Текст книги "Песни над облаками"

Автор книги: Розмари Полок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава 2

Столовая в старом доме была обшита белыми панелями. Ее высокие окна выходили на пышный розовый сад, за которым расстилалась спокойная панорама холмистых пастбищ. Канди любила этот вил из окон. Но в этот ранний октябрьский вечер длинные, цвета баклажана, бархатные портьеры на окнах были уже задвинуты и на столах горели красивые канделябры. Комната выглядела очаровательно: дорогой ковер под цвет портьер закрывал весь пол, полированный стол сверкал серебром и яркими цветами, но сегодня она показалась Канди холодной и официальной. Несмотря на центральное отопление, девушка слегка поежилась и еще раз поправила фрукты в вазе. Последние полчаса она находилась на кухне, помогая миссис Райленд и ее верной помощнице с приготовлениями к ужину, отчасти потому, что всегда любила быть полезной, отчасти потому, что не чувствовала особого желания участвовать в общей беседе и поглощении аперитивов в гостиной. Джон был там, она это знала, и обсуждал с графом ди Луккой свою поездку в Рим. Сью, оживленная и элегантная, в облегающем платье из изумрудной парчи, тоже принимала участие в разговоре. Но у Канди почему-то возникло странное чувство, что там, среди них, для нее нет места. Поэтому она направилась на кухню, где миссис Рейн, приходящая работница, фаршировала фазана и рассказывала о новом викарии, а Элисон Райленд в рабочем халате, наброшенном поверх вечернего черного бархатного платья, украшала огромный торт засахаренными фруктами и взбитыми сливками. Обе смотрели на девушку с рассеянными снисходительными улыбками, считая ее милым ребенком, и постоянно находили для нее маленькие поручения, но ни одна не обратила на нее серьезного внимания, за что Канди была им благодарна. Она протирала бокалы, наполняла солонки и перечницы и вот теперь в столовой раскладывала по вазам фрукты. Когда Канди пристроила на место последний апельсин, настенные часы над камином пробили восемь, за ними мгновенно последовал тяжелый бой старинных напольных часов в холле, и миссис Рейн, оторвавшись от фазана, выскользнула из кухни, чтобы ударить в гонг, призывая всех на ужин.

Канди слышала, как открылась дверь гостиной, звуки голосов и смех приблизились, и она слегка напряглась, застыв в ожидании возле буфета. Слишком многое зависело от того, что произойдет, когда в комнату войдет Джон… от того, что он ей скажет, как посмотрит на нее… Может, она только вообразила произошедшие в нем перемены? Может, она просто чрезмерно впечатлительна? Возможно, поездка в Италию слишком утомила его, и он еще не успел прийти в себя?

Когда следом за остальными Джон вошел в столовую, Канди нетерпеливо взглянула на него, и он, почувствовав на себе ее взгляд, усмехнулся. На мгновение сердце девушки воодушевилось, и ее захлестнула приятная волна облегчения, но затем она вдруг поняла, что на самом деле он не видит ее… не видит так, как ей того хотелось. Он автоматически улыбался ей, но мысли его были где-то далеко. В Риме, возможно? Эта мысль пришла ей в голову впервые, и Канди тяжело сглотнула, осознавая ее значение. Полковник Райленд, седовласый и благодушный, проницательно взглянул на девушку и заявил, что выглядит она уставшей. На фоне мерцающих бархатных портьер ее худенькая фигурка в тонком серебристо-сером платье действительно казалась очень хрупкой и почти нереальной, и, когда все сели за стол, Сью тоже внимательно посмотрела на сестру.

Канди усадили слева от полковника, граф ди Лукка был справа от нее, Джон – где-то дальше, что ее разочаровало немного, но в данный момент, решила она, принесло облегчение. Канди хотела, чтобы ее оставили в покое, и, пока Джон и Элисон при умелой поддержке Сью и полковника продолжали почти непрерывный разговор, она, слегка откинувшись на спинку стула, отдалила себя от остальных. У нее не было аппетита, но когда перед ней поставили искусно приготовленное блюдо, заставила себя немного поесть, понимая, что тем самым привлечет к себе меньше внимания.

Через некоторое время Канди заметила, что не является единственной из присутствующих, кто был склонен помолчать. Граф ди Лукка тоже говорил мало, только по необходимости. Время от времени кто-то обращался к нему с вопросом об Италии и о жизни в Риме, с чем он, очевидно, был хорошо знаком, и он вежливо отвечал, но большую часть ужина сам не сказал ни слова. У Канди, наблюдавшей за ним, создалось впечатление, что граф почти не замечает своего окружения. Для нее отрешенность итальянца была очень ощутимой, хотя она не думала, что кто-то еще за столом это заметил, и Канди тайком продолжала поглядывать на него. Он, видимо, чем-то тяготился и, по ее мнению, выглядел как человек, которого что-то серьезно тревожит.

Но тут Сью сказала что-то смешное, граф по-мальчишески заразительно засмеялся и мгновенно преобразился. Канди решила, что ее воображение слишком разыгралось, и, когда миссис Райленд предложила перейти в гостиную, покинула стол с облегчением.

За дверью столовой Сью обеспокоенно повернулась к ней.

– Послушай, Канди, с тобой все в порядке? Ты едва прикоснулась к еде и выглядишь немного… ну… – Она остановилась, слишком хорошо понимая, в чем тут дело, чувствуя неловкость и не зная, что сказать. Даже не знала, благоразумно ли что-то говорить в данный момент. – Я догадываюсь, что это не только из-за прослушивания, так?

Канди сжала губы, борясь с детским желанием разрыдаться прямо здесь.

– Пойду разолью кофе, – пробормотала она и быстро ушла.

Позже Канди сможет поговорить об этом с сестрой… во всяком случае, она должна что-то сказать, но только не сейчас. Ее пальцы дрожали, когда она умело управлялась с тяжелым серебряным кофейником, но Сью без слов приняла свою чашку, и Канди поняла, что в течение следующего часа она будет в полной безопасности. Затем в гостиную пришли мужчины, и Канди, не поднимая глаз, налила им кофе. И прежде чем она это осознала, Джон оказался рядом с ней.

– Привет, Канди! – На его губах мелькнула неуверенная улыбка… странная улыбка.

– Привет, Джон. – Ее голос был восхитительно холоден и естественен. Собрав все силы, чтобы рука не дрожала, она протянула ему чашку. – Как Рим?

– Рим изумителен! Тебе бы он понравился. – Он глотнул кофе и взглянул на девушку. – Ты должна как-нибудь там побывать. Все должны.

Канди беспристрастно отметила, что его отношение к ней после ужина немного изменилось. Как будто внезапно он вспомнил о ее существовании, и это его обеспокоило.

– Ты собрал весь нужный материал? – автоматически спросила она и была благодарна внезапному появлению на ее коленях абиссинского кота миссис Райленд. Теперь ее рукам, когда обязанности по разливу кофе временно завершились, было чем заняться.

– Да, я собрал все, что нужно. Если и остались какие-то проблемы, ди Лукка поможет. – Джон бросил взгляд на итальянца, теперь сидевшего рядом со Сью в другом конце комнаты. – Программа связана с современным высшим светом римского общества, и я не думаю, что есть хоть что-то, чего он не знает по этой теме. То, что он последовал за мной в Англию, просто удача для меня. Не знал, что он здесь, пока вчера не наткнулся на него в Лондоне.

Значит, он вернулся по крайней мере вчера?! Джон, видимо осознав свою промашку, почувствовал себя неловко, но не попытался объяснить, почему Канди не знала о его приезде в Англию. Он по ней явно не скучал. Что-то случилось в Риме, что изменило абсолютно все. И теперь она должна свыкнуться с тем, что все кончено. Канди не представляла, как будет к этому привыкать, но понимала, что ей придется приложить для этого усилия.

Чтобы хоть что-то сказать, она спросила, не в Риме ли он познакомился с графом ди Луккой, и на мгновение ей показалось, что смущение Джона странно возросло.

– Да… нас представила одна… одна моя знакомая. – Он отставил свою чашку и погладил кота. – Послушай, Канди… – начал он, но его перебила Сью:

– Иди сюда, Канди! Мы говорим о тебе.

Джон отвернулся, а девушка медленно поднялась и подошла к сестре. Итальянец вежливо встал.

– Дорогая, – быстро проговорила Сью со слегка виноватой улыбкой, – я собираюсь попросить тебя кое-что сделать… или скорее это граф…

Граф тоже ей улыбнулся, и Канди отрешенно заметила, что в его приятной улыбке много шарма.

– Я не должен был просить, – произнес он. – Вы, должно быть, устали…

Замешательство появилось у нее на лице, и он вновь улыбнулся:

– Просто я очень хочу услышать ваше пение, синьорина.

– О! – выдохнула Канди, и ее бледное лицо внезапно покрылось деликатным румянцем. – Я… я не смогу сейчас петь!

– Почему это? – Сью посмотрела на сестру. – Ты должна была сегодня вечером петь. Здесь есть рояль, а граф говорит, что сам тебе будет аккомпанировать.

– О нет! – Краска покинула Канди, она стала еще бледнее, чем прежде. – Я правда не смогу. – И поспешно добавила, глядя на графа: – Слушать, в общем-то, нечего. Боюсь, вы будете разочарованы…

– Но ваша сестра заверила меня, что у вас очаровательный голос. Кроме того, вы собирались петь сегодня для синьора Каспелли.

И вновь Канди показалось, что в глубине этих карих глаз таится что-то раненое. Она заколебалась, чувствуя стыд за свою собственную резкость.

– Я трусиха, – просто объяснила она. – Я только надеялась, что смогла бы спеть перед синьором Каспелли, если бы до этого дошло.

– Не думаю, что вы трусиха, синьорина.

– Давай, Канди, спой что-нибудь, – многозначительно потребовала сестра.

Наверное, Сью думала, что Канди ведет себя как ребенок.

– Спойте то, что собирались петь для синьора Каспелли, – попросил граф. – Я очень хочу вас послушать.

Его мягкой вежливой настойчивости было трудно отказать, и Канди капитулировала.

– Я должна была петь «Caro Nome», – сказала она ему и неуверенно добавила: – Вы знаете?

– Конечно… «Риголетто». – Граф встал и прошел к роялю, затем подождал, пока она подойдет к нему. Когда Канди это сделала, его темные глаза улыбнулись ей, придавая мужества. – Не нервничайте, – тихо посоветовал он. – Помните: даже если вы споете плохо, в чем я лично сомневаюсь, это вовсе не конец света. Есть в жизни более худшие вещи, чем выглядеть или звучать глупо. Думаю, вы это уже знаете.

На мгновение его взгляд задержался на ее глазах, затем он сел, и его пальцы запорхали по клавишам, возрождая к жизни творение Верди. Неосознанно Канди оглядела комнату. Сью, конечно, смотрела на нее, полковник и миссис Райленд, сидевшие у камина, тоже наблюдали за ней, даже Джон небрежно поглядывал в ее сторону. Казалось, что-то сжало ее горло, и, хотя Канди честно попыталась взять первую ноту, она так и не смогла запеть. Итальянец мастерски прикрыл ее, но глаза его были укоризненными и даже, как ей подумалось, немного подозрительными. Его осуждение привело ее в чувство. Она начала петь, и ясное, чистое, нежное сопрано прозвенело в тихой комнате с такой мелодичной безупречностью, что мужчина за роялем быстро взглянул на нее, и даже Джон, наклонившийся, чтобы выбросить в камин окурок сигареты, удивленно оглянулся. Голос Канди имел еще юный тембр, но в нем было самое важное – дар передать потрясающую глубину чувств. Когда она продвигалась вперед через знакомую арию, весь трагический пафос несчастной судьбы Гилды окружил, казалось, и саму Канди. Возможно, чувствуя себя такой же потерянной и обиженной, она почти случайно смогла передать ранимость героини Верди так впечатляюще, что, прежде чем закончила, Сью ощутила в горле предательское пощипывание, и даже полковник Райленд, совсем не любитель оперы, отставил в сторону свой бренди и прошептал жене, что девочка очень хороша!

Когда Канди закончила, раздались бурные аплодисменты, трое из ее слушателей стали просить ее спеть еще, но граф ди Лукка сидел совершенно неподвижно перед клавиатурой и секунд тридцать, по крайней мере, ничего не говорил. Затем встал и поклонился ей.

– Благодарю вас, мисс Уэллс. У вас прекрасный голос.

Она рассеянно взглянула на него, а он улыбнулся ей, как мог бы улыбнуться умному ребенку, и повторил то, что только что сказал:

– У вас очень хороший голос. Позаботьтесь о нем.

– Скажите, чтобы она спела еще что-нибудь, граф! – Сью, лопаясь от удовольствия, лучезарно улыбнулась сестре.

– Не сегодня. Думаю, она немного устала.

Голос итальянца был твердым, и Канди была благодарна ему за понимание. Девушка чувствовала себя совершенно выдохшейся, исчерпавшей всю энергию, и даже осознание того, что она только что с большей силой и артистизмом, лучше, чем когда-либо раньше, исполнила трудную армию, сейчас очень мало для нее значило. Все было кончено – и это главное. Теперь ей хотелось только отправиться в постель. И, не особо заботясь, что о ней подумают, она так и заявила. Сью разинула было рот, чтобы запротестовать, но взгляд свекрови ее остановил, а итальянец, закрыв рояль, прошел вперед и открыл для девушки дверь:

– Спокойной ночи, синьорина.

– Спокойной ночи.

Канди оглядела комнату, не осознавая этого, и поймала взгляд Джона. Он поспешно отвернулся, и она поняла – он испытал облегчение оттого, что ему не придется больше говорить с нею этим вечером. Девушку охватило странное чувство – будто часть ее жизни закончилась.

Хор из слегка смущенных голосов пропел ей вслед «спокойной ночи», а граф решительно закрыл дверь, и Канди осталась одна. Более одинокая, чем когда-либо была в своей жизни.

Высокие напольные часы начали отбивать десять. Канди потрясла головой, словно освобождаясь от наваждения, затем медленно поплелась вверх по лестнице в свою комнату.

Глава 3

На следующий день, в воскресенье, в Грейт-Минчеме был праздник урожая. После завтрака полковник, миссис Райленд, Джон, Сью и Канди отправились в церковь. Что в это время делал римский католик граф ди Лукка, никто не знал, но Канди предположила, что он отправился к мессе. Это было прекрасное осеннее утро, и после службы они медленно возвращались домой, ступая по нанесенному ветром ковру из желтых буковых листьев. Боль в душе девушки, казалось, немного поутихла, как будто к ней приложили смягчающий бальзам. Некоторое время она шла между полковником Райлендом и Сью, затем, как ей показалось умышленно, Джон отступил назад и присоединился к ним. Сью тут же тактично утащила полковника вперед. Некоторое время Джон и Канди шли молча, и ее сердце билось так сильно, что казалось, Джон его слышал.

– Канди… – наконец проговорил он.

– Да? – спросила она, не отрывая взгляда от одинокой галки, парящей в небе.

– Твое пение прошлым вечером… это было что-то! Я… – Он поколебался и неловко засмеялся. – Я не знал, что у тебя есть голос.

– Раньше я мало пела… по крайне мере в последние годы. – Если он собирается и дальше вести этот вежливый разговор, зачем он вообще с ней заговорил? – Я не очень хорошо спела прошлым вечером, – добавила она. – Просто твой друг – очень хороший пианист… его аккомпанемент во многом помог.

– Не говори ерунды! – Джон явно был рассержен. – У тебя настоящий талант. Ты должна это знать. И надо что-то с этим сделать… что-то конкретное.

Канди промолчала.

– Очень жаль, что ты не смогла попасть в назначенное время к Каспелли, но есть и другие возможности, знаешь ли. Хорошие голоса, на самом деле хорошие, вовсе не обычная вещь. Великие имена в оперном мире всегда на виду. Например, когда я был в Риме… – Джон поколебался, затем поспешно продолжил: – Когда я был в Риме, я слышал о парне, который посвятил свою жизнь вот таким «открытиям». Он ищет таланты, затем учит их и делает все необходимое, чтобы подготовить их к карьере оперных певцов. Остальное, разумеется, зависит от них. Не все достигают звездных высот, но я знаю, что большинство его «гадких утят» превратились в лебедей.

Полуслушая его и глотая нелепое желание разразиться слезами, Канди пробормотала что-то невнятное.

– Я понял, – продолжил он, глядя на нее и явно решив не откладывать дело в долгий ящик, – что этот особенный парень делает все даром… во всяком случае, что касается его учеников. Он сделает это и для тебя.

Канди автоматически повторила:

– Сделает это для меня?

– Конечно, сделает. Я говорю это с уверенностью. Все, что тебе нужно, это обратиться с просьбой о прослушивании. У него есть представители как в Лондоне, так и в Париже. Ну, ты знаешь, люди, которые тщательно просеивают местные таланты в поисках жемчужины, а жемчужины отсылают к нему.

– Я не хочу никуда быть отосланной, – решительно заявила Канди.

– Прекрати говорить чушь, моя милая. Ты же хочешь что-то сделать со своей жизнью, правда?

Ему явно было неловко, и еще Канди поняла, что он сильно хочет, чтобы она сделала то, что он предлагает. И она знала почему.

– Тебе не стоит чувствовать себя ответственным за меня, Джон.

Она остановилась посреди дороги. В прозрачном осеннем свете волосы девушки сверкали ярче, чем буковые листья у них под ногами, а ее глаза, огромные и встревоженные, были похожи на заросшие тростником озера.

Джон сунул руки в карманы и пнул ногой камешек.

– Естественно, я чувствую ответственность за тебя. Я хочу увидеть, что ты с пользой распорядилась своим талантом… что-то получила от него.

Странно, рассеянно подумала Канди, видимо, раньше он не понимал, что у нее есть какой-то талант. Похоже, аналогичная мысль пришла и ему в голову.

– Я не знал, что ты можешь петь… я имею в виду вот так. Послушай… Канди, ты меня слышишь?

Она посмотрела на него невыразительными глазами.

– Я слушаю тебя, Джон.

– Я хочу, чтобы ты сделала так, как я говорю. Отправляйся в Лондон и повидайся с представителем этого парня. Пройди прослушивание. И глазом не моргнешь, как окажешься в Риме и начнешь обучаться для «Ла Скала».

– Я не хочу в Рим, – ответила она. – Я не хочу быть певицей.

Глубоко внутри нее что-то добавило еще: «Именно сейчас я не хочу быть никем!» Само существование казалось ей невыносимо бесцветным.

– Но почему бы тебе, по крайней мере, не попытаться? Если не получится, то хотя бы опыт будет.

«И еще это успокоит твою совесть», – тоскливо подумала девушка, и внезапно для нее вдруг все прояснилось. Пока Джон был в Риме, с ним случилось что-то очень важное, и теперь из-за этого он все видит иначе. В особенности ее, Канди. Или, вернее, он вообще едва ее видит, считая лишь существом, в отношении которого чувствует какую-то ответственность. И все это означает, что и для нее жизнь стала другой. Настолько другой, что едва ли имеет хоть какой-то смысл. Без Джона у нее не будет ни желаний, ни амбиций, ни надежд или даже страхов. Канди с трудом могла представить себе будущее. А коль скоро у нее нет своих желаний, намного легче согласиться с предложениями других. И поскольку она любит Джона… поскольку даже теперь чувствует побуждение делать то, что принесет ему счастье, она может, подумала Канди, согласиться с его предложением. Очевидно, это облегчит его совесть. А больше ничто не имеет значения.

Она отправится в Лондон и пойдет на это прослушивание, если будет возможно. Сью, вероятно, тоже будет рада. Возможно, ей удастся добиться успеха, возможно – нет. Но после прослушивания все равно жизнь для Нее потеряет всякий смысл, потому что Джона рядом больше не будет.

Глава 4

Через три недели, пролетая над Альпами холодным ясным днем ранней зимы, Канди впервые начала размышлять над тем, что она делает. До этого момента она жила словно во сне, почти утратив связь с реальностью, и значимость происходящего в ее жизни ускользала от нее. Но теперь неожиданно пришло осознание и с ним легкое чувство головокружения, даже желудок неприятно сжался. Ничего подобного она не чувствовала, когда они взлетали.

Канди была на борту самолета, направляющегося в Рим, и с ней в трех чемоданах летел весь ее нехитрый багаж, включавший все, что она имела в этой жизни. Ее пребывание в Риме, возможно, продлится долго, поэтому не было смысла оставлять что-то из вещей в Англии, даже если она смогла бы найти для них приют. Крошечная квартирка в Кенсингтоне была сдана, оставалась только Сью, но Канди не хотелось ее беспокоить – она и так причинила сестре массу забот.

В течение последних двух недель так много нужно было сделать, так много всего уладить, что без сестры, думала Канди, она вряд ли сумела бы подготовиться вовремя. Прослушивание было устроено так быстро, что у Канди едва хватило времени просто подумать о нем, прежде чем она предстала в назначенном месте в Кенсингтоне перед итальянским джентльменом синьором Маругой. Как оказалось, синьор Маруга был довольно известной личностью в музыкальном мире, а его связи в Италии еще более впечатляющими.

Джакомо Маруга оказался низеньким и пухлым человеком, наделенным херувимской веселостью, которую Канди, как ни странно, нашла утешающей. Во время прослушивания она совершенно не нервничала – успех очень мало значил для нее, но, тем не менее, сделала все от нее зависящее ради Сью. И в результате спела так, как еще никогда не пела. Глаза синьора Маруги одобрительно засверкали, и он, взяв руки девушки в свои, пылко заверил, что его лучший друг, Лоренцо Галлео, непременно будет рад видеть ее в Риме. Ему останется только поставить ей голос и сделать карьеру, и это, пообещал он, непременно будет сделано, и ей нечего беспокоиться о финансах.

– Такой голос, как у вас, синьорина, – заявил он, – это дар Божий не только вам, но и всему миру, если с ним должным образом обращаться. Его нужно лелеять, его нужно довести до совершенства, и все это, синьорина, вы без опаски можете поручить Лоренцо Галлео.

Соглашение было заключено. Переговорами главным образом занимались Сью и синьор Маруга, обсуждавшие детали без участия Канди, как будто она уже была избалованной и непрактичной примадонной, которую ни в коем случае нельзя беспокоить мирскими пустяками. У самой же Канди не было никакого интереса ни к деталям, ни к результату приключения, на которое она пошла. Ей просто не хотелось лететь в Рим – ведь именно там случилось что-то таинственное с Джоном, отдалившее его от нее. Но в целом ей было абсолютно безразлично, куда ехать. Куда бы она ни отправилась, Джона все равно там не будет. Теперь Канди знала: последние три года он был для нее точкой опоры. Вся ее жизнь вращалась вокруг Джона, а без чего она стала бессмысленной путаницей, идущей в никуда.

В последний раз Канди видела его в Грейт-Минчеме вечером того дня, когда они вместе возвращались из церкви, и он убеждал ее серьезно заняться пением, попытаться попасть под покровительство синьора Галлео. Она думала, что будет помнить этот вечер так долго, сколько будет жить, хотя ничего особенного тогда не случилось, просто из-за муки, которую ей пришлось вытерпеть в те летящие часы тихого сельского воскресенья. Тогда Канди изо всех сил старалась свыкнуться с переворотом, произошедшим в глубине ее разума и души. Чувство одиночества было таким новым, что она не знала, сможет ли с ним справиться. Туман перед глазами, обступивший ее, казался настолько плотным, что Канди не могла разглядеть сквозь него хоть какой-то путь. Дав ей полезный совет и тем самым удовлетворив свою совесть, Джон мало говорил с ней потом. Сославшись на головную боль, она пораньше ушла спать, и они всего лишь пожелали друг другу спокойной ночи. На следующий день, когда Канди спустилась вниз к завтраку, он уже уехал, и с тех пор она его больше не видела.

Так что эта глава ее жизни была закончена, а другая, если ее можно так назвать, только началась. Но это скорее будет не жизнь, а существование в беспрестанном сне, неясном, неопределенном и беспокоющем сне, в котором все краски мира смазаны. Другие люди жили и испытывали полный диапазон человеческих эмоций, а Канди последние три недели казалось, что она неживая. И только теперь, с ощущением слабой боли, которую чувствует онемевшая конечность, возвращаясь к жизни, что-то зашевелилось внутри нее, и осознание того, что она делает, вонзилось в мозг с жестокостью острой иглы. Она уносится прочь от всего, что знала, в страну, которую никогда не видела, и собирается жить среди людей, чья культура, темперамент и образ жизни совершенно ей незнакомы. В своей жизни Канди почти не встречала итальянцев и могла вспомнить с относительной ясностью только двоих: синьора Маругу и слегка таинственного графа ди Лукку, покинувшего компанию в Грейт-Минчеме в воскресенье днем. Она говорила с ним очень мало, но перед отъездом он поблагодарил ее за пение для него. И теперь, когда Канди вспоминала о нем, задумчивые карие глаза графа представали перед ней так ясно, как будто он сидел напротив. И по-прежнему в этих глазах таилась жалость. Мысли о графе ди Лукке сделали вдруг Италию немного пугающей, и девушка постаралась больше не думать о его глазах.

Становилось уже темно, когда лайнер начал кружить над Римом. «Семь Холмов» были ярко освещены. Глядя вниз сквозь ноябрьские сумерки, Канди мало что смогла разглядеть, кроме этих огней, но ей сразу же пришло в голову, что где-то там внизу, всего в тысяче фунтах под пульсирующим корпусом самолета, простирается огромный и знаменитый город, один из древнейших и самых красивейших городов мира, и на мгновение ее душу охватило волнение.

Как только они приземлились и стюардесса предложила пассажирам расстегнуть ремни безопасности и приготовиться покинуть самолет, Канди встала и, чувствуя онемение во всех конечностях, двинулась за остальными по проходу. Впереди нее шла привлекательная девушка, вероятно итальянка, и чему-то улыбалась. Интересно, подумала Канди, кого она ожидает встретить в аэропорту? Жениха или того, кто станет им в недалеком будущем? И невольно ей позавидовала: должно быть, это прекрасно – быть вот такой абсолютно счастливой с другим человеческим существом. Сама она никогда не испытывала такого состояния… Хотя Джон… Канди резко оборвала свои размышления, раздосадовавшись, что позволила себе сбиться на запретную тему.

Аэропорт оказался очень большим и модерновым. В целом он был красивым, но и одновременно пугающим, по крайней мере, для Канди, которая прежде никогда не бывала одна за границей. Везде висели надписи на разных языках, только не на английском, хотя она готова была признать, что это просто ее растерянный взгляд не способен был найти английские слова. Однако, двигаясь в потоке пассажиров, Канди прошла таможню, иммиграционную службу и затем беспомощно остановилась, глядя на суетящуюся людскую толпу, текущую мимо нее. Даже глаза таможенных офицеров восхищенно блестели при виде ее изящной, легкой фигурки в светлом шерстяном костюме, цвет которого подходил к ее глазам и развевающимся золотистым волосам. И теперь, стоя посреди зала прибытия и сильно смущаясь, Канди то и дело ловила на себе заинтересованные взгляды черноглазых прохожих.

Предполагалось, что ее будут встречать, но никто не искал прилетевшую англичанку, не назвал ее имени по радио, и вообще не было никаких признаков, что кто-то о ней позаботится. Минуло пятнадцать минут, и почти все, кто прилетел вместе с ней из Лондона, растворились в таинственном мире, лежащем за дверями аэропорта. Кого-то встретили родственники или друзья и унесли вдаль на лоснящихся итальянских машинах, другие уехали на автобусах или на такси, никто не был забыт, кроме Канди. Она даже видела, как итальянская девушка встретилась с мужчиной, о котором, очевидно, думала весь путь из Лондона, пронаблюдала, как они влюбленно смотрели друг на друга, но когда холодная волна страдания уже готова была ее сломить, Канди вдруг вспомнила, где она, что делает, и забота о теперешнем ее положении тут же вытеснила мысли о Джоне.

Она порылась в сумочке в поисках листочка с адресом того места, которое должно было стать ее домом на следующие несколько месяцев. Монастырь Святых Ангелов, Виа Санта-Кристина, Рим. Если ее не встретили – а в этом уже не было никаких сомнений, – ей лучше взять такси.

Канди двинулась к выходу, изо всех сил стараясь не выглядеть слишком отягощенной тремя небольшими чемоданами, с которыми она пыталась справиться без посторонней помощи, и вскоре сумела привлечь внимание таксиста. Она показала ему адрес монастыря, он кивнул и сразу же забрал у нее чемоданы.

– Si, signorina [3]3
  Да, синьорина (ит.)


[Закрыть]. Залезайте и не беспокойтесь.

Со вздохом облегчения Канди повиновалась и села на заднее сиденье такси. Когда огни аэропорта остались позади и машина влилась в поток транспорта, направлявшегося в Рим, она наконец полностью осознала, что находится в Италии.

Вскоре они оказались в центре Рима. Канди увидела большие здания, выглядевшие как дворцы, великолепные сводчатые арки и призрачные руины, знакомые ей по фотографиям. Со всех сторон яркий белый свет уличных фонарей выхватывал рельефные изображения священников и апостолов, поэтов и императоров, святых и принцев, имена которых крепко переплелись с жизнью и дыханием Рима, их статуи во весь рост красовались на прекрасных площадях, где играли фонтаны и припозднившиеся торговки цветами соблазняли прохожих своим товаром.

Размеры, красота и пышность всего вокруг потрясли Канди. Она почувствовала себя утомленной и немного потерянной и, вопреки захватывающим дух чудесам за окнами такси, знала, что вздохнет с облегчением только тогда, когда цель ее путешествия будет, наконец, достигнута. Утром Рим по-прежнему будет здесь, и, возможно, у нее появится желание осмотреть его… вероятно, тогда он не будет выглядеть таким пугающим…

Все заботы о ее пребывании в Риме взял на себя один из помощников синьора Маруги, и было решено, что на первое время пристанищем ей послужит гостевой дом Бенедиктинского монастыря, находившийся, как она поняла, неподалеку от прекрасного собора Святого Петра. Прежде Канди никогда не останавливалась в монастырях, и эта идея показалась ей странной, когда упомянулась впервые, но теперь ей пришло в голову, что среди такого моря звуков, суеты и смятения противоречивых впечатлений спокойствие обители станет для нее очень приятным убежищем.

Канди была так очарована и поглощена видами и звуками улиц, что, пока таксист не вышел и не открыл ей дверцу машины, не сразу поняла, что они приехали. И только тогда увидела, что они остановились в тени очень старой стены. В стене находилась красивая железная дверь, обитая крупными гвоздями, а над ней качался старинный фонарь, льющий свет на мерцающую на ней небольшую латунную табличку.

– Монастырь Святых Ангелов, – объявил таксист, старательно выговаривая английские слова, и выгрузил из багажника чемоданы девушки.

Подхватив все три одной рукой, он дернул цепочку звонка, висевшего рядом с крепкой старой дверью. И тут же в крошечном окошке рядом с дверным проемом загорелся свет, из окошка выглянула монахиня.

– Сестры хотят узнать, кто вы, – перевел таксист Канди. – Это их обычай. Он очень старый. Они не могут открыть дверь, пока не узнают, кто вы.