Текст книги "Песни над облаками"

Автор книги: Розмари Полок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 6

Синьор Галлео оказался человеком невысоким и по первому впечатлению совершенно незначительным. Но только до того момента, как Канди обратила внимание на магнетизм его блестящих темных глаз и сполна почувствовала на себе эффект его безграничной динамической энергии. Через полчаса пребывания в его Компании у девушки создалось ощущение, будто ее подхватило ураганом, и это чувство бесспорно ее потрясло.

Он сразу же заявил, что хочет услышать ее пение, и Канди едва дали время понять то ли она нервничает, то ли нет, как уже унесли ее пальто и перчатки, а аккомпаниатор начал играть ее любимую «Caro Nome».

Канди спела хорошо. Она это знала, хотя и не могла понять, почему, а когда закончила, удовольствие маэстро было очевидным. Несколько секунд он молчал, затем подошел к ней и сжал ее руки в своих.

– Мой друг, Джакомо Маруга, не солгал мне, – заявил он. – У вас талант, синьорина. Пока это еще маленький талант… очень маленький, крошечный талант! Но если вы будете усердно работать и вложите в работу свое сердце, он вырастет… Дайте мне взглянуть на вас, пожалуйста… – Он отступил назад и критически принялся рассматривать девушку. – Для cantante [9]9
  Профессиональная певица (ит.).


[Закрыть]вы слишком хрупкая и худая. И выглядите не слишком крепкой. Вы достаточно сильны для такой жизни?

– Я вполне здорова, – спокойно ответила Канди. – И достаточно крепкая.

– Bene, bene [10]10
  Хорошо (ит.).


[Закрыть]. Тогда завтра начинаем работать. – Но что-то в ее лице, казалось, по-прежнему беспокоило его, и, когда аккомпаниатор был отпущен, синьор Галлео задумчиво провел рукой по редеющим черным волосам и вновь бросил на девушку проницательный взгляд. – Вы, конечно, знакомы с сюжетом оперы «La Traviata»?

– Да, конечно.

– Как вы знаете, это любовная история… печальная и трагическая. Исполняя партию Виолетты, вы должны вложить все, что имеете, в ваш голос, чтобы заставить публику почувствовать силу и трагизм ее любви, иначе ваше исполнение будет бессодержательным. – Он сделал паузу, переводя дыхание, и развел руками. – На сцене вы всегда должны помнить, что это поете не вы, а другая женщина… женщина, которую вы всего лишь изображаете. Музыка очень важна… это почти все… но музыка будет мертва, если вы этого не поймете. Вы должны очень постараться понять и пережить все то, что, предположительно, чувствовала эта женщина: радость, страдание, злость, облегчение, скуку, удовлетворенность… любовь, наконец! И любовь, возможно, самое главное из всего. Но… – Он вновь на мгновение замолчал, слегка побарабанив коротким коричневатым пальцем по крышке рояля. – Но в вашей собственной жизни, синьорина, по крайней мере, в этот момент, не должно быть и мысли о любви. Как я уже вам сказал, все ваше сердце должно быть в вашем пении. Вы, можно заметить, были несчастны, но все это, я полагаю, почти закончилось. Забудьтесь в музыке, синьорина Уэллс, забудьте все остальное… на время, если не навсегда. Яркий артист не может быть ординарной личностью, помните это!

Канди ничего не ответила, а он прошел к широкому окну, поманив ее за собой. Из окна открывался панорамный вид на город, вид настолько потрясающий, что у девушки слегка перехватило дыхание, когда она его увидела.

– Рим – великий город, no е vero [11]11
  Не правда ли? (ит.)


[Закрыть]? Однажды, если, конечно, будете усердно трудиться, вы станете прекрасной певицей, которой, думаю, вполне можете стать, и тогда весь этот великий город внизу будет у ваших ног. И не только этот город, но и множество других городов по всей Италии, по всему миру!

– Я хочу работать, – сказала Канди, не отрывая взгляда от улиц Рима. – Не потому, что думаю стать знаменитой… – Она очаровательно улыбнулась, заставив итальянца смягчиться и улыбнуться в ответ. – Просто потому… – Голос ее замер, и затем она резко закончила: – Я хочу работать больше всего на свете.

Выйдя из элегантного помещения синьора Галлео, Канди слегка прищурилась в неожиданно ярком зимнем солнце и сразу же решила – прежде всего, нужно купить солнечные очки. Минуты две она в нерешительности постояла на пороге дома, размышляя, в каком направлении пойти. Канди приехала сюда на такси, доставившем ее прямо до дверей синьора Галлео, а Катерины Марчетти с ней не было… Внезапно мужской голос произнес ее имя, и девушка вздрогнула.

– Mi displace… [12]12
  Мне жаль (ит.).


[Закрыть]Я очень сожалею.

Владелец голоса теперь стоял перед ней на тротуаре. Это был граф ди Лукка. Он только что вышел из дорогого обтекаемого низкого белого «форда», припаркованного у обочины. В прекрасно сшитом сером костюме и безукоризненной рубашке, с гладкими мерцающими под солнцем темными волосами, граф выглядел идеальным образцом потрясающе красивого современного титулованного римлянина. Прежде Канди не замечала, что он так красив, и теперь бесстрастно подумала: почему?

– Я сожалею, – повторил он, – я напугал вас. Катерина попросила меня вас встретить, чтобы вы не заблудились. Но, возможно, вы предпочли бы, чтобы вас не встречали?

Канди улыбнулась ему, слегка прищурившись от яркого солнца.

– Спасибо… Это очень мило с вашей стороны – так обо мне беспокоиться. Но мне не хотелось бы никого обременять. Я легко могу побродить одна, потом сяду на автобус или возьму такси до дома мисс Марчетти.

Он немного поколебался, вероятно размышляя, не предоставить ли ей возможность делать все, что захочется, но затем покачал головой:

– В Риме легко заблудиться. Скажите, куда вы хотели бы отправиться, и я вас туда отвезу.

– О, но я не могу этого сделать, – рассеянно запротестовала Канди. Ей хотелось побродить одной, снять напряжение, которое она чувствовала после сурового утреннего испытания. Путешествие домой по залитым солнцем, переполненным народом улицам позволило бы ей немного расслабиться и почувствовать облегчение. – Я хочу купить очки от солнца, – добавила она, как будто это признание могло склонить графа дать ей свободу.

– Тогда первым делом я отвезу вас в аптеку, где вы сможете выбрать себе очки. – Он держал дверцу машины открытой для нее, и у девушки не осталось выбора, как только залезть внутрь.

Они медленно влились в полуденный трафик, и, отреагировав на нежное солнечное тепло и восхитительный комфорт «форда», Канди постепенно начала расслабляться. Минут через пять она уже входила в отличную аптеку, где улыбчивая итальянка помогла ей выбрать очки от солнца из такого множества различных фасонов, что, вновь оказавшись на улице, Канди почувствовала легкое головокружение. Но очки, которые она приобрела, ей так шли, что не менее четырех представителей мужского пола с интересом обернулись ей вслед, наблюдая за ее продвижением к машине.

Граф не заходил с ней в аптеку, он остался сидеть на водительском месте, продолжая пристально смотреть вперед через ветровое стекло. Заметив девушку, он с учтивой готовностью вышел, чтобы открыть ей дверцу, но не сделал никаких замечаний по поводу только что приобретенных ею очков, и его рассеянный вид внезапно заставил Канди почувствовать себя неловко. Она решила, что граф, вероятно, неожиданно вспомнил о каком-то деле, и поспешно извинилась, что заставила его так долго ждать у аптеки.

– Если у вас нет времени отвезти меня к мисс Марчетти, я вполне могу сделать так, как и намеревалась, – заверила она его. – Если вы оставите меня здесь…

Граф взглянул на нее:

– У меня впереди масса свободного времени, синьорина. – Затем через мгновение добавил: – Ну, если и не совсем так, то, по крайней мере, сегодняшний день я вполне могу посвятить вам. – Машина увеличила скорость, и он бросил взгляд на часы. – Вам доставляет удовольствие горячий шоколад?

Канди немного позабавила постановка вопроса, но она ответила:

– Да, очень большое.

– Тогда я отвезу вас в кафе, где у вас будет возможность увидеть весь Рим, проходящий мимо, и где вы сможете выпить шоколад, достойный своего имени.

Следующие несколько минут они кружили по залитым солнцем, переполненным машинами улицам, затем граф нашел подходящее для парковки место, ловко вклинил в него свой роскошный «форд» и повел Канди через оживленную дорогу к месту, где вопреки тому, что стоял уже ноябрь, на широком тротуаре расположилось несколько белых столиков. Владелец кафе, очевидно хорошо знавший графа, сам помог им устроиться посреди веселой суеты Рима, отодвинув для них стулья, и взглянул на девушку так, будто она была самой восхитительной особой, которую он ждал месяцами. Канди почувствовала облегчение, когда хозяин исчез, удалившись позаботиться о заказанном ими горячем шоколаде.

– Я никогда прежде не видела вот такого кафе на тротуаре… – призналась она итальянцу, севшему рядом с ней.

Теперь граф и сам надел темные очки, которые делали его вид более бесстрастным и невозмутимым, чем прежде, и, когда Канди заговорила, резко взглянул на нее, как будто временно успел забыть о ее присутствии.

– Не видели? – пробормотал он. – Но вам нравится?

– Да. Хотя ощущение довольно странное… сидеть вот так, почти посреди движения… – Будто подтверждая ее слова, всего в нескольких футах от них промчалась «веспа» [13]13
  «Веспа» – марка мотороллера.


[Закрыть], ди Лукка улыбнулся, но ничего не сказал. И через мгновение Канди продолжила: – По-моему, это возбуждает… дает чувство сопричастности… связи со всем, что происходит вокруг.

– И вы находите это в данный момент успокаивающим… – продолжил он. Это была скорее констатация факта, чем вопрос, и на этот раз Канди ничего не ответила. – Погрузиться во что-то, что вас лично не касается, наполнить уши звуками, которые ничего для вас не значат, чтобы не слышать тех, что важны… в этом на самом деле есть иногда огромное успокоение.

Канди смотрела на него с удивлением и легким смущением – неужели он о многом о ней догадывается? Но тут вернулся владелец кафе с шоколадом, и граф отвлекся, оплачивая счет. Когда хозяин ушел, граф улыбнулся ей и посоветовал поторопиться с напитком, пока он еще горячий.

– Я жажду услышать, что вы думаете о нашем cioccolata, – произнес он. – И после этого вы расскажете мне о том, как вам понравилось ваше пение этим утром.

Канди попробовала шоколад и обожгла язык, но, сморгнув слезу, заявила, что напиток восхитителен.

– Правда. Я не знала, что горячий шоколад может быть таким вкусным. В Англии он совсем не такой.

– Это специфика страны. – Ди Лукка пристально смотрел через дорогу на группу американских туристов, столпившихся у ювелирного магазина. – Как вы нашли Лоренцо Галлео?

Канди сделал еще один глоток шоколада и медленно отставила чашку.

– Он был очень добр, – искренне ответила она. – И дал мне уверенность.

– Он должен был. Вы ему понравились?

– Право, не знаю… Возможно… Наверное, понравилась. – Канди немного поколебалась, затем повторила ему все услышанное от синьора Галлео: – Он сказал мне, что я должна очень усердно работать, чего я и сама хочу. И еще сказал… – Она замолчала.

– Да? Что он сказал еще? – Граф по-прежнему наблюдал за американскими туристами, как будто их нескончаемые дебаты, купить или нет сувениры, интересовали его гораздо больше, чем она, и девушка почувствовала внезапное облегчение.

– Сказал, что я должна вложить в работу все сердце… полностью раствориться в ней. Сказал, что если я хочу быть… артисткой, то не должна оставаться ординарным человеческим существом. – Она остановилась, слегка зардевшись, удивляясь тому, что так много всего наговорила. Вложит она или нет свое сердце в работу, это никак не касается графа ди Лукки.

Американские туристы, наконец, удалились, и граф взглянул на нее.

– Прекрасный совет, – заметил он. – Хотите еще шоколада?

– Нет, спасибо. Он был очень вкусный, но мне достаточно.

– Вы не… как это сказать?.. худеете?

Она рассмеялась:

– О нет!

– У меня гора с плеч. Для такой иллюзорной персоны это было бы тревожащим фактором. Вы могли бы совсем исчезнуть. – Полуулыбка заиграла на его губах, он, казалось, внимательно изучал ее из-за темных очков. – Я надеюсь, вы не будете тосковать в Риме по дому?

Канди покачала головой:

– Не думаю.

– Хорошо. – Граф мгновение поколебался. – Вы, конечно, знаете, что ваш друг, Джон Райленд, здесь?

Позже Канди совершенно не помнила, удивилась ли она этому на самом деле. Только лишь заметила, что легкий ветерок, игравший кончиками ее волос и шевеливший складки скатерти, внезапно стал почти ледяным, а оживленная суматоха римской улицы вдруг стала ее раздражать. Силы, казалось, покинули и само солнце, и она поспешно допила остаток шоколада, чтобы хоть что-то делать, ощутив на губах горький привкус.

– Нет, – призналась Канди, – я не знала.

Некоторое время граф молчал, и она чувствовала, как его взгляд проникает ей в самую душу. Затем он пожал плечами:

– Думаю, вы скоро с ним увидитесь.

Вскоре они встали, чтобы ехать дальше, и ди Лукка поинтересовался, не хочет ли она что-то сделать или посмотреть.

– Едва ли стоит сейчас осматривать собор Святого Петра, но мы могли бы отправиться на Piazza di Spagna [14]14
  Площадь Испании (ит)


[Закрыть]. Это здесь недалеко. Там много торговок цветами… – Он замолчал, ожидая, очевидно, от нее выражения энтузиазма. – В ясное зимнее утро нет ничего более приятного.

– Я и так слишком злоупотребила вашим временем…

Канди чувствовала себя ошеломленной, новость о Джоне Райленде имела эффект физического удара. Она едва слышала, о чем говорит человек рядом с ней, но поняла, что он предлагает ей выбор – остаться немного подольше в его компании или вернуться в квартиру Катерины Марчетти, где она будет предоставлена самой себе. И внезапно осознала, что ей совсем не хочется остаться одной. Только не в этот момент.

– Спасибо, – откликнулась Канди. – Мне хотелось бы посмотреть на… на…

– На пьяцца ди Спанья? Я рад.

Граф предложил пройтись пешком и, ведя девушку сквозь толпу, заполнявшую тротуары, указывал по пути на все, что, как ему казалось, могло ее заинтересовать. Ди Лукка был хорошим гидом, и, несмотря на вавилонский галдеж всевозможных звуков вокруг, мешающих ей его слушать, Канди поняла, что он знает свой город очень хорошо. Площадь Испании оказалась старинным сквером, находящимся на возвышенности, к которой вела лестница, и, как сказал ей ее спутник, в девятнадцатом веке была любимым местом почти всех британских и американских художников, стекавшихся в то время в Рим. Он рассказал ей, как они иногда использовали колоритные фигуры торговок цветами в качестве натурщиц, хорошо им платя, чтобы изобразить их в живописных позах среди изобилующего великолепия цветочных корзин или на фоне парящей колокольни церкви Сан-та-Мария Маджоре на вершине лестницы. Граф показал ей дом, где умер Китс [15]15
  Китс, Джон (1795–1820) – английский поэт-романтик. Умер от туберкулеза.


[Закрыть], знаменитый Чайный домик, когда-то утешавший поколения английских изгнанников, изящные корпуса дворцов Ренессанса и стертые булыжники под их ногами, на которых в старину звенели копыта породистых скакунов и грохотали колеса роскошных карет. В восемнадцатом веке, сообщил граф, Piazza di Spagna представляла собой сплошное парковочное место для громоздких экипажей родовитой знати. Канди, вспомнив, что и он сам относится к титулованной римской аристократии, бросила быстрый взгляд на худое, с классически совершенными чертами лицо. Интересно, как много старинной темной души Рима таится за этим закрытым и непроницаемым видом? И тут же поняла, что граф ее о чем-то спрашивает. Оказывается, он интересовался, куда бы она хотела пойти на ленч. Он что, считает своим долгом развлекать ее весь остаток дня? – потрясенно подумала она. Чувствуя, как начинают пылать ее щеки, Канди энергично поблагодарила его за прекрасно проведенное утро.

– Но теперь вы должны предоставить меня самой себе. Мне хотелось бы просто побродить. Ну, я имею в виду… – Она совсем запуталась, ощущая неловкость.

– Вы предпочитаете одиночество? – Его мягкий голос не был ни удивленным, ни обиженным. Он был совершенно невыразительным.

– Нет, конечно, нет! – Канди смахнула волосы с лица – жест, который, она заметила, стал в последнее время нервной привычкой. – Просто думаю, я начинаю вам надоедать.

– Вы вовсе не надоедаете, – серьезно возразил граф. Склонив голову, он внимательно посмотрел на Девушку, и слабая улыбка заиграла на его губах. – Послушайте, синьорина Кандида, вы должны быть честны со мной. Вы хотите побыть одна или вам кажется, что этого хочу я?

Канди обнаружила, что улыбается ему в ответ.

– Нет, – призналась она, – я не хочу остаться одна… особенно сейчас.

– Тогда будьте так добры, проведите этот день со мной.

Он говорил немного капризно, но за его словами ей почудилось что-то невысказанное, возможно скрытое одиночество? Она быстро взглянула на него, но затем мысленно обругала себя за абсурдность идеи. Граф титулован, красив, чрезвычайно богат и, очевидно, не отягощен женой. Его проблема скорее в трудности улучить время для себя. Тем не менее, чувствуя, вероятно, жалость к ней, он, казалось, был искренне озабочен, чтобы она приняла его предложение на ленч, и Канди знала, что не сможет настаивать на отказе, не выставив себя тем самым совершенно невоспитанной особой.

Они вошли в небольшой, но явно первоклассный ресторан, расположившийся в тени собора Святого Петра, который, как пообещал граф, она увидит во всех деталях после ленча, когда почувствует себя готовой к экскурсии. Канди, вопреки почти полному отсутствию аппетита, старательно пыталась составить мнение о прекрасно приготовленных равиоли и телятине по-милански, в то время как ее компаньон проявил себя превосходным знатоком триумфальной и ужасной римской истории, которую она с интересом слушала, несмотря на атакующий барабанные перепонки звон колоколов.

После ленча они прошли через пышную колоннаду Бернини в огромную роскошную базилику и остановились на ее пороге. У Канди перехватило дыхание. В одной капелле священник читал мессу, и журчащие интонации обряда звучали ожившим эхом двухтысячелетней веры. Впереди находился главный алтарь с высоким балдахином из бронзы. Канди показалось, что она тонет в этой красоте и необозримом просторе. Даже воздух, которым она сейчас дышала, был неуловимо наэлектризован, как будто чудо покаяния и благодарности многочисленных верующих поддерживало его в заряженном состоянии. Вокруг звучал нескончаемый шепот и шелест людской массы, напоминая ей, что во всем мире это место считается вторым Иерусалимом и центром паломничества.

Канди чувствовала смятение, потрясение и была почти ослеплена великолепием собора, которого было слишком много, чтобы воспринять его весь сразу. Она стояла, глядя перед собой с благоговейной зачарованностью ребенка. Через мгновение Микеле ди Лукка мягко взял ее под руку и повел дальше, пока они не остановились под отражающим эхо великолепием самого огромного свода.

– Взгляните вверх! – тихо подсказал он. – Это одна из мировых достопримечательностей.

Она повиновалась и в следующий миг почти задохнулась от восхищения.

– Ох!

Над ее головой в невероятной высоте парило чарующее великолепие шедевра Микеланджело. Его размер и потрясающая симметрия композиции, которую давно умерший мастер когда-то неутомимо и долго расписывал, поразили ее, а чистые, как драгоценные камни, краски, позолоченные солнечными лучами, почти ослепили своим блеском так, что Канди вынуждена была прищуриться и заморгать.

– Некоторые люди, – заметил граф, – находят собор Святого Петра гораздо меньшим и менее интересным, чем ожидали. Другие считают его огромным, красивым и гораздо более внушительным, чем они себе представляли. Я думаю, вы относитесь ко вторым.

– Да. – Ответ прозвучал почти как вздох. – О да!

Они провели в соборе еще полчаса, наслаждаясь его пропитанным ладаном спокойствием. Еще многое нужно было осмотреть, и Канди в состоянии восторженного транса задерживалась перед каждым предметом и уже в конце, собираясь выходить, замерла у величественной бронзовой фигуры Петра, перед которой бесчисленное множество паломников нескольких столетий свидетельствовало свое почтение. Когда они стояли так, наблюдая за нескончаемым потоком мужчин и женщин, подходящих к статуе, Канди заинтересовалась, что они делают, и вскоре поняла – каждый из них, подходя к святому, быстро наклонялся и целовал вытянутую правую ногу статуи. В каждом случае это совершалось быстро и скромно, и трудно было рассмотреть лица паломников, делавших шаг вперед, но что-то в самих их движениях выражало то, что они в этот момент чувствовали. Некоторые из них были старыми, некоторые – очень молодыми, кто-то одет в модные английские и американские вещи, другие – в пыльные черные одежды средиземноморских крестьян, но для всех это был, видимо, самый важный момент. Целуя мерцающую ногу апостола, они выполняли священный долг и достигали прощения и благословения, после чего уходили с сияющими глазами и новой легкостью в походке.

Прежде чем они отвернулись от этого зрелища, Микеле ди Лукка обратил внимание девушки, что пальцы на бронзовой ноге Петра почти стерты губами верующих, прикасавшимися к ним уже не один век.

Выйдя из собора, Канди потрясла головой, будто освобождаясь от наваждения. Она увидела слишком много для одного дня, и ее охватило какое-то странное эмоциональное истощение. Микеле проницательно посмотрел на девушку и слегка поддержал ее под локоть. – Мы идем назад к машине.

Подойдя к «форду», он открыл для нее дверцу, и Канди с облегчением скользнула внутрь. Сев за руль, граф испытующе посмотрел на девушку.

– Все хорошо? – спросил он.

Она кивнула. Он выжал сцепление и отъехал от обочины.

– Я боялся, – заметил Микеле, – что вы собираетесь упасть в обморок. По-моему, вы слишком чувствительны и подвержены эмоциям.

Канди, слегка смутившись, засмеялась:

– Обычно я держу себя в руках, но я никогда прежде не видела ничего подобного этому собору.

– Думаю, скорее вы ничего подобного прежде не чувствовали, – уточнил он.

– Да, даже не могу этого описать, но…

– Никто этого не сможет описать. Достаточно просто испытать. – Он повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и Канди увидела редкую и очень приятную улыбку, преобразившую его лицо. – А теперь самое время немного расслабиться. Я отвезу вас в дом моей матери.

– В дом вашей мамы? Но вы не должны… ну… навязывать меня вашей маме.

Будто совершенно ее не слушая, граф продолжил:

– Я хочу познакомить вас с моей мамой. Она очень интересная личность.

– Правда? – Канди оставила всяческие протесты.

– Она киноактриса. – Граф вновь повернулся посмотреть на девушку рядом с ним, и на этот раз его улыбка была немного странной. – И очень красивая… Вы бы сказали, что она femme fatale [16]16
  Роковая женщина (фр.).


[Закрыть].

Странный способ описывать свою мать, подумала Канди, хотя была готова признать, что в экзальтированном высшем светском обществе Рима к этому могли относиться по-другому.

– Возможно, я видела ее? В фильмах, я имею в виду, – неловко спросила она.

– Возможно. – Не горечь, а скорее открытая неприязнь опустила вниз уголки его рта. – Вы наверняка знаете ее как Анну Ланди. Это ее артистическое имя.

– Анна Ланди?! – Канди почти подпрыгнула. – Ваша мать – Анна Ланди?

– Да.

– Я видела ее в дюжине фильмов! По-моему, она прекрасная актриса. Я видела ее в «Пока гром не грянет» всего несколько недель назад. Она фантастически красива. Но… не может быть…

– Вы собирались сказать, что она не может быть такой старой? – Он улыбнулся. – Ну конечно, она вовсе не старая. Она вышла за моего отца очень молодой, но это было слишком давно. И все же мама значительно старше, чем ей самой хотелось бы быть. Время жестоко, синьорина… особенно если ты позволяешь себе стать его рабом.

Было очевидно, что граф ди Лукка не слишком любит избранную матерью профессию. Интересно, подумала Канди, ладят ли они друг с другом? Она попыталась поточнее припомнить, как выглядит Анна Ланди, но не могла вспомнить ничего, кроме общего впечатления и трагичных черных глаз красавицы. И еще ей трудно было представить, что у этой актрисы есть такой взрослый сын, как граф ди Лукка.

Проехав примерно минут двадцать по улицам Рима, переполненным в этот час машинами, они выехали на очень широкую и прямую дорогу, уводящую их от города. Вскоре окружающая местность стала менее урбанизированной, по краям шоссе появились пинии и кипарисы. За деревьями стояли большие дома, некоторые очень старые, другие – новые, скрытые за высокими садовыми стенами, поверх которых буйствовали бугенвиллии, виднелись стройные темные и элегантные верхушки кипарисов.

Сама дорога возбудила любопытство Канди. Ее гладкая, хорошо укатанная гудронированная поверхность временами уступала место ухабистой булыжной мостовой. Она собиралась уже спросить, почему, казалось бы, одна из главных автострад, ведущих в Рим, осталась без внимания дорожных служб, когда граф, сняв руку с рулевого колеса, сам указал ей выразительным жестом на шоссе, расстилающееся перед ними, и на все, что их окружало.

– Это Виа Аппиа, – объяснил он, и в его голосе слышалась скрытая гордость римлянина.

Лучи заходящего солнца превращали старую дорогу в пыльное золото, на их фоне кипарисы казались почти черными силуэтами.

– Дорога на юг, – пробормотала Канди слегка хриплым голосом.

– Да. По этой дороге маршировали легионы, отправлявшиеся на кораблях в Африку и в Азию… И по этой же самой дороге они возвращались, неся умерших и раненых, нагруженные мрамором, золотом и другими сокровищами Юга и Востока, чтобы украшать ими римские храмы.

В таинственном свете раннего зимнего заката все вокруг слегка колыхалось, и Канди казалось, что легкая дымка нереальности покрывает вуалью кипарисы, запыленные сосны и сам этот широкий мощенный булыжниками путь. Дома по обе стороны от них стояли как призрачные дворцы, заколдованные сном, а установленные в стенах роскошные кованые ворота казались таинственными входами в волшебное царство заброшенной страны.

Но тут, разрушая чары, мимо них пронеслась «веспа» с испорченным глушителем. Мягко притормозив, Микеле ди Лукка повернул машину под широкую арку с левой стороны от дороги, и еще через мгновение они остановились в тени дома.

Взглянув вверх, Канди увидела высокие каменные стены и ряды закрытых ставнями окон. Беспокойство заставило ее желудок сжаться. Но затем девушка заметила у лестницы, ведущей к внушительной входной двери, еще одну припаркованную машину, рядом с которой стояли, беседуя, мужчина и женщина.

Женщина была очень хорошо одета, ее красивая темная головка вызывающе дерзко откинута – поза, которую можно приобрести лишь долгими годами выступления на сцене или перед камерами. Мужчина был высок и смугл, и поначалу Канди предположила, что он тоже итальянец.

Но затем мужчина повернулся глянуть на вновь прибывших, и ледяная дрожь пробежала по телу Канди, как будто ее сразило электрическим шоком. Она узнала бы эти загорелые правильные черты лица в любом уголке мира и, даже не видя их, должна была узнать его по тому, как он стоял, по его манере слегка склонять голову…

Канди замерла, не в силах произнести ни слова. Итальянец рядом с ней занялся ручным тормозом, и прошло секунды две, прежде чем он поднял голову. А когда это сделал, девушка почувствовала его напряженность и, хотя смотрела она прямо перед собой, знала, что он смотрит на нее. После секундного колебания граф вышел из машины, обошел ее и открыл дверцу рядом с ней:

– Идемте, синьорина, познакомитесь с моей мамой. Она покачала головой и, не в силах сдержаться, подняла глаза, которые выдали все.

– Я не могу… Джон… – Где-то глубоко в горле ее голос как будто связало узлом.

Джон Райленд и графиня ди Лукка смотрели на них с благосклонной отчужденностью, ожидая, когда они покинут машину. Джон – Канди это видела – пока ее не узнал.

– Я понимаю. – Голос Микеле ди Лукка был так тих, что она едва его слышала. – Но вам все равно когда-нибудь пришлось бы с ним столкнуться… И лучше, если это будет так скоро.

Канди без слов покачала головой, и он выпрямился, закрыл дверцу. Затем она увидела, что граф направился к паре, все еще стоящей возле другой машины, и через мгновение прекрасная темноволосая женщина отделилась от небольшой группы и поспешно подошла к ней.

– Вы мисс Уэллс? – У нее был самый чарующий голос, который когда-либо слышала англичанка – теплый, низкий, с легкой хрипотцой. По-английски она говорила с небольшим и каким-то смешанным итало-американским акцентом, удивительно очаровательным. – Мой сын говорил мне о вас… – Она мило улыбнулась. – Но он сказал, что сейчас вы не очень хорошо себя чувствуете? Может, хотите войти и полежать? Я вызову моего доктора.

– О, но… Все в порядке, благодарю вас. – Канди вспыхнула под испытующим взглядом женщины. Мило, конечно, со стороны графа, теперь занятого отвлечением внимания Джона, попытаться придумать для нее отговорку, но лучше бы он поскорее увез ее отсюда. – Я имею в виду… – Она чувствовала себя совсем глупо. – Я сейчас в полном порядке.

– Вы уверены? – Тонкие брови графини слегка поднялись, но она продолжала улыбаться. – Тогда выходите, и мы что-нибудь выпьем.

Теперь Канди поняла, что никакой надежды на спасение нет, и, хотя ноги ее были как будто налиты свинцом, заставила себя выйти из машины. И именно в этот момент Джон посмотрел прямо на нее. Она не знала, привлек ли граф его внимание к ней, или он сам внезапно заметил ее, но ей захотелось провалиться сквозь землю, и впоследствии она долго удивлялась, как ей удалось вынести следующие несколько минут.

Но что-то, то ли гордость, то ли эмоциональный ступор, помогло ей их пережить. Она даже заговорила с Джоном Райлендом, будто он был для нее не более чем деверь ее сестры. Канди не помнила точно, как он выглядел в эти минуты, что ей ответил. Впрочем, она не могла вспомнить, о чем говорили и остальные. Вскоре все перешли в дом, и ее заставили опуститься в похожую на облако глубину огромного кресла, обитого зеленым бархатом и с подлокотниками в виде растянувшихся львов, нелепо напомнивших ей о Трафальгарском сквере. Канди обнаружила себя в большой роскошной комнате, в которой, казалось, прошлое, настоящее и будущее слились воедино в исцеляющую и утешающую гармонию такой силы, что все жизненные проблемы тут выглядели не важными и далекими. Здесь были очень высокие окна, поднимавшиеся почти до богато украшенного потолка и щедро задрапированные темно-зеленым бархатом, и везде – громоздкая красота резной мебели, утяжеленная мрамором и золотом, распространявшая вокруг себя дух и аромат веков.

Граф наклонился к ней:

– Не хотите бокал вина? Или, возможно, чего-нибудь покрепче?

Канди подняла глаза, но не увидела его. Ее разум отказывался реагировать. Но затем серьезный взгляд Микеле ди Лукки проник в ее сознание, и она слегка покраснела.

– Нет, ничего. Спасибо.

– Даже стакана воды? – И очень тихо добавил: – Это вас успокоит.

Канди позволила ему сунуть ей в руку высокий искрящийся бокал воды и была благодарна за его прохладу и еще, неосознанно, за невозмутимое и тактичное присутствие графа рядом. Было очевидно, что он знал или догадывался обо всем, о ней и о Джоне Райленде, и хотя это уж было слишком, так как она не могла вынести даже самой мысли, что кто-то сумеет разглядеть и наблюдать ее личную боль, почему-то Микеле ди Лукка не внушал ей таких опасений.