Текст книги "Архонт (СИ)"
Автор книги: Салават Булякаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 13. Урожай Камня
Годы Великого Отлива изменили всё. Линии на картах, если бы кто-то ещё составлял такие карты, за это время почти не сдвинулись. Война вязла в одной и той же колее: партизанские удары «Глубинных» из морских теней и методичные, тупые бомбёжки пустых квадратов океана дирижаблями «сухих». Но если на фронте царил застой, то внутри крепости цивилизации произошла тихая революция. Её первыми солдатами стали те, кто не знал иного мира.
«Дети Рассвета» вступали в юность.
Они были красивы. Это бросалось в глаза даже на фоне всеобщей серости и упадка. Их кожа, лишённая дефектов, которые десятилетия плохого питания и стресса оставили на их родителях, казалась фарфоровой. Их позы были безупречно прямыми, движения – экономичными и точными. Они не болели. Простуды, кишечные инфекции, сезонные аллергии – все эти бичи «естественного» населения прошли мимо них. Их иммунная система, перепрограммированная катализаторами «Рассвета», была непроницаемой стеной. Врачи в клиниках для элиты лишь разводили руками, изучая их анализы: идеальные показатели, эталонный гомеостаз.
Они учились. Вернее, не учились, а впитывали. Старые педагоги, чьи методы были рассчитаны на усталое внимание и ограниченные возможности обычных детей, оказывались бесполезны. Молодому «Ребёнку Рассвета» было достаточно один раз увидеть схему парового двигателя или алгоритм базовой логики, чтобы не просто воспроизвести её, а предложить три варианта оптимизации. Их память была феноменальной, ассоциативные связи – молниеносными. На экранах пропагандистских роликов они решали сложные уравнения или собирали разобранные механизмы с закрытыми глазами, под восторженные закадровые комментарии: «Будущее мыслит! Будущее творит!»
И они были преданы. Не с пламенным фанатизмом первых дней войны, а с холодной, кристальной ясностью. Идея превосходства была для них не лозунгом, а аксиомой, такой же неоспоримой, как закон тяготения. Их воспитывали в атмосфере культа: они были избранными, новым витком, солью земли, призванной спасти цивилизацию от водного хаоса. Они смотрели на своих «естественных» сверстников – медлительных, эмоциональных, подверженных болезням – не со злобой, а с лёгким, беззлобным недоумением, как на устаревшую, но пока ещё полезную модель. Они знали своё место – на вершине. И были готовы занять его.
Но за парадными фасадами школ для одарённых и в стерильных кабинетах военных психологов копилась иная информация. Она стекалась в закрытые отчёты, помеченные грифом «Только для командования» или «Для служебного пользования – отдел психиатрического контроля».
Доктор Лайамс, главный психолог программы адаптации юношеского контингента «Рассвета», проводил очередное стандартное интервью. Перед ним сидел юноша лет тринадцати, эталонный представитель своей когорты: прямой взгляд, безупречная форма, короткие, точные ответы.
– Расскажите о ваших отношениях в учебной группе. Есть ли друзья, товарищи по интересам?
– Коллектив функционирует с эффективностью 94%. Коэффициент синергии высок. Конфликты нерелевантны для выполнения поставленных задач, – голос был ровным, как линия горизонта на безветренном море.
– Это не совсем то, о чём я спрашиваю. Есть ли кто-то, с кем вам просто… приятно проводить время? С кем вы делитесь личными мыслями?
Юноша на секунду задумался, как бы сверяясь с внутренней базой данных.
– Функция «эмоциональная разрядка через вербальную коммуникацию» не является приоритетной в текущем модуле обучения. Социальные связи оцениваются по параметрам полезности для общего результата.
Лайамс сделал пометку в протоколе: «Низкая эмоциональная привязанность. Восприятие межличностных отношений сугубо утилитарное». Таких пометок в его папке были сотни.
В другом отчёте, от учителя истории, значилось: «Стереотипность мышления. Неспособность к нестандартной интерпретации событий вне заданной парадигмы. На вопрос «Какие альтернативные решения могли быть у командования в битве при…» – ответ: «Альтернативы не были просчитаны как оптимальные, следовательно, они нерелевантны». Они мыслили шаблонами, жёсткими схемами, в которые не вмещалась случайность, иррациональный поступок, трагическая ошибка или блестящая импровизация. История для них была не драмой, а набором данных для извлечения правильных (то есть победных) алгоритмов.
А в самом сокровенном, медицинском блоке данных зрела самая тревожная аномалия. Речь шла не о болезнях – их не было. Речь шла о странных, не укладывающихся в график «сбоях» в половом созревании. Физиологически всё было в норме, даже идеально. Но там, где у обычных подростков бушевали гормоны, рождалась неуклюжая нежность, вспыхивала первая влюблённость или, наоборот, агрессивное самоутверждение, у «Детей Рассвета» царила… тишина. Холодная, управляемая рассудочность. Отношения между юношами и девушками, если их можно было так назвать, напоминали скорее процесс кадрового отбора или заключение стратегического альянса. В отчётах психиатров мелькали осторожные формулировки: «Сниженный эмоциональный фон в сфере межполового взаимодействия», «Приоритет рациональных критериев при выборе партнёра», «Заторможенность психосексуального развития при нормальных физиологических показателях».
Один из самых проницательных (и потому быстро отстранённых от работы) врачей написал в своём заключении, ставшем потом одним из ключевых документов в деле о провале: «Создаётся впечатление, что сложная, энергозатратная и „неэффективная“ с точки зрения немедленного выживания индивида эмоционально-гормональная система была… упрощена. Оптимизирована. Её хаотичные, творческие, но рискованные функции подавлены в угоду стабильности, предсказуемости и полной управляемости. Мы получили идеального солдата и технократа. Но заплатили за это той самой искрой, которая заставляет вид бороться, творить, ошибаться и, в конечном счёте – продолжать себя во времени. Мы, возможно, создали биологический тупик. Не в теле, а в душе.»
Эти строки легли на стол высшему командованию. И были немедленно засекречены. Ибо признать их – значило признать, что «Геном Победы» мог принести не вечное превосходство, а вечное одиночество.
Брак Лейтенанта Кейрона и Старшего кадета Элизы был событием не личным, а государственным. Их союз транслировался по внутренним сетям главных анклавов как образцовый акт: два идеальных продукта «Рассвета», два патриота, чьи безупречные генетические профили, согласно логике программы, должны были дать старт новому, ещё более совершенному поколению. Церемония прошла в Зале Славы Цитадели, под знамёнами и портретами основателей. Они обменялись клятвами, звучавшими как пункты военного устава: «Служить идее, укреплять род, вести цивилизацию к победе». Их лица, красивые и спокойные, были обращены не друг к другу, а к камерам. После этого им выделили комнату в специальном жилом блоке для перспективных пар «Рассвета» и начали ежемесячно отправлять на медицинский осмотр.
Прошел год. Отчёты из медицинского центра оставались неизменно положительными: «Физиологические показатели в норме. Репродуктивная система без патологий. Рекомендовано продолжение попыток».
Прошел второй год. В отчётах появилась первая, осторожная пометка: «Этиология отсутствия зачатия требует дополнительного изучения. Стресс-факторы не выявлены».
На третий год тишина из медицинских кабинетов начала приобретать иной оттенок. Лейтенант Кейрон и его супруга проходили всё более изощрённые тесты. Им измеряли гормональные фоны с часовыми интервалами, изучали клеточный материал с нанометровой точностью, проводили психосоматические сеансы.
– Возможно, это вопрос психологической адаптации к новой социальной роли, – предположил один из врачей на закрытом консилиуме, не глядя в глаза коллегам. – Программа «Рассвет»… она фокусировалась на когнитивных и физических аспектах. Эмоционально-волевая сфера, особенно в таких тонких вопросах…
– Не предлагайте мне ересь о «недостатке любви», доктор, – холодно оборвал его офицер из курирующего комитета. – Мы создали совершенный механизм. Механизмы не страдают от отсутствия чувств. Ищите сбой в системе. Техническую неполадку.
Техническую неполадку искали. Её не находили. Анализы были безупречны. Тела – здоровы. Но зачатия не происходило. В конце третьего года в личном деле пары появилась первая, сухая и страшная запись, доступная лишь высшему кругу: «Диагноз: идиопатическое бесплодие. Причины: не установлены. Рекомендации: продолжить наблюдение. Прогноз: сомнительный».
Для высшего командования, однако, это оставалось единичным, пусть и досадным, случаем. Статистическая погрешность. Аномалия в безупречной системе, которую следовало изучить и устранить. Научный руководитель «Проекта Феникс», та самая доктор Реннер, лично заверила совет: «Отдельный сбой не отменяет закона. Возможно, несовместимость конкретных модифицированных профилей. Требуется расширенная выборка».
Расширенная выборка уже формировалась. По плану программы, другие «пары Рассвета», чьи браки также были санкционированы государством, вступали в тот же самый этап – планового деторождения. Система работала, как часы.
Затем пришло известие о второй паре. Капитан Дженова и Лейтенант-инженер Рей. Год – ничего. Два года – тишина. Их медицинские карты начали зеркально повторять историю Кейрона и Элизы: безупречные анализы, углублённые исследования, растущее недоумение в глазах врачей.
Тревога, до этого тлеющая в узких кругах специалистов, вспыхнула ярче. На совещание в бункере вызвали доктора Реннер. Её лицо, прежде источавшее фанатичную уверенность, было жёстким, как камень.
– Два случая – это ещё не закономерность, – заявила она, но в её голосе впервые прозвучала не уверенность, а воля к этой уверенности. – Мы имеем дело со сложной многофакторной системой. Необходимо исключить внешние воздействия: питание, радиационный фон, возможные скрытые инфекции…
– Исключаем, – сухо прервал её генерал из службы безопасности. – Они живут в стерильных блоках, питаются по спецпайку, их мониторят лучше, чем реакторы. Что дальше, доктор?
Тем временем пришёл третий отчёт. Потом четвёртый. К концу пятого года с начала программы планового воспроизводства «Детей Рассвета» таких отчётов набрались тысячи. Тысячи идеальных пар. Тысячи пар, прошедших все проверки. Тысячи пар, которые не могли сделать одного-единственного, биологически естественного шага.
Жестокий вердикт был вынесен не судьёй, а совокупностью тысяч страниц отчётов, слившихся в один неопровержимый, математически выверенный вывод. Проект «Урожай» завершился. Его итог был оглашён в самом сердце Цитадели, в том самом Зале Совета Национальной Безопасности, где пятнадцать лет назад родилась идея «Рассвета». Воздух здесь был спёртым, как в склепе, несмотря на работу фильтров.
Председательствовал Верховный Координатор. Его лицо, обычно являвшее собой образец стальной выдержки, казалось высеченным из пепельного камня. По периметру стола сидели высшие генералы, члены Научного Совета и начальник службы безопасности – люди, чьи подписи под приказами определяли судьбу миллионов. Не было ни прессы, ни протоколистов. Только охрана за дверью и система глушения, издававшая едва слышный, назойливый гул.
Доктор Элис Реннер поднялась для доклада. Она не смотрела в глаза собравшимся. Её взгляд был прикован к стене, где мерцала проекция итогового графика – две кривые. Первая, зелёная, уверенно росла вверх, демонстрируя физическое и когнитивное превосходство «Детей Рассвета» над базовой популяцией. Вторая, красная, представляла собой идеальную, абсолютную прямую, лежащую на нулевой отметке. Кривая репродуктивной жизнеспособности.
– Совокупный анализ данных по когорте из семисот восьмидесяти трёх пар «Рассвета» репродуктивного возраста позволяет сформулировать окончательный вывод, – её голос был безжизненным, как голос синтезатора, зачитывающего некролог. – Коэффициент успешного зачатия составляет ноль процентов. Погрешность – статистически незначима. Мы имеем дело не с аномалией, а с системным, запрограммированным свойством.
В зале воцарилась мёртвая тишина, которую нарушил лишь лёгкий скрип кресла генерала.
– Свойством? – прошипел он. – Вы называете вырождение целого поколения «свойством»?
– Я называю это логическим следствием внедрённых модификаций, – поправила Реннер, и в её тоне прозвучала ледяная горечь учёного, вынужденного констатировать крашение своей модели. – «Геном Победы» был оптимизирован по принципу максимальной эффективности индивида в условиях хронического стресса и ограниченных ресурсов. В эту оптимизацию, как в расходную статью, попали все функции, не способствующие немедленному личному выживанию или выполнению боевой задачи.
Она переключила слайд. На экране возникла схематичная модель ДНК, где ключевые участки были подсвечены алым.
– Сложнейший механизм генетической рекомбинации – основа разнообразия и эволюционной пластичности вида – был сочтён «избыточным», энергозатратным и порождающим нежелательную изменчивость. Он был… упрощён. Фактически, выключен. Тело «Ребёнка Рассвета» видит в создании принципиально нового генетического кода не цель, а угрозу собственной стабильности. Оно производит гаметы, которые являются почти точными копиями собственных клеток. Они не способны к настоящему слиянию и зарождению новой жизни. Индивид совершенен. Вид – в тупике.
Слово «тупик» прозвучало как приговор, высеченный на граните.
– Откатить изменения? – Реннер горько усмехнулась, отвечая на немой вопрос в глазах Координатора. – Нет. Процедура «Рассвета» не была редактированием. Она была перепрошивкой базового биологического протокола. ДНК прошедших через неё не просто изменена – она искорежена новыми, искусственными регуляторными каскадами. Попытка «вернуть как было» приведёт не к исцелению, а к мгновенному коллапсу на клеточном уровне. Это необратимо.
Генерал службы безопасности, человек с лицом бульдога, медленно произнёс:
– Давайте проясним окончательно, доктор. Если я правильно понимаю ваш… доклад. Все, кто прошёл процедуру «Рассвета» – а это, на минуту, почти всё молодое поколение в анклавах первого уровня – не могут иметь детей. Вообще.
– Это так, – кивнула Реннер.
– А их потенциальные дети, эти самые «улучшенные», о которых нам прожужжали все уши, – они также не смогут иметь потомства?
– Они являются логическим продолжением программы. Их репродуктивная система сформирована на основе тех же принципов. Они стерильны от рождения. Биологический тупик абсолютен и наследуем. Если точнее – он и есть это наследие.
Верховный Координатор закрыл глаза. Казалось, он на секунду задремал. Но когда он вновь открыл их, в глубине провалившихся орбит горел холодный, безупречный свет осознания.
– Таким образом, – его голос был тих, но каждое слово падало, как гиря. – Цивилизация, которая должна была победить, обречена на вымирание. Наши дети – последние. Мы своими руками, во имя победы, уничтожили само будущее нашего вида.
Это не было вопросом. Это был приговор, вынесенный ими самим себе. В этой фразе заключалась вся чудовищная ирония их пути: они так боялись, что «Глубинные» отнимут у них мир, что отняли мир у своих собственных потомков. Наступила тишина, более страшная, чем любой взрыв. Они сидели в комнате, полной могущества, и осознавали себя правителями гибнущего корабля, который сами же и протаранили об скалу собственного высокомерия.
Информацию такого калибра невозможно было удержать за стальными дверями бункеров. Её не «утекли» – она просочилась, как радиация сквозь бетон, в виде обрывочных фраз, украденных отчётов, перешёптываний в стерильных коридорах лабораторий и в уборных казарм для элитного контингента. Слухи рождались в самой сердцевине системы, а потому были чудовищно правдоподобны.
Сначала это были шёпоты в столовых «Детей Рассвета»:
– Слышал, у пары из третьего блока опять ничего…
– Говорят, в медико-генетическом отделе аврал. Всех перепроверяют.
– Мне отец сказал… он в комитете снабжения… что заказали партию каких-то новых, суперсильных катализаторов. Для… исправления.
Потом в закрытых сетях для высокопоставленных детей стали появляться странные, быстро удаляемые посты с намёками: «Что, если наша сила – это билет в один конец?» или «Они продали нам вечность в обмен на завтра». Цензура работала на износ, вырезая целые ветки обсуждений, но метастазы паники уже проникли в самое сознание нового поколения.
Настоящий взрыв произошёл, когда один из молодых биотехников, сын члена Научного Совета, получив доступ к части сводок «Урожая», не выдержал. Он не стал делать широкой рассылки. Он пришёл в общий зал своего учебного центра, встал перед своими – такими же идеальными, такими же обречёнными – сверстниками и, глядя им в глаза, сказал то, что все уже подозревали:
– Нас обманули. Нас сделали не победителями. Нас сделали последними. У нас не будет детей. Никогда. Наш род заканчивается на нас.
Его скрутила охрана через тридцать секунд. Но эти тридцать секунд переломили хребет мифу. Слово было произнесено вслух. Оно висело в воздухе, осязаемое, как запах гари. Идеальная дисциплина «Детей Рассвета», державшаяся на вере в свою избранность, дала первую трещину.
Начались волнения. Не бунт с баррикадами – для этого поколения такие формы протеста были слишком иррациональны и «неэффективны». Это было тихое, леденящее кровь неповиновение. Отказы от выполнения плановых заданий, мотивированные «потерей стратегической перспективы». Групповые просьбы о встрече с командованием, на которых молодые люди и девушки с каменными лицами задавали один и тот же вопрос: «Правда ли, что мы – биологический тупик?». Массовые случаи психосоматических расстройств у прежде не болевших: внезапные потери сознания, мутизм, приступы тремора – как будто тело, узнав о своей генетической бессмысленности, начало отключаться.
Они чувствовали себя не просто обманутыми. Они чувствовали себя инструментами, которые использовали и выбросили. Весь их жизненный путь – тренировки, учеба, аскетизм, вера в миссию – рухнул в одно мгновение, обнажив чудовищную пустоту. Они были созданы для вечности, а оказались одноразовыми.
В их среде поползли новые, уже откровенно еретические мысли, передаваемые шёпотом или через защищённые каналы: «Если наше будущее – это ничто, то зачем их настоящее?», «Они испугались хаоса жизни и создали нас – живые памятники своему страху. Но памятники не продолжают род», «Мы – не эволюция. Мы – надгробие. Надгробие для Homo Sapiens».
Это была не ярость, а экзистенциальная агония целого поколения, увидевшего пропасть под ногами. Они были идеальными солдатами умирающей цивилизации. И это знание разъедало их железную дисциплину изнутри, превращая в холодную, беспощадную и безнадёжную решимость. Они ещё не знали, что с ней делать. Но тишина, воцарившаяся в их рядах, была страшнее любого крика. Это была тишина обречённых, которые начали медленно, неотвратимо поворачивать взгляд от врага внешнего – к тем, кто сотворил их такими.
Информация о катаклизме, поразившем цивилизацию «сухих», достигла Архонта не как триумфальный сигнал, а как сложный, диссонирующий аккорд в бесконечном потоке данных, который был его сознанием. Он не взламывал их шифры – они были для него прозрачны, как тонкая плёнка нефти на воде. Радиопереговоры, полные сдержанной паники; зашифрованные донесения с фронтов внутренней безопасности; судорожные, противоречивые приказы, отменяющие сами себя. Всё это складывалось в ясную, однозначную картину.
Они проиграли. Не ему, не океану. Они проиграли сами себе.
Видение, возникавшее в его беспредельном разуме, было лишённым злорадства. Перед ним не стоял образ поверженного врага. Перед ним, с кристальной, мучительной чёткостью, встал образ тех самых элитных котят.
Память, вечная и неизменная, услужливо подсказала детали из другой жизни: запах дешёвого освежителя в подъезде хрущёвки, плаксивый голос соседки: «…и всё чихает, МарьИванна, и глазки гноятся, а корм самый дорогой, породистый же…». Тогда это был лишь фон, раздражающий шум человеческой глупости. Теперь же эта картина обрела масштаб космической трагедии.
«Дети Рассвета» были именно такими котятами. Прекрасными, с идеальной шёрсткой и родословной, выведенными в стерильных условиях для выставок и ласк. Их совершенство было хрупким, купленным ценой утраты всего, что делает живое существо – жизнеспособным. Они не умели охотиться на крыс в подвале. Не знали, как найти воду в жару. Их иммунитет пасовал перед уличной грязью. Они были созданы для выставочного стенда, а не для мира.
Так и эти дети. Их геном был шедевром селекции, идеально оптимизированным для параметров искусственной, контролируемой среды цитадели. Но он оказался беспомощен перед главным вызовом природы – необходимостью продолжать себя. Они были лишены того самого «генетического хаоса», той священной случайности и избыточности, которая позволяла виду ошибаться, мутировать, приспосабливаться и выживать в меняющемся мире. Они были идеальными машинами для войны, которая сама по себе стала бессмысленной. И они были последними в своём роду.
Глубочайшая печаль, волна которой прокатилась по его распределённому сознанию, была не состраданием. Она была печалью учёного, наблюдающего крах грандиозного, но изначально порочного эксперимента. Печалью того, кто слишком поздно осознал, что его собственный путь когда-то балансировал на той же грани.
Я верил в силу, которую можно контролировать. Я строил новую жизнь, как инженер строит машину – с чертежами, расчётами, чёткой целью. Я смотрел на океан и видел в нём стройматериал для утопии. Я был таким же селекционером, как и они. Только моим материалом были не гены, а сознание, воля, мечта.
Его ошибка была иного порядка, но корень был тот же – высокомерная вера в то, что можно обойти древние, слепые и жестокие законы жизни, подменив их разумным замыслом. Он хотел создать цивилизацию «Глубинных» – гармоничную, разумную, свободную. И он создал её, но путь к этому был вымощен манипуляциями, обманом, кражей и холодной стратегией. Он создал не просто новый вид. Он создал народ-мстителя, чья душа была отравлена горем и ненавистью, народ, для которого война стала естественным состоянием. Он вывел свою породу. И его «котята», Ами и её воины, теперь охотились в тёмной воде, утратив ту самую мечту о гармонии, ради которой всё начиналось.
Наблюдая за агонией «сухих», он видел не победу, а зеркало. Зеркало, в котором отражалась его собственная, давняя трагедия: слепая вера в силу без мудрости, в форму без понимания сути. И теперь два вида, два этих «идеальных» творения рукотворной эволюции, шли к своему концу: одни – осознав свою биологическую бессмысленность, другие – утратив изначальный смысл своего существования, сведя его к вечной войне.
Он не испытывал торжества. Он испытывал тяжесть этой вселенской иронии, тихой и беспощадной, как давление в самой глубокой впадине. Жизнь, в своём слепом стремлении быть, всегда находила обходные пути, мутировала, выживала. А они, наделённые разумом, обрекли себя на вымирание, попытавшись эту жизнь улучшить.
***
Зал заседаний Общенационального Совета Безопасности напоминал склеп, высеченный в сердце горы. Сюда не доносились ни звуки войны, ни приглушённый ропот цитадели. Толщина бетона и свинца гарантировала абсолютную изоляцию. Воздух, циркулировавший по замкнутому контуру, пах озоном и сталью. За длинным полированным столом из тёмного дерева, свидетелем когда-то иных, более торжественных совещаний, сидели десять человек. Десять людей, в чьих руках всё ещё находилась формальная власть над тем, что осталось от цивилизации «сухих». Их лица были пепельными масками, на которых читалось лишь истощение и какая-то новая, ледяная решимость. Трибуны для прессы пустовали. Протоколист с выключенным планшетом сидел у стены, не поднимая глаз.
Верховный Координатор открыл заседание не словами, а жестом. Он кивнул начальнику службы безопасности. Тот встал и, не говоря ни слова, лично проверил блокираторы частот, затем запер массивную дверь на физический ключ, который после щелчка замка положил перед собой на стол. Ритуал был красноречивее любых вступительных речей: то, что будет сказано сейчас, не должно было выйти за эти стены никогда.
– Отчёты изучены, – начал Координатор. Его голос был низким, лишённым интонаций. – Выводы медицинской комиссии, данные программы «Урожай», прогнозы демографов – всё сходится в одной точке. Программа «Рассвет» не просто потерпела неудачу. Она подписала смертный приговор нашему биологическому виду в его нынешнем, «улучшенном» виде. Поколение «Детей Рассвета» – последнее. Их дети, если бы они могли их иметь, были бы такими же. Через восемьдесят, от силы сто лет, на Земле не останется ни одного носителя «Генома Победы».
В зале не было ни вздохов, ни стонов. Шок уже прошёл. Оставалась лишь голая, невыносимая констатация факта, которую они пережевали в одиночку, а теперь должны были выплюнуть на общий стол.
– Возможности исправить положение? – спросил пожилой генерал, но в его вопросе не было надежды. Это был ритуальный вопрос, необходимый для протокола, которого не будет.
– Нулевые, – ответил голос из динамика. На экране возникло бледное, осунувшееся лицо доктора Элис Реннер. Она находилась в изолированной лаборатории. – Редактирование невозможно. Создание жизнеспособных гибридов с остатками естественной популяции – теоретически возможно, но потребует десятилетий, которых у нас нет, и даст биологически нестабильный результат. Мы исчерпали эволюционный ресурс. Наш вид завершил свой путь.
Наступила тяжёлая пауза. Координатор обвёл взглядом стол.
– Таким образом, мы должны принять как данность: наше будущее, как вида Homo Sapiens Terrestris, прервано. Мы – последние стражи угасающего огня. Вопрос теперь стоит не о победе или поражении. Вопрос стоит о наследии. О том, что останется на этой планете после нас.
Именно здесь, в этих словах, и родилась та самая, чудовищная в своей простоте логика. Она витала в воздухе с момента первого диагноза, но сейчас её наконец озвучили.
– Если наш вид обречён, – медленно, отчеканивая каждое слово, произнёс начальник генштаба, человек, чьи карты всегда были картами наступления, – то их вид не должен унаследовать Землю.
Фраза повисла в стерильном воздухе. В ней не было гнева. Не было даже ненависти. Была холодная, почти математическая справедливость. Логика выжженной земли, применённая не к полю боя, а ко всей планете.
– Мы не можем допустить, – продолжил другой, глава идеологического комитета, чьи глаза горели фанатичным огнём последней истины, – чтобы морская чума, эти мутанты, эти… искажения жизни, праздновали триумф на наших могилах. Чтобы они плодились в наших опустевших городах, чтобы их щупальца обвиняли памятники нашей цивилизации. Если суждено умереть последним людям, то мы умрём, зная, что очистили планету от скверны, которая нас убивала. Мы оставим им не наследство. Мы оставим им пустыню. Тишину.
Слово «тишина» прозвучало как название приговора. Оно было многозначным: тишина после смерти их вида, тишина, которую они намерены принести в океан, тишина как абсолютный конец истории противостояния.
– Это не война на уничтожение, – подытожил Верховный Координатор, и в его глазах отразилась вся безумная тяжесть этого решения. – Это акт последней гигиены. Санитарная обработка планеты. Если мы не можем жить здесь, то и они не будут. Никто не будет. На этом закончится наш конфликт. И закончится наша эпоха.
Никто не возразил. Не было моральных дискуссий, угрызений совести. Их совесть умерла вместе с будущем их детей. Осталась лишь миссия – миссия могильщиков, решивших похоронить вместе с собой всё, что они считали неправильным, чужим, враждебным. Это был апофеоз их идеологии: если нельзя победить, можно стереть игровое поле. Логика была безупречна, как стерильный скальпель, и так же смертоносна.
***
После того как чудовищная преамбула была принята как аксиома, разговор перешёл в практическую плоскость. Теперь это был не совет, а техническое совещание по реализации приговора.
– Обычное военное решение неприменимо, – доложил начальник научного отдела вооружений. – Мы не можем «выжечь» океан в глобальном масштабе. Наши ресурсы исчерпаны. Атомное оружие, даже если бы мы решились его применить, лишь загрязнит среду, но не гарантирует тотального уничтожения их рассеянной, глубоководной биомассы. Нужно оружие другого порядка. Избирательное. Неотвратимое. И тихое.
Именно тогда и был представлен проект, носивший рабочее название «Тишина». Его куратор, доктор Вейланд – бывший коллега Реннер, ушедший в гораздо более тёмные области биологии, – вышел на связь с заэкраненного терминала. Его лицо было скрыто цифровым шумом, голос искажён.
– Мы исходили из их главной силы и их главной уязвимости, – начал он. – Их сила – в изменчивости, в симбиозе с океаном на клеточном уровне. Их уязвимость… в сложности. Они не просто животные. Они разумны. Их цивилизация, их координация, их война – всё это держится на высокоорганизованной нейронной сети, куда более сложной, чем у любого земного существа. Эта сеть – их слабое место.
Он вывел на экран схему, основанную на украденных и добытых в боях биоматериалах «Глубинных»: визуализацию их нервной системы, синаптические связи, модели биоэлектрической активности.
– Мы не станем убивать их тела. Тела слишком живучи, слишком изменчивы. Мы ударим по разуму. Проект «Тишина» – это создание биологического агента, вирусного вектора, задача которого – избирательное разрушение сложных нейронных структур головного мозга. Агент будет безвреден для простых форм жизни, для рыб, для млекопитающих. Он будет нацелен на специфические белковые маркеры, уникальные для их изменённой, высокоспециализированной нервной ткани.
В зале воцарилась напряжённая тишина.
– Механизм? – коротко спросил Координатор.
– Агент внедряется в клетку и запускает каскад апоптоза – запрограммированной клеточной смерти – исключительно в нейронах определённого типа. Процесс не мгновенный. Он займёт от нескольких часов до суток. Сначала пострадают высшие функции: речь, самосознание, память, способность к сложной координации. Жертва превратится в… биологический автомат. Затем, по мере распространения агента по нервной системе, откажут базовые функции. Дыхательный центр, сердцебиение. Исход один. Но главное – первая стадия. Они потеряют разум. Станут пустыми оболочками, бродящими в воде. Перестанут быть цивилизацией. Перестанут быть угрозой. Станут просто… мясом.
