Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Церемония закончилась. Подписанты встали. Никаких речей, никаких торжественных заявлений. Протокол был соблюден.
МакКензи смотрел, как делегация «Глубинных» так же спокойно и бесшумно покидает зал, как и появилась. Они не оглядывались. Их дело было сделано.
Мы только что узаконили рождение нового бога и подарили ему его царство, оформив всё как совместное предприятие. Мы продали им право на существование, а они заплатили нам технологиями. И все участники остались довольны сделкой.
Он глубоко вздохнул, впервые за день чувствуя леденящую усталость. Игра в суверенитет была выиграна. Но он всё чаще задавался вопросом – а кто на самом деле был в ней игроком, а кто – просто фигурой на доске?
***
Пресс-центр парламента напоминал клетку с дикими зверями, в которую бросили свежее мясо. Воздух был раскалён от вспышек камер и сдержанного напряжения сотен журналистов, собравшихся со всего мира. Кайл Рено и его коллега, женщина, представившаяся как доктор Элина Восс, заняли места за длинным столом, застеленным синим сукном. Их безупречные костюмы и спокойные лица казались инородным телом в этой кипящей атмосфере.
Первый же вопрос, выкрикнутый репортёром CNN, повис в воздухе, как выстрел:
– Где Архант? Почему он не здесь? Вы скрываете его истинную природу?
Кайл Рено слегка наклонился к микрофону, его движения были плавными и экономичными.
– Господин Архант является духовным лидером и символом единства для нашего народа. Он не занимается текущей политикой или дипломатическими миссиями, – его голос был ровным, как гладь озера в безветренный день. – Так же, как вы не ожидаете увидеть Папу Римского на подписании торгового соглашения.
В зале пронёсся гул. Он сравнил его с Папой. Гениально и кощунственно одновременно. Они взяли самое пугающее и облекают его в знакомые, почти скучные категории.
– Это капитуляция! – не выдержав, крикнул журналист из консервативного австралийского издания. – Вы согласились на сделку с террористами, которые угрожали нашей безопасности!
На этот раз ответила доктор Восс. Её голос был ниже, с лёгким академическим оттенком, идеально подходящим для разъяснения сложных тем.
– Уважаемый коллега, договор – это результат длительных переговоров между двумя суверенными сторонами. В его основе лежит взаимный интерес и признание новой реальности, – она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. – Абиссальный Союз – это не террористическая организация. Это цивилизация. Цивилизация, которая предлагает партнёрство, технологии и стабильность. Угрозы не было. Было предложение. И Австралия, как прагматичное государство, это предложение приняла.
Они отрицали угрозу, которая сделала эту встречу возможной, – мысленно констатировал Роб МакКензи, наблюдавший за трансляцией из своего кабинета. – И все в зале понимали это, но были вынуждены играть по новым правилам. Нельзя вести переговоры с тем, кто тебя шантажирует. Можно – с партнёром, который предлагает выгодные условия. Они меняют сам язык дискуссии.
– Но ваши… способности! – вскочила журналистка из японского телеканала. – Изменения тела! Разве это не угроза биологической безопасности человечества?
– Эволюция – не преступление, – мягко, но твёрдо парировал Рено. – Наши способности – это результат естественного, хоть и ускоренного, процесса адаптации. Мы не несём угрозы. Мы – её часть. Часть экосистемы, которую человечество так долго игнорировало. Мы предлагаем не конфронтацию, а симбиоз.
– Что насчёт судов, которые пропали в ваших водах? Нападений на корабли? – вклинился репортёр из военно-морского издания.
– Инциденты, о которых вы говорите, происходили в период неопределённости и отсутствия диалога, – ответила Восс. – С сегодняшнего дня Абиссальный Союз гарантирует безопасность судоходства в своих акваториях. Мы заинтересованы в торговле, а не в изоляции.
Они парировали каждый выпад, каждый провокационный вопрос с ледяным спокойствием. Они не оправдывались, не злились. Они разъясняли. Как профессора на лекции для непослушных, но вынужденных слушать студентов.
– Так вы утверждаете, что никакого ультиматума не было? – не сдавался журналист CNN. – Что австралийское правительство добровольно, без какого-либо давления, решило передать вам суверенитет над океаном?
Кайл Рено впервые за всю конференцию позволил себе что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Это было скорее движение мышц, чем выражение эмоции.
– Суверенитет над океаном, как вы выразились, не принадлежал Австралии, чтобы его передавать. Мы не «забрали» его. Мы… констатировали его. А договор – это акт признания этой реальности со стороны наших австралийских друзей. Мудрое и дальновидное решение, основанное не на страхе, а на видении будущего.
Он отклонил угрозу, перевернул ситуацию с ног на голову и похвалил австралийцев за их прозорливость. Зал замер в ошеломлённой тишине. Бой был проигран. Не потому, что у журналистов не было фактов, а потому, что их оппоненты играли в совершенно другую игру. Они не опровергали обвинения – они меняли реальность, в которой эти обвинения имели смысл.
Пресс-конференция подошла к концу. Представители «Глубинных» так же спокойно покинули зал, оставив после себя шум возмущённых, сбитых с толку, но побеждённых голосов. Они не выиграли спор. Они его отменили.
***
Тишина. Не та, что рождена отсутствием звука, а та, что является самой его сутью. Гнетущая, всепоглощающая, наполненная жизнью, непохожей на сухопутную. Здесь, в кромешной тьме на многокилометровой глубине, где давление могло сплюсить стальной шар, покоилось тело-собор, тело-лев иафан. Архонт.
Его сознание, не привязанное к одному месту, парило в толще воды, будучи одновременно здесь и повсюду, где пролегали нервные окончания его сети – оптоволоконные кабели. Часть его внимания, холодная и отстранённая, была прикована к сигналу, что шёл с поверхности. Картинка с пресс-центра парламента Австралии была кристально чистой, звук – безупречным.
Он видел, как Кайл Рено и Элина Восс, его идеально откалиброванные инструменты, парировали вопросы испуганных, злых, сбитых с толку «сухих». Он слышал их голоса, ровные и неуязвимые, отрицающие угрозу, переворачивающие реальность. Он наблюдал, как его враги, сами того не ведая, играют по написанным им правилам.
И он не испытывал триумфа.
Триумф был эмоцией. Всплеском примитивных нейромедиаторов, призванных отмечать мелкие победы в сиюминутных битвах. То, что происходило сейчас, было не победой. Это был тактический ход. Первый, грамотно расставленный камень на бесконечно большой гобан.
Они верят, что поняли нас, – мысли Архонта текли холодным потоком, подобно глубинным течениям. – Они видят костюмы, слышат правильные слова, подписывают бумаги с гербами и печатями. Они думают, что приручили диковинного зверя, загнав его в клетку своих законов и дипломатических протоколов.
В его сознании всплыл образ – крошечный кораблик в бурном океане, капитан которого радуется, что привязал свой якорь к плавучему острову, не ведая, что этот остров – спина дремлющего левиафана.
Договор был ширмой. Иллюзией контроля, которую он подарил «сухим», чтобы они успокоились и перестали искать другие, более разрушительные способы противостояния. Легитимность, которую они ему так великодушно «подарили», была всего лишь инструментом. Отвёрткой, чтобы ослабить болты в их же собственной обороне.
Они лишь дали нам право, – анализировал Архонт, – право расти в тени их законов. Пока они будут спорить в своих парламентах, изучать поправки и составлять комитеты по надзору, мы будем строить. Осваивать глубины. Укреплять сеть. Учить наших детей. Наращивать мощь, которую они не могут даже вообразить.
Он видел будущее, как карту. Эта церемония, эти подписи и рукопожатия – всего лишь маленький полуостров на ней. За ним простирался целый континент грядущих битв. Битв не за признание, а за выживание. Не за место за столом переговоров, а за право определять судьбу всей планеты. «Сухие» не сдались. Они просто согласились на перемирие, не понимая, что для него война только начинается.
Кажущаяся легитимность – лучший камуфляж, – заключил он, и мысль эта была твёрже любой стали. – Она усыпляет. Заставляет поверить в окончательность решения. Они будут наблюдать за нашими «официальными представителями» и не увидят, как в темноте, под покровом их же собственных правил, мы готовимся. Готовимся к настоящей войне. Войне, которая решит, кому принадлежит эта планета. И первым её залпом будет не выстрел, а тишина. Тишина, в которой они вдруг осознают, что стали не нужны.
Глава 5. Эволюция по желанию
Тишина.
Не та, что царила в бездне – плотная, вещественная, наполненная тысячами сигналов: щелчками креветок, песней китов, гулом течений. Другая тишина. Цифровая. Пространство внутри его собственного сознания, очищенное от шума, где мысль обретала кристаллическую ясность математической теоремы.
Архонт наблюдал.
Его восприятие давно перестало быть линейным. Он не «смотрел» на данные – он существовал внутри них, как рыба существует в воде, не отделяя себя от среды. Его разум был распределён по оптоволоконным нервным окончаниям кабеля TPE, пульсировал вместе с ритмом серверов DeepNet, простирался в каждом «Аквафоне», как биение сердца в самой дальней капилляре.
И сейчас это гигантское, планетарное тело чувствовало… новый ритм.
Не тот, что был раньше – тяжёлый, тревожный, полный страха и вопросов о выживании. Этот ритм был легче, прихотливее, почти игривым. Как будто миллионы сердец, бившихся в унисон «мы должны», начали сбиваться на разные, странные мелодии под названием «а что, если…».
***
Их первые изменения были утилитарны, грубы и прекрасны в своей эффективности. Ребристые жабры на шее или по бокам груди, впускавшие океан. Перепонки между пальцами, превращавшие руку в весло. Глаза с вертикальными зрачками, улавливавшие последние фотоны на километровой глубине. Это был язык необходимости, выжженный в плоти страхом и «Судным лучом».
Но страх ушёл. Его сменила скука – скука безопасного, сытого, предсказуемого существования. И на смену скуке пришло любопытство.
В одной из подводных пещер, прозванной «Мастерской», собралась дюжина молодых.
В центре пещеры, на плоском камне, лежала девушка по имени Лира. Её подруги – Кай и Джин – сосредоточенно водили пальцами по её предплечью. Их кончики светились мягким голубым сиянием – не внешним, а идущим из-под кожи, высвобождаемой волей.
– Держи фокус, Лир, – шёпотом говорила Кай. – Не на яркость, на контур. Представь чёткую линию.
– Я… я пытаюсь, – сквозь стиснутые зубы отвечала Лира.
На её коже, там, где водили пальцы, вспыхивало и гасло хаотичное свечение, похожее на северное сияние в миниатюре.
Выживание перестало быть вопросом, – думала про себя Марн, наблюдая со стороны. Она была старше, её поколение менялось от страха – чтобы дышать, чтобы видеть, чтобы выжить. Их изменения были молитвой, выцарапанной на собственной плоти. А для этих молодых… им тесно, они играют.
Марн смотрела, как молодые колдовали над плотью, и чувствовала странный вибрирующий стыд. Её собственные изменения были функциональны: усиленные мышцы ног для мощных толчков, утолщённая кожа на ладонях. Инструменты для труда. А они… они пытались нарисовать картину. На собственном теле.
– Получилось! – воскликнула Джин, отскакивая назад.
На предплечье Лиры, там, где была хаотичная вспышка, теперь светился чёткий, изящный узор. Он напоминал ветвь коралла, тонкую и ажурную. Свет был не монотонным, а пульсировал мягкой волной от запястья к локтю и обратно, как дыхание.
– Океан ты мой… – выдохнул кто-то из наблюдающих. – Это же… красиво.
Лира подняла руку, заворожённо глядя на своё творение. В темноте пещеры светящийся узор отбрасывал призрачные блики на стены. Это была не утилитарная функция. Это не помогало дышать, быстрее плавать или лучше видеть. Это было… бесполезно. И оттого – бесценно.
– Давай мне! – оживился юноша по имени Эли. Его собственная «модификация» была классической – широкие перепонки между пальцами и жабры. Он подбежал к Лире. – Я хочу не просто свет. Я хочу… цвет. Как у рыбы-попугая.
– Цвет – это сложнее, – предупредила Кай, но в её глазах уже горел азарт исследователя. – Свет – это просто перестройка люминофорных клеток. Цвет… это нужно менять отражение света, пигментацию. Это глубже.
– Я готов, – упрямо сказал Эли. – Я всё лето тренировался на регенерации. Чувствую каждую клетку на кончике пальца.
Они говорят о клетках, как художники Возрождения – о полутонах и лаках, – думала Марн, и стыд понемногу уступал место изумлению. Их язык был уже другим. Не «у меня есть жабры», а «я чувствую каждую клетку».
Эксперимент с цветом пошёл сложнее. Эли сидел, уставившись на тыльную сторону своей ладони, его лицо искажалось от напряжения. Сначала кожа просто покраснела, как от ожога. Потом проступили синие прожилки. Наконец, дрожа, нестабильно, проявился участок кожи с переливчатым бирюзово-изумрудным оттенком, неуловимо напоминающим чешую тропической рыбы. Узор был смазанным, но цвет – настоящим.
– Ух ты… – прошептал он, обалдев от собственного успеха. – Я… я сделал это.
В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь пузырьками воздуха от их жабр. Все смотрели на это пятно неестественного, прекрасного цвета. Это был прорыв. Не в физиологии, а в сознании.
– А если… глаза? – тихо, почти боясь сглазить, сказала другая девушка, Мико. У неё были большие, тёмные, чисто человеческие глаза. – Не просто лучше видеть в темноте. А… чтобы они светились. Или цвет поменяли.
– Радужка – это мышца, – моментально отозвался Эли, уже чувствуя себя экспертом. – Теоретически… можно. Но это опасно. Можно ослепнуть.
– А я попробую, – заявила Мико. В её голосе звучал вызов самой себе, миру, прошлому. – Я не хочу быть «нормальной». Я хочу быть… другой. Своей.
Марн не выдержала и подошла ближе.
– Вы понимаете, что делаете? – спросила она, и её голос прозвучал грубее, чем она хотела. – Это не игрушки. Это ваше тело. Единственное, что у вас есть.
Молодые обернулись на неё. В их взглядах не было ни страха, ни непочтения. Было спокойное, чуть снисходительное недоумение.
– Мы это и понимаем, Марн, – мягко сказала Лира, поглаживая своё светящееся предплечье. – Именно потому и меняем. Раньше наше тело было тем, что нам дали. Данностью. Проклятием или спасением. А теперь…
Она улыбнулась, и в её улыбке была вся бездна новой, зарождающейся философии.
– Теперь оно стало нашим первым произведением искусства. Данность – это скучно. А мы хотим творить.
Марн отступила, не находя слов. Она смотрела на эти молодые лица, озарённые внутренним и внешним светом, на пятно цвета на руке Эли, на решимость в глазах Мико. Они перестали приспосабливаться к океану. Они начали разговаривать с ним. И их языком была красота. Бесполезная, рискованная, ослепительная красота.
Мы боролись за право быть собой. А они это право уже взяли и пошли с ним туда, куда нам и в голову не приходило. Выживание закончилось. Начался поиск. Поиск самовыражения.
И где-то в глубине, холодной и далёкой, Архонт, чьё собственное тело было монументом целесообразности и власти, уловил первые, робкие импульсы этого поиска. И не осудил. Он просто… отметил. Как учёный отмечает появление нового, не предсказанного теорией, свойства материи. В этой детской игре со светом и цветом зрела сила, которой не было в его расчётах. Сила чистой, ничем не ограниченной воли к прекрасному.
Они не лепят себя по чертежам, – наблюдал Архонта, – Они не инженеры. Они – медиумы. Они прислушиваются к эху океана внутри собственных клеток и дают ему форму. Через желание. Через тоску. Через чистую, ничем не замутнённую волю «быть как…» или «быть иным». Дар – это не инструмент. Это диалог. Диалог тела с той бездной, что теперь живёт в нём самом.
Не было генетических шаблонов, скачанных из сети. Не было инструкций. Был только внутренний зов и ответ плоти.
Семьдесят процентов публичного трафика в DeepNet – не текст, не голос. Это образы. Чувства. Всплески чистой, немой эстетики.
Перед его внутренним взором возникали не графики, а вспышки. Краткие, яркие пакеты данных, передаваемые от «Аквафона» к «Аквафону». Не запросы. Демонстрации.
Он не читал слова «как сделать узор». Он ловил сам образ узора – чувственный отпечаток восторга от собственной, только что изменённой кожи, посланный в сеть, как крик: «Смотрите!»
Раньше лента общего канала напоминала сводки с фронта или протоколы научного эксперимента: «Научился держать дыхание на два часа… Выдерживаю давление на двухстах метрах… Вижу теплое течение в темноте…» Сухо, буднично, необходимо для жизни.
Теперь сквозь сеть проходила волна иного. Образы, выхваченные из потока, были похожи на сны наяву: вспышка изумрудного света на скуле… ощущение прохлады перламутра на кончиках пальцев… внутреннее видение своего отражения с глазами, глубокими, как ночное море… смутный, но властный зов кожи, желающей стать не гладкой, а ребристой, как раковина наутилуса…
Архонт позволил этому сияющему потоку ощущений пройти сквозь себя. Он открыл канал не к данным, а к самим состояниям – к тем эмоциональным откликам, что метили каждый такой образ в сети. И там, под слоем радости и гордости, он уловил общее: не вопрос «как», а утверждение «я почувствовал». Не изучение, а озарение.
***
Вести о первых экспериментах на Большом Барьерном рифе, вспыхнувшие почти год назад, стали искрой в пороховой погреб коллективного сознания. То, что начиналось как робкая забава, за месяцы выросло в целое движение. Возникли школы, мастерские, целые форумы на DeepNet, посвящённые «тонкой настройке». Появились первые звёзды – «био-дизайнеры», визионеры, предлагавшие не просто изменения, а целые философии формы. Индивидуальное творчество созрело для демонстрации. Ему потребовался подиум. И подиум был создан.
Атлантис.
Не мифический город, а новая, искусственная столица, возведённая в рекордные сроки на подводном плато Кэмпбелла, к югу от Новой Зеландии. Это была не имитация городов «сухих». Здесь не было улиц. Были потоки – мощные, архитектурно спланированные течения, служившие транспортными артериями и разделявшие пространство. Структуры города напоминали гигантские, полые внутри раковины наутилуса, кристаллические формации или стаи застывших в танце скатов, выросшие из биоармированного коралла и светящегося полимера. В самом сердце этого чуда инженерной мысли и биологии раскинулся Амфитеатр – колоссальная геодезическая сфера из прозрачного, упругого материала, внутри которой вода была идеально чиста и неподвижна, создавая условия безупречной видимости.
Именно здесь, впервые в истории, должен был состояться Показ. Информация держалась в узких кругах, но слухи просочились. Атлантис гудел. Тысячи «Глубинных» – от молодёжи с окраинных рифов до серьёзных технократов из административных спиралей – заполнили сферу, зависая на разных уровнях в толще воды, создавая живой, трёхмерный амфитеатр.
Среди них была и Марн. Год спустя её прагматичная тревога не исчезла, но покрылась налётом привычки и любопытства. Она заняла место у одной из внутренних опор сферы. Рядом волновался Эли. С того дня на рифе он прошёл путь от энтузиаста до признанного мастера по работе с пигментацией. Его тело стало живым холстом: вдоль рёбер и позвоночника теперь струились сложные, переливчатые узоры, напоминающие перламутр, которые меняли оттенок в зависимости от угла падения света от внешних прожекторов.
– Волнуешься? – спросила Марн, не отрывая взгляда от тёмной, пока пустой центральной платформы.
– До смерти, – честно признался Эли, потирая ладони, где между пальцами уже были не просто перепонки, а ажурные, похожие на крылья морского ангела, структуры. – Сегодня всё изменится. Увидишь.
Гул стих, словно кто-то выключил звук. Свет в сфере притушился. В полной темноте, нарушаемой лишь мягким собственным свечением тысяч зрителей, на платформе вспыхнула одинокая, холодная точка. Раздался голос – низкий, бархатный, усиленный акустикой сферы. Голос ведущего, одного из первых «дизайнеров».
– Долгое время наше тело было вопросом выживания. Инструментом. Функцией. Сегодня мы объявляем функцию выполненной.
Пауза.
– Сегодня мы представляем искусство. Искусство быть собой. Начнём.
Из темноты в луч света выплыла первая модель. Это была девушка. Её кожа не светилась – она мерцала. Мелкая, динамичная рябь бирюзового и серебристого пробегала по её телу, точно чешуя косяка рыб при внезапном манёвре. Узор не был статичным, он жил своей жизнью, реагируя, казалось, на её пульс. За ней появился юноша, чья кожа имела матово-белый, непрозрачный оттенок с мягким внутренним сиянием – идеальная имитация жемчуга. Его радужные оболочки глаз были не просто другого цвета – они были узорчатыми, как крылья бабочки, и медленно вращались, создавая гипнотический эффект.
Аттенборо был бы в восторге и в ужасе одновременно, – мелькнула мысль у Марн. Они обогнали природу на миллион лет эволюции. Просто потому что захотели.
Показ набирал обороты. Плыли «модели» с плавниковыми гребнями вдоль спины, светящимися, как неоновые вывески. Появилась женщина, чья кожа имела грубую, алмазную текстуру акульей чешуи, каждый «зубец» которой был микроскопической призмой, преломлявшей свет в радужные зайчики. Затем вышел мужчина, чьи конечности… изменились. Руки ниже локтей делились на три гибких, мускулистых щупальца, каждое из которых двигалось с независимой, змеиной грацией. Он взял со дна платформы три сложных предмета – сферу, куб, пирамиду – и, не глядя, жонглировал ими под водой с невозможной для человеческих рук ловкостью и скоростью. В толпе пронёсся шёпот, смесь восторга и отторжения.
И тут появилась она. Модель, подготовкой которой целый месяц занималась самая радикальная студия. Девушка проплыла в центр платформы и замерла. Сначала ничего не происходило. Потом с её боков, из специальных мышечных карманов, начали разворачиваться… крылья. Не пернатые, а кожистые, мощные, как у гигантского ската или подводного планера. Они раскрылись в размахе на добрых четыре метра, тонкие перепонки натянулись на сложный каркас из видоизменённых рёбер и хрящей.
Вода в сфере заколебалась от мощного, низкочастотного взмаха. Девушка оттолкнулась от платформа и поплыла. Но это не было плаванием в привычном смысле. Она парила. Один плавный взмах – и она описывала в толще воды широкую, невесомую дугу. Второй – и взмывала к самому куполу сферы, чтобы затем камнем уйти вниз, затормозив в последний момент. Это была не демонстрация красоты, а демонстрация новой биомеханики, нового способа взаимодействия со стихией. Абсолютная свобода от старой формы.
В амфитеатре повисла оглушительная тишина, а затем его разорвали. Не аплодисменты – их не было. Это был взрыв низкочастотных щелчков, трелей, ультразвуковых криков одобрения, привычный способ выражения восторга у «Глубинных». Вода вибрировала от этого звукового шторма.
Марн не присоединилась к овациям. Она смотрела на девушку-ската, замершую в центре, на её лицо, искажённое не болью трансформации, а экстазом полёта. Она смотрела на щупальца юноши-жонглёра, на мерцающую кожу первой модели.
Их подиумом была вода, – думала она, и старая тревога наконец растворилась, уступая место простому, чистому осознанию. Их тканью – плоть. А их кистью… их единственной и неповторимой кистью была их собственная, ничем не скованная воля.
Они не украшали себя. Они переписывали себя. Символ за символом, ген за геном. И в этом акте самосозидания, шокирующем и прекрасном, рождалось нечто большее, чем новая эстетика. Рождалась новая онтология. Философия существа, для которого «данное» перестало быть приговором, а стало лишь сырьём для бесконечного творчества.
Показ в Атлантисе не поставил точку. Он поставил вопросительный знак, огромный и трепещущий, в центре общественного сознания. Восторг одних обернулся тревогой других. Агора для споров сместилась с коралловых площадей в бесконечные дискуссионные клубы DeepNet. Здесь, в цифровых залах, лишённых невербальных сигналов, только логика и страсть, столкнулись три зарождающиеся идеологии.
Хаб «Исток». Тема: «Где грань? Сохраним лицо».
– Мы забываем, кто мы есть! – мысленный «голос» пользователя под ником Корень звучал в общем канале, окрашиваясь в тревожные оранжевые тона. – Эти… крылья, щупальца, сияющая кожа! Это же откровенное уродство с точки зрения изначальной формы! Мы должны сохранить связь с человеческим обликом. Хотя бы как память. Как точку отсчёта. Иначе мы потеряем себя. Станем просто… набором биологических функций.
– «Связь»? – парировал Прогрессор, его сообщение вспыхнуло холодным синим. – Связь с чем? С формой, которая была невыносима в воде? С телом, которое мы ненавидели за его слабость? Мы не теряем себя. Мы наконец-то обретаем! Каждая новая форма – это шаг вперёд. Мы не «Глубинные», застрявшие между мирами. Мы – пост-люди. Следующая ступень. И стыдиться этого – значит плевать в колыбель собственной эволюции.
Хаб «Чистая Глубина». Тема: «Дисциплина против декаданса».
– Всё это – ересь и слабость, – вещал Страж, его аватар был простым, суровым знаком якоря. – Наш дар был дан для выживания. Для труда. Для строительства нашего мира. А они во что превратили священный акт воли? В развлечение! В тщеславное самолюбование! Любое изменение, не направленное на пользу общине, на усиление нашего вида – это грех. Это растрата силы Бездны. Нам нужна не мода, а дисциплина формы. Кодекс. Запрет на излишества.
Три лагеря: Традиционалисты, цепляющиеся за призрак человечности как за спасательный круг в море перемен. Трансгуманисты, видящие в каждой новой форме манифест и триумф. Пуристы, для которых воля была дана не для творчества, а для аскезы и усиления.
Мы спорили о своей сути, яростно и искренне, – думал один из модераторов, наблюдая, как три цветовых потока аргументов – оранжевый, синий, тёмно-серый – сталкиваются в виртуальном пространстве. – Мы кричали друг на друга на всех частотах DeepNet, обвиняли в предательстве идеалов, в слабости, в бездумности. Но в этом гуле, в этом хаосе мнений, рождалось нечто важное. Не единая истина. Способность иметь мнение. Наша новая культура формировалась не в единообразии, а в этом кипящем, неудобном, живом разнообразии.
Пока философы спорили в эфире, практики молча творили революцию наяву. В тихих гротах и специально созданных арт-кластерах, вдали от шума дискуссий, рождалось новое искусство. Оно отказалось от материи, от холста и глины. Его материалом стала плоть. Его физикой – физиология.
В «Зале Перемен», пещере с идеально чёрными стенами, собралась группа «художников». Они не держали в руках кистей. Они концентрировались. На спине одного из них, как на огромном экране, начинала проявляться картина. Не статичная. Тончайшим узором из точек биолюминесценции проступал силуэт кита, плывущего через звёздное скопление. «Художник» дрожал от напряжения, управляя тысячами отдельных клеток, заставляя светиться одни и гасить другие. Картина дышала, медленно менялась – кит делал поворот, звёзды мерцали. Это длилось десять минут – предел возможностей сознательного контроля. Когда свет погас, «художник» обессиленно опустился на дно. Зрители, заворожённые, излучали тихие всплески одобрения. Это была живая фреска, написанная нейронами на ткани собственного тела.
В соседнем, просторном зале работали «танцоры». Их тела были модифицированы не для красоты, а для кинетики. Одна танцовщица с длинными, эластичными перепонками между пальцами рук и ног, напоминавшими крылья морского дьявола, использовала потоки воды как партнёра. Она не плавала – она парила, совершая немыслимые в воздухе вращения, зависания, резкие остановки. Её тело изгибалось, сливаясь с силовыми линиями течения, становясь их видимым продолжением. Другой, чей позвоночник обладал неслыханной гибкостью, двигался по сложной, трёхмерной траектории, напоминающей полёт птицы в замедленной съёмке, но со всеми осями свободы, доступными только в воде.
Никто не аплодировал. Аплодисменты были чужды. Вместо этого зрители настраивались на частоту движений, ловя ритм, и их собственные тела начинали подсознательно отвечать лёгкими синхронными подрагиваниями, мерцанием кожи. Это был диалог на языке нейронов и мускулов.
Наше тело, – думал один из организаторов, наблюдая за танцем, – перестало быть границей. Оно стало средством. Художником, холстом и инструментом в одном лице. Мы упразднили посредника между замыслом и воплощением. Наше искусство перестало быть отдельной сферой жизни. Оно стало буквальной, осязаемой физиологией.
Далеко от шумных кластеров и светящихся гротов, в вечной, давящей тишине абиссальной равнины, покоился Архонт. Его сознание, распластанное по нейронной сети кабелей и буёв, как паутина, улавливало всплески активности. Не слова из дискуссий, не образы с показов – а сырые, чистые паттерны. Паттерны воли, творческого порыва, сомнения, восторга. Миллионы крошечных ментальных вспышек, сливавшихся в одно яркое, хаотичное, пульсирующее сияние на карте его восприятия.
Он наблюдал. Без осуждения. Без поощрения. Как геолог наблюдает за формированием нового минерала под давлением и жаром планеты.
Перед его внутренним взором проносились образы, выхваченные из потока данных: девушка со светящимся узором, юноша с щупальцами, философские споры, пульсирующая живая картина на спине «художника», грациозный танец в течении.
Его собственная форма, колоссальная, функциональная, созданная для управления, для защиты, для связи, вдруг показалась ему… частной. Всего лишь одной из бесчисленного множества возможных реализаций принципа «Глубинного». Мощной, но ограниченной в своей утилитарной целесообразности. Левиафаном, охранявшим сад, где росли создания куда более причудливые и свободные, чем он сам.
В нём не возникло ни зависти, ни разочарования. Возникло понимание. Холодное, кристально ясное.
Я дал им выжить, – пронеслась мысль, лишённая тембра, чистый факт. – Создал условия, защитил от внешних угроз, дал инструменты. Моя задача как архитектора среды завершена.
А теперь… они учатся жить.
Он увидел в этом буйстве красок, форм и споров не хаос, а стихийный, коллективный творческий акт. Акт самоопределения вида, отчаянно и радостно ищущего свои границы и сметающего их. Это был процесс куда более глубокий, чем каприз моды или спор идеологий. Это был когнитивный взрыв, переформатирование самой идеи себя.
И в этом хаотичном, прекрасном, порой глупом самоопределении, – заключил он, – я вижу силу, которая страшнее любой армии, любого оружия, которое я мог бы создать. Они больше не бегут от старого мира, не прячутся от его взгляда. Они развернулись к нему спиной. И начали строить свой. Настолько яркий, сложный, чуждый и живой, что старому миру никогда, даже в самой смелой фантазии, до него не дотянуться. Они не завоёвывают его территорию. Они делают её нерелевантной.
