Он повернулся к аватарам. В пространстве всплыли трёхмерные чертежи «Аквафона 2.0» во всех разрезах, списки компонентов, спецификации материалов, микропрограммы.
– Мы не будем производить. Мы будем позволять производить. Алгоритмы, подготовьте пакет. Полные, абсолютно открытые спецификации. От химического состава водостойкого полимера корпуса до последней строки встроенного ПО. Никаких патентов, никаких лицензионных отчислений. Мы отдаём им всё.
В виртуальной тишине повисло недоумение. Первым нарушил её алгоритм «Экономика».
– Это приведёт к полной утрате контроля. Качество упадёт, появятся подделки, наш бренд будет размыт. Финансовые потери оценены как катастрофические.
– Контроль, – парировал двойник Архонта, – не в том, чтобы держать чертежи в сейфе. Контроль – в том, чтобы быть стандартом. Они будут производить корпуса, платы, экраны. Но сердце устройства – его связь с DeepNet, его прошивка – будет принимать сигнал только с наших сертифицированных серверов обновлений. Можно собрать «Аквафон» из частей, сделанных в подвале. Но ожить он сможет, только коснувшись нашей сети. Мы отдаём им железо. Но душу оставляем себе.
Он сделал паузу, давая алгоритмам переварить информацию.
– Наша цель – не прибыль с продаж. Наша цель – распространение. Миллионы устройств в руках у «сухих». Не контрабандный ручеёк, а потоп. Мы легализуем пиратство, возглавив его. Мы становимся не производителем, а индустрией. И первый, единственный её регулятор – это мы. Это и есть стратегия: «Open Source, но контролируемый дистрибутив». Готовьте релиз. Мы запускаем золотую лихорадку. Пусть копают.
Спецификации, выложенные на анонимных, но технически безупречных ресурсах, стали детонатором. Для инженеров и фабрикантов Азии это был не политический манифест, а готовая, прорывная схема для печати денег. Устройство было инженерным изяществом: минимум дорогих и дефицитных компонентов, упор на надёжность и энергоэффективность, модульная конструкция. Его могла собрать линия, до этого штамповавшая бюджетные смартфоны или планшеты.
В кабинете управляющего крупным заводом электронных компонентов в пригороде Шэньчжэня пахло дорогим чаем и холодным потом. Господин Ли смотрел на распечатанные схемы, разложенные на столе рядом с отчётом аналитика.
– Подтверждено? – спросил он, не отрывая глаз от изящной разводки платы.
– Да, господин Ли. Наши специалисты проверили. Схемы рабочие. ПО… оно странное, оптимизированное не под обычные процессоры, но архитектура открыта. Нет скрытых закладок, по крайней мере, на уровне железа. Это… это чистое золото, – аналитик едва сдерживал волнение.
– И спрос?
– Запросы идут со всего мира. Не через официальные каналы, через… теневые. Предлагают двойную, тройную цену от себестоимости. Гарантированный сбыт на годы вперёд.
Господин Ли откинулся в кресле. Его завод переживал не лучшие времена. Контракты с крупными брендами таяли, цены на комплектующие росли. А тут – готовое решение. Дешёвый хайп. Риск, конечно, был. Власти Гонконга официально осуждали «сепаратистские образования в океане». Но официально – это одно. А реальность бизнеса, особенно в серой зоне контрактного производства, – совсем другое. Здесь правил бал спрос. А спрос был абсолютным.
– Перепрофилируем третью и четвёртую линии, – тихо, но чётко приказал он. – Без официальных заказов. В учётных документах пусть проходят как «экспериментальные устройства для тестирования морской электроники». Закупка материалов – через дочерние фирмы в Гонконге. Работа в три смены. Молчание – золото. Понятно?
Этот сценарий повторялся в десятках, сотнях мест. В цехах Тайваня, где умели делать микросхемы тоньше волоса. На фабриках Вьетнама с их дисциплинированной и недорогой рабочей силой. В подпольных комплексах Восточной Европы, где после краха старых производств остались инженеры, готовые на всё ради работы. Даже в современных ангарах Мексики и Бразилии задумались над чертежами.
Это была именно лихорадка. Рациональная, бездушная, алчная. Никто не думал о «Глубинных», об их философии или о будущем человечества. Они видели идеальный продукт, безумный спрос и нулевую интеллектуальную собственность. Это был бизнес-план мечты. Конвейеры, простаивавшие месяцами, загудели. Свет в цехах не гас ни днем, ни ночью. Паллеты с аккуратно упакованными пластиковыми корпусами, стопками материнских плат, катушками сенсорных экранов росли, как кристаллы в перенасыщенном растворе.
Золотая жила была вскрыта. Мир «сухих» своими руками, из жажды наживы, начал ковать для себя же оковы новой, не подконтрольной реальности. И они даже не подозревали, что следующий ход в игре сделает этот поток неостановимым, превратив отдельные ручейки в единое, управляемое цунами.
***
На смену анархии чёрного рынка и суматохе подпольных цехов пришла тишина. Не тишина бездействия, а напряжённое, выжидательное молчание часового перед приказом. На заводах, перешеевших на нелегальное производство «Аквафонов», уже были готовы первые пробные партии. И тут встал самый мучительный вопрос: А что дальше? Как продать гору запрещённых устройств, не попав под прицел спецслужб десятка стран?
Именно в этот момент в их защищённые почтовые ящики пришло письмо от DeepTelecom. Оно было лаконичным и сухим, как техническое задание. Но вслед за ним, на отдельный, ещё более зашифрованный канал, пришло второе письмо. Его заголовок гласил: «Конфиденциальное предложение для стратегических партнёров. Проект «Коралл»».
В кабинете господина Ли в Шэньчжэне лежали две распечатки. Первая – о выкупе «Аквафонов». Вторая заставила его замереть. На ней были чертежи некоего сферического устройства с раскладными панелями, напоминавшего футуристический буй или глубоководный зонд. Технические спецификации поражали: титановый сплав, солнечные панели с КПД за гранью современных стандартов, система балластов и манипуляторов для автономного погружения и всплытия. И назначение: «Автономный коммуникационно-ретрансляционный узел дальнего действия. Кодовое имя «Наутилус»».
Финансовый директор, сидевший напротив, недоумённо покачал головой, тыча пальцем во вторую распечатку.
– Это уже не потребительская электроника. Это… военное или научное оборудование. Риски на порядок выше! Зачем нам это?
– Прочитай условия, – тихо сказал господин Ли, его взгляд прилип к строке о оплате.
Условия по «Наутилусам» были ещё проще, почти вызывающе просты.
«Условия поставки по проекту «Коралл»:
Изделие считается принятым и оплаченным в полном объёме в момент его безопасного сброса (выгрузки) в нейтральных водах в указанных координатах.Вам не требуется обеспечивать его дальнейшее функционирование, установку или сопровождение.Ваша задача – произвести и доставить груз до точки «Альфа». Всё остальное – наша забота.Оплата: себестоимость + 15%. Полная предоплата на спецсчёт после подтверждения выхода судна в море с грузом».
Директор присвистнул.
– Пятнадцать процентов… и полная предоплата? Они что, сумасшедшие? Это же… они сами снимают с нас все риски! Даже если наше судно перехватят прямо у точки сброса, деньги наши уже будут в банке!
– Они не сумасшедшие, – ответил Ли, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на холодный, безличный восторг перед чужой гениальностью. – Они покупают не устройство. Они покупают нервную систему. Для «Аквафонов» они выстраивают канал сбыта. А для этих штук… – он ткнул пальцем в чертёж «Наутилуса»,
– они покупают сам океан. Вернее, право превратить его в свою собственную, живую коммуникационную среду. Им плевать, перехватят груз или нет. Если перехватят – мы просто сбросим ящики за борт. Устройства уйдут на глубину, активируются позже и сами доплывут куда надо. Они… они не боятся потерь. Они рассчитывают на массовость. Нас не поймают за руку, потому что у нас в руках ничего не остаётся. Наш контракт выполнен в момент, когда груз покидает борт. Это гениально. Это абсолютный бизнес без риска.
– Но… зачем им столько? – не унимался директор.
– Чтобы покрыть океан, как нервными окончаниями, – просто сказал Ли. – Чтобы их сеть стала такой же неистребимой, как сама морская вода. Один буй можно уничтожить. Десять тысяч, рассеянных по всему миру, уходящих на километровые глубины при опасности… это уже не сеть. Это новая экосистема. И нас просят быть её… скромными садовниками.
Он взял ручку и подписал оба согласия – на «Аквафоны» и на «Наутилусы». Выбор прагматика был очевиден. Гарантированная прибыль без риска – эта формула гипнотизировала. DeepTelecom предлагала не мечту, а идеальный, самоликвидирующийся контракт. И промышленность «сухих», жаждущая стабильности, не могла устоять.
***
Решение было принято. И тогда тишина сменилась рёвом. Гул, которого не слышали уже давно, вернулся в промышленные зоны, но теперь он был двойным.
Первая симфония звучала в цехах по производству электроники. На Тайване, в Вьетнаме, в Мексике конвейеры, нацеленные на «Аквафоны», вышли на проектную мощность. Роботы-укладчики бесшумно упаковывали готовые устройства в короба. Воздух был напоён запахом работы – настоящей, бесперебойной.
Вторая симфония, более тяжёлая и металлическая, зазвучала на судостроительных и машиностроительных заводах, которые едва сводили концы с концами. Им выпал «Коралл». В огромных цехах, где когда-то варили корпуса яхт или буровые платформы, теперь собирали «Наутилусы». Это была другая работа – не для микроскопических чипов, а для титановых сфер и сложных гидравлических систем. Но принцип был тот же: готовые спецификации, предоплата, чёткий план. Сборочные линии росли как грибы. Готовые «Наутилусы», похожие на гигантские металлические семена, укладывали в прочные, но одноразовые транспортные контейнеры-сетки.
Работа шла 24/7. Для десятков тысяч людей по всему миру эти странные проекты стали синонимом зарплаты и стабильности. DeepTelecom покупала не только продукцию, но и лояльность целых отраслей.
Логистика превратилась в двухголового зверя.
Голова первая: «Аквафоны». Короба грузились на фуры с поддельными накладными и везлись в малолюдные порты. Их ждали суда «Призрачного флота» – старые, невзрачные, с поддельными документами. Краны заскрипели, опуская груз в трюмы, которые наполнялись до потолка. Суда отчаливали и растворялись в океане, везя товар к точкам перегрузки или прямо к тайным причалам на побережьях.
Голова вторая: «Наутилусы». Для них использовались другие суда – крепкие, с усиленными кранами. Они выходили в открытое море, в нейтральные воды, на рассчитанные координаты. Там, часто ночью, без огней, происходила «посевная». Контейнер-сетки с «Наутилусами» просто сбрасывали за борт. Раздавался тяжёлый всплеск, и груз уходил в темноту. Задание было выполнено. Оплата получена.
А в глубине, через несколько часов или дней, срабатывали гидростатические замки. Контейнеры раскрывались. Металлические сферы, словно живые, начинали медленно вращаться, раскрывая лепестки солнечных панелей. Их встроенные нейросети, получив первичный заряд и навигационные данные через спутниковый пинг, начинали самостоятельный дрейф к своим расчётным позициям в бескрайнем океаническом «стаде». Некоторые уходили сразу на глубину, начинающую миссию по картографированию дна. Другие оставались у поверхности, forming mesh-сеть.
