Текст книги "Чемодан пана Воробкевича. Мост. Фальшивый талисман"

Автор книги: Ростислав Самбук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Ждать двенадцать часов. Он лежал бы и больше, не спуская глаз с тех, что шевелятся среди гнилых деревьев. Теперь все тревоги позади. Теперь только набраться терпения. Ну чего–чего, а терпения ему хватает.

Он не обнаружит себя ни единым движением, если нужно, не будет спать, есть, даже дышать…

Вздохнул и на минуту отвел глаза от укрытия бандеровцев. Посмотрел на небо, на буки, заслонявшие его лазурь, на жалкий цветочек, каким–то чудом проросший между лишайниковыми стволами. Сырость, мох, плесень – и цветочек. Хилый, а живет: похож на колокольчик, кажется, вот–вот зазвенит – нежно, тихо, серебряным звоном…

Посмотрел вниз и испугался – нет никого… Машинально потянулся к автомату – все равно не выпустит. Подпустит поближе и будет стрелять. Но ведь и у него нервы натянуты до предела. Не надо так, спокойнее… Просто Сливинский лег – даже видно плечо в синем плаще. Пусть отдыхают: лежат, спят… Он не будет спать!

Прошел час. Бандеровцы еще спали – Сливинский не шевелился, да и другие не подавали признаков жизни. Петр подумал, что сейчас можно тихонько перелезть через завал, проползти ходом, прорубленным бандеровцами в кустарниках, – пробуждение было бы не из приятных… Представил себе: он с автоматом и те – помятые, заспанные лица, глаза, полные ужаса.

Выругал себя: размечтался, как желторотый птенец, У них же наверняка кто–то не спит – дежурит, и стоит только хрустнуть сухой ветке…

Потом и Кирилюку захотелось спать. Дали знать о себе усталость и недосыпание в последние дни. Поймал себя на том, что клюнул носом. Смочил платок из фляги, вытер лицо. Сон прошел, но ненадолго. Солнце пригревало, со дна буерака поднимались гнилые испарения, дурманили голову – Петр держался из последних сил.

Пошел двенадцатый час… Сливинский все еще спал. Повернулся во сне – теперь Кирилюк видел верхнюю половину его лица, чуть наискось до рта. Петр вытащил бинокль. Раньше не имел права рисковать – Сливинский мог случайно увидеть блеск стекол, – но сейчас он спал…

Бинокль приблизил бандеровца к самым глазам. Всматривался с жадностью – будто мог достать врага и скрутить его.

Густая черная шевелюра («Очевидно, выкрасил волосы», – решил Петр), высокий, без морщин,, лоб, прямой нос. Красивый мужчина, ничего не скажешь. Вот бы заглянуть в глаза… Говорят, что глаза не лгут…

Кирилюк отложил бинокль. Вспомнил Ступака, каким видел его в последний раз – лежит в бурьяне, раскинув руки. Светловолосый паренек с запекшейся кровью на виске. Скрипнул зубами и подумал, что с удовольствием поймал бы на мушку лицо Сливинского. Даже сейчас. Одна очередь – и справедливость восстановлена. Око за око…

Это желание – взять на мушку – сделалось настолько сильным, что даже отвернулся от автомата – руки сами тянулись к оружию. Уже не смотрел на Сливинского, чтобы не искушать самого себя.

Но почему же такие длинные минуты?

Снова смочил платок, обтер лицо и заглянул в щель. В первый момент испугался так, что по спине побежали мурашки. Сливинский лежал, подложив под голову руки и не мигая смотрел прямо на него – так, говорят, смотрит змея. Петр никогда не видел змеиного взгляда, но ощущение было такое, словно встретился с гадюкой: кровь отлила от лица, и похолодело в затылке. Лишь через несколько секунд понял, что стал жертвой своей мнительности: на таком расстоянии не то что глаза – черты лица едва угадывались. И все же успокоился, только лишь убедившись, что Сливинский продолжает спать: повернулся на бок, подложил ладонь под щеку.

Лесник вынырнул из кустов – Кирилюк начал уже волноваться. Когда Петр немного отполз, сообщил:

– Солдаты замкнули кольцо – никто не пройдет…

– Полковника предупредили?

– Ждет вас. – Лесник махнул рукой в сторону поляны: – Я останусь здесь, идите.

– А если они… – Петр недоговорил.

Лесник, поняв его, кивнул на кустарник:

– Там спрятались лейтенант с двумя солдатами. Не волнуйтесь…

Левицкий приехал верхом вместе с офицером–пограничником. Сидел на поваленном стволе, нетерпеливо хлеща по нему веточкой.

– Что там? – спросил он вместо приветствия.

Петр присел рядом, посмотрел на пограничника в зеленой фуражке и пятнистой плащ–палатке.

– Извини, – понял его Левицкий, – это начальник заставы старший лейтенант Илюшин.

Илюшин смотрел с любопытством.

– Слышал о вас, – с уважением сказал он, пожимая руку.

Кирилюк (кому не приятно, когда о тебе хорошо говорят?) доброжелательно посмотрел на Илюшина, хотел что–то ответить, но, перехватив нетерпеливый взгляд полковника, только улыбнулся старшему лейтенанту.

– На этот раз им не выкрутиться, Иван Алексеевич, – доложил он. – Сейчас я проверю посты и…

– Я уже проверил, – остановил его полковник. – На всякий случай мы создадим еще одну линию заслона – через двойное кольцо и зверь не пройдет. Что там? – повторил, качнув головой в сторону буерака.

– Спят. Уже третий час.

– Набираются сил! – засмеялся начальник заставы. – И не знают, кто бережет их покой…

– Я понял, – сказал Левицкий, – почему вы отказались от нападения. Решение правильное. Я и сам хотел бы взглянуть на их логовище. Да и старшему лейтенанту не терпится.

Кирилюк засмеялся:

– Вообще можно, но…

– Никаких «но», – возразил полковник, – я еще не разучился ползать по–пластунски.

Теперь было легче: Петр и лесник убрали с дороги хворост и двигались, не боясь, что какая–нибудь сухая ветка выдаст их.

Кирилюк полз умышленно медленно, прислушиваясь, не запыхался, ли Левицкий. Но тот не отставал и дышал ровно.

Бандеровцы еще спали. Полковник несколько секунд смотрел на их убежище и повернул назад.

Когда снова собрались на поляне, Левицкий прежде всего приказал позвать лейтенанта Губченко – командира третьей оперативной группы, которая создавала заслон на подходах к границе. Тот появился через несколько минут, будто ждал вызова, и полковник начал импровизированный военный совет.

– Капитан Кирилюк действовал правильно, – сказал он, потерев щеку. – Брать их там, – кивнул он на буерак, – нет смысла: лишние жертвы, к тому же бандиты могут уничтожить чемодан. Бандеровцы, наверное, ожидают ночи, чтобы перейти границу. Но это не единственный вариант. Допустим, что у них тут назначена встреча с кем–то из местных жителей, кто должен провести их через границу. Хорошо, если они выйдут из оврага, а если будут ждать проводника там? А тот, наткнувшись на наш заслон, поднимет тревогу?

Полковник обвел всех вопросительным взглядом, выдержав паузу в несколько секунд.

– Разрешите! – начал лейтенант Губченко.

– Минуточку, – остановил его Левицкий. – Возможен и такой вариант: кто–нибудь из них – скажем, Отважный – выходит на разведку один. Как действовать в таком случае? Должны продумать все и дать инструкции каждому солдату и офицеру.

– Вторую линию заслона предлагаю несколько растянуть, но установить дальше от первой, – предложил Губченко. – Тогда проводник, если и поднимет шум, не сможет предупредить бандеровцев.

– А вы без шума, – посоветовал начальник заставы, сделав жест, будто ловил муху. – Раз – и готово…

– Губченко нрав, – заметил Левицкий. – Конечно, следует строго предупредить всех, чтобы действовали тихо, но должны обратить внимание на меры предосторожности.

– Если кто–нибудь из бандеровцев выйдет из буерака, – предложил Кирилюк, – надо пропускать. Брать лишь в крайнем случае – если обнаружим себя.

– Правильно, – одобрил полковник, – пусть думают, что мы потеряли их след. Начнут действовать смелее, а это выгодно прежде всего нам. Значит, приняли… – Левицкий недоговорил.

Радист, замаскировавшийся в подлеске, тихонько окликнул:

– Срочное сообщение… Вас вызывают, товарищ полковник.

Левицкий вернулся через несколько минут.

– Сегодня ночью неизвестный самолет нарушил границы Чехословакии и Польши, Приземлился где–то в этом районе. – Полковник показал на карте польские Бескиды.

Все помолчали.

– Думаете, прилетели за Сливинским? – спросил Кирилюк.

– Точно! – не выдержал начальник заставы.

– Не могу утверждать столь категорично, – покосился на него полковник, – но такой вывод напрашивается.

Губченко даже свистнул:

– Вот как оно оборачивается!

– Идут ва–банк! – подтвердил начальник заставы. – Так беспокоятся за чемодан, что плюнули на все и нарушили границы двух государств.

– Это обязывает нас действовать еще энергичнее и точнее! – сказал Левицкий. – Вы, капитан, – обратился он к Кирилюку, – возьмете на себя пост возле выхода из оврага. У вас не будет времени на раздумья. Действуйте самостоятельно – полагаюсь на вас. Командный пункт будет здесь. – Он показал на кусты, откуда выглядывал радист. – Вас, – обратился к Илюшину, – прошу вернуться на заставу. Надо подготовиться к любой провокации.

Опасения Левицкого оказались напрасными – день прошел спокойно. Бандеровцы спали, потом, очевидно, обедали, так как Отважный, как успел заметить Кирилюк, разделывал тушу овцы. Пообедав, снова завалились спать, и Кирилюк позавидовал им – отсыпались после изнурительного перехода по горам, а он не имел права ни на минуту закрыть глаза.

День в Карпатах кончается внезапно: только что солнце стояло над городом, а коснулось вершины – и уже темно. Лишь небо за горой еще краснеет, но недолго. Горы словно вбирают в себя свет, отбрасывают тень на небо и сами тянутся, пытаясь достать голубую высоту.

В лесу стемнело сразу. Петр ждал ночи, но не заметил, как она пришла. Затаился под кустами. Впереди только лесник – должен был сообщить Кирилюку, если бы увидел или услышал, что кто–то выбирается из бурелома. Короткая вспышка карманного фонарика – и Петр знал бы: сейчас они будут тут…

Прошел час. Кирилюк слышал, как летает сова между буками. Над оврагами зашелестела листва, из тьмы выглянуло лицо лесника.

– А ну–ка, капитан, – прошептал он, – погляди сам.

– Что?

– Глянь–ка сам.

Петр быстро прополз к краю оврага. Выглянул – и глазам не поверил: бандеровцы разожгли костер. Небольшой, чтобы не было отблесков над буераком. Жарили мясо, оно горело, и даже сюда доносился запах баранины.

Поведение бандеровцев показалось Петру странным: до границы два–три часа ходьбы – даже очень проголодавшиеся могли бы потерпеть. Потом подумал: может, у них назначена встреча с проводником в полночь или еще позже?.. А скорее всего, перед рассветом, когда даже пограничников одолевает сон и невольно притупляется бдительность! Смотрел на огонь, не отводя взгляда, даже глаза заслезились. Горьковатый запах подгоревшего мяса пробудил аппетит, напомнил, что вместо обеда торопливо проглотил кусок колбасы с черствым хлебом. Зачесалось в носу, едва удерживался, чтобы не чихнуть, – зажал ноздри пальцами и уткнулся в руку. Подумал: не все ли равно, что задумали бандеровцы. Пусть ждут утра или выходят сейчас – конец один, и ничто не сможет изменить его. Он будет лежать здесь хоть до второго пришествия, но дождется…

Бандеровцы поужинали и забросали костер землей. Кирилюк передал через лесника, чтобы солдаты были настороже – думал, что сейчас выйдут. Но прошел час, другой… Почти рядом закричала какая–то ночная птица, вдали залаял лис, где–то в поднебесье зашумели буки, и громко застучало, отдаваясь в висках, сердце. А они все не выходили, и в овраге было тихо, мертво. Потом начало светать. Петр и не поверил, что такая долгая тревожная ночь кончается. Но все светлело и светлело, и наконец над лесом поднялось солнце. Бандеровцы все еще спали: Кирилюк видел чьи–то вытянутые ноги в сапогах. Эти сапоги – носками вверх, стоптанные и грязные, – единственное, что он видел. Сапоги свидетельствовали, что Сливинский с чемоданом там, внизу. Это должно было бы успокоить Кирилюка, но нет, наоборот, раздражало: с какой радостью он бы дал длинную очередь по этим самоуверенным сапогам, чтобы увидеть, как вскочит их хозяин, как закричит не своим голосом от боли, как замечутся спросонья, натыкаясь на поваленные стволы, остальные.

Когда немного пригрело, Кирилюка сменил лейтенант Губченко. Левицкий ждал Петра, сидя под буком, и капитан, посмотрев на него, понял, что Иван Алексеевич тоже не спал: глаза у полковника помутнели и сетка морщин под ними проступила резче.

– Спят, гады… – сказал он, выслушав Кирилюка.

Петру показалось, что сказал равнодушно, как говорит человек, потерявший интерес к какой–нибудь вещи или событию, которые еще вчера волновали его. – Ну пусть спят, а мы с тобой позавтракаем.

Кирилюку расхотелось есть, но в кустах, на плащ–палатке, все уже было приготовлено. Выпил кружку холодной родниковой воды, лениво пожевал бутерброд, съел еще один – пошло́. Ел все подряд: сало и консервы, лук и твердую, рассчитанную на длительное хранение копченую колбасу. Левицкий только пододвигал к нему то одно, то другое, с удовольствием наблюдая, как Петр хрустит огурцом, откусывая сразу половину.

– Теперь спать, – сказал Левицкий после завтрака, – два часа сна.

Кирилюк хотел было отказаться, но полковник похлопал его по плечу.

– Я могу и приказать, – мягко сказал он.

Кирилюк не стал возражать, лишь с упреком пробурчал:

– Вы ведь тоже не смыкали глаз…

– И я буду спать, – пообещал Иван Алексеевич, – вот только поговорю с заставой.

Петр еще слышал, как Левицкий тихо вызывал по рации Илюшина, хотел прислушаться к их разговору, но не удержался, на мгновение закрыл глаза и тотчас же заснул.

Спал не два, а четыре часа, даже не пошевельнувшись. Левицкий не хотел его будить, да и нужды в этом не было: через каждые полчаса ему докладывали о поведении бандеровцев – они проснулись, позавтракали и теперь играли в карты. На границе тоже порядок. Илюшин выставил усиленные дозоры, но они пока ничего подозрительного не заметили.

Петр проснулся от первого же прикосновения. Провел рукой но лицу, стирая с него остатки сна, озабоченно посмотрел на полковника:

– Что случилось?

– На Шипке все спокойно, – ответил Левицкий. – Выспался?

– А вы так и не ложились?

– Ты же не спал две ночи, а я одну.

– По–моему, – рассердился Кирилюк, – вы злоупотребляете своим правом командира!

– Ну–ну! – погрозил пальцем полковник. – Не тебе меня учить. Лучше подмени Губченко.

– Как там?

– Играют в карты..

– Значит, попытаются перейти границу сегодня ночью.

– Да уж не для того бежали сюда, чтобы играть в дурака.

– Лесник отдыхал? И надо подменить солдат.

– Отдыхают через одного.

Петр тихо засмеялся:

– Я не должен был задавать такой вопрос, зная, что вы не спали.

– Иди и скажи Губченко, что я жду его, – слегка подтолкнул его полковник.

День тянулся долго. Бандеровцы резались в карты, потом снова спали, и Петр поймал себя на мысли, что он как–то свыкся с этой ситуацией и чувствует себя на посту у буерака значительно свободнее. Раньше боялся пошевельнуться, лишний раз посмотреть в щель между стволами – не дай бог обнаружит себя, – а теперь уверенно передвигался между кустами, где залегли солдаты, и над оврагом: знал, что бандиты все равно не заметят его.

Солнце склонилось до самых гор, стрелки часов передвинулись к семи, когда Петр заметил нечто новое в поведении бандеровцев: голова Сливинского то исчезала, то снова через короткие интервалы появлялась между стволами – будто он стоял на коленях и кланялся. Потом голова показалась еще раз – уже в шляпе, и Кирилюк прилип к щели: неужели собираются? Увидел край чемодана, который кто–то поднял на плечо, и окончательно убедился: наконец!

Обернулся к леснику:

– Они выходят.

Тот сначала посмотрел непонимающе, но сразу кивнул с просветлевшим лицом – и ему осточертело прятаться над оврагом. Чуть высунулся, тихонько свистнул, как свистит дрозд, и махнул рукой. Из кустов ответили таким же свистом…

Первым из буерака вылез Каленчук, Остановился в нескольких шагах от Кирилюка, озираясь. Держал автомат, готовый при малейшей опасности прошить кусты очередью. Постоял, послушал – маленький, невзрачный, злой. Очевидно, ему что–то показалось подозрительным, потому что сделал несколько шагов к кустам, где замаскировались солдаты. Прислушался, вздохнул – Петр ясно слышал: вздохнул с облегчением, – и обернулся к оврагу. Махнул рукой – вылезли еще двое. Сливинский сам нес чемодан – большой, желтый, дорогой, – такие берут в дорогу лишь состоятельные люди – пусть и чемодан подчеркивает их достаток… Теперь чемодан был немного поцарапан, особенно по краям, но это никак не уменьшало его ценности в глазах Петра. Как и в глазах Сливинского, так как тот не доверил его коренастому бандеровцу, а сам поднял на плечи, пристегнув, как рюкзак, специально приспособленными для этого ремнями.

Двинулись. Впереди – Отважный с автоматом на изготовку, за ним – Сливинский с чемоданом за спиной. Третий чуть отстал – не снял автомат с шеи, шел не осматриваясь по сторонам, уверенный, что им ничто не угрожает.

Когда миновали кусты, на Каленчука сразу бросились двое. И все же тот успел выстрелить – Петр не видел, попал ли, потому что уже бежал, перепрыгивая через стволы, к третьему бандеровцу. Прыгал и видел, как тот тянет автомат, нагнув голову и глядя с ужасом. Давно бы стянул его и, может, успел бы выстрелить, если б не ужас, сковывавший его. Поднял автомат, когда Петру осталось два прыжка, но не выстрелил – Кирилюк налетел как вихрь, ударил с ходу всем телом, повалил в кусты.

– Сдаюсь! – прохрипел бандеровец.

Но он уже не интересовал Кирилюка. Вскочил, осматриваясь. Где чемодан?

Неподалеку стоял с поднятыми руками Сливинский, и Левицкий ощупывал его карманы. Рядом лежал на траве чемодан.

Петро, забыв обо всем, подбежал к нему.

Сливинский стоял в нескольких шагах от него. Только теперь, увидев этого молодого человека в стеганке, пан Модест окончательно осознал все происшедшее. Губы у него задрожали, как у несправедливо обиженного ребенка. Он закрыл лицо и застонал.

– Руки!.. – угрожающе прикрикнул солдат, стоявший перед ним, и Сливинский снова поднял вверх руки – некогда холеные, а теперь грязные и потрескавшиеся, но с золотыми перстнями. Горечь и страх переполнили его. Боже мой, каких–то несколько километров осталось до цели – вот они, польские Бескиды! Он поднял глаза и посмотрел на крутой темно–зеленый склон за долиной. Словно в ответ, над горой взлетели два красных пятнышка – сигнал, что его ждут, что уже приготовились и сейчас…

Где–то далеко–далеко, будто только послышалось ему, застрекотали автоматы. Мимо Петра пробежал Левицкий.

– Передайте на заставу, – приказал кому–то в кустах, – операция завершена удачно!

Подошел к Кирилюку.

– Только что бандиты с той стороны, – указал на склон горы, где погасли ракеты, – начали атаку на заставу. Опоздали…

Сливинский слышал эти слова. Стоял, глядя в темнеющее небо, и ни о чем не думал. Жгло под сердцем от жалости к себе, от неимоверного ужаса; знал, что все пропало, что нет никакой надежды, но все же молился…

Петр огляделся вокруг. Каленчук стоял лицом к буковому стволу, подняв руки и словно обняв дерево. Рядом двое солдат, которые брали его. Значит, бандит не попал в них. Третьему бандеровцу лесник на всякий случай скрутил руки ремнем.

И чемодан – большой, тяжелый.

Петр обошел вокруг чемодана, все еще не веря в удачу. Левицкий что–то приказывал солдатам, но Кирилюк не вслушивался. Смотрел на солнце, слушал шум, в который вплеталась далекая стрельба – это застава вела бой с бандеровцами.

Авторизованный перевод Вадима Власова

Мост

Впереди, разбрызгивая гусеницами грязь, двигалась тридцатьчетверка. Казалось, она плыла по лужам канавы, считающейся дорогой, не обращая внимания ни на выбоины, ни на лужи; плыла, покачиваясь, и ствол пушки будто искал что–то впереди. Он мог через мгновение извергнуть огонь, но молчал и снова покачивался; и лязг гусениц, и брызги грязи из–под них, и вонь отработанного горючего словно успокаивали, будто ночь не скрывала ничего страшного, лишь настораживала своей загадочностью…

Дорош потер переносицу, как бы отгоняя тревожные мысли: за стальной спиной тридцатьчетверки он чувствовал себя надежно. Подумал, что было бы хорошо, если бы она прикрывала их и дальше, но знал: через километр, а может, и раньше танк съедет на обочину, и дальше они поедут одни в неизвестность. И все будет зависеть только от их выдержки, находчивости и, конечно, от стечения обстоятельств.

Лейтенант сидел в кабине трофейной грузовой машины марки «мерседес». Несколько механиков полсуток колдовали над ней: проверили мотор, смазали, переобули в новую резину, – и теперь она шла следом за танком легко, будто играя, только несколько раз на подъемах водителю пришлось переключать скорость.

Дорош вытянул ноги, переставил автомат направо, уткнув дулом в дверцу, и бросил взгляд на водителя. Знал, что Пашка Дубинский – артист своего дела: его отец возил когда–то командарма и сызмальства научил сына водить машину. Пашка небрежно держал руль одной рукой и, казалось, дремал, покачиваясь в такт движению автомобиля, будто собирался клюнуть носом баранку. Дорошу невольно захотелось толкнуть его, может быть, немцы уже успели организовать оборону и через минуту–другую ударят из противотанковой пушки в лоб их тридцатьчетверки, резанут из пулемета по «мерседесу»… Тогда ставь точку на так хорошо задуманной и подготовленной операции.

Но Дубинский положил другую руку на баранку и вдруг затормозил – Дороша бросило вперед, он успел упереться руками в щиток и увидеть, как черная громада танка ринулась направо, словно у него сорвалась гусеница. Сразу послышался удар, скрежет металла, и какие–то маленькие тени метнулись на обочину.

Дорош сразу понял, что случилось. Быстро положил руку на плечо Дубинскому, но тому не надо было ничего приказывать. Пашка молниеносно оценил ситуацию и направил тяжелый «мерседес» влево – машина чуть не сползла колесами в кювет, но сразу выровнялась, рванулась вперед, обойдя тридцатьчетверку и чуть не зацепив бортом грузовик, стоявший на обочине, и нырнула в темноту.

– Наши сейчас зададут им жару!.. – удовлетворенно захохотал Дубинский, невольно оглянувшись, будто и правда мог увидеть, как тридцатьчетверка давит гитлеровцев. И деловито прибавил: – Танк сбил в кювет пушку – вероятно, остатки какой–то фрицевской батареи.

Дорош, правду сказать, не успел заметить, куда врезалась их тридцатьчетверка, но все же утвердительно кивнул и уверенно произнес:

– Он сделал из нее кучу лома…

Пашка только пожал плечами, и Дорошу показалось, что Дубинский смеется над ним. Подозрительно посмотрел, будто мог заметить что–то в темноте на Пашкином лице, по лишь увидел, что тот уже держит руль обеими руками. Пашке сейчас не до шуток – и успокоился. Еще успел подумать: теперь они во вражеском тылу и могут попасть в любую переделку, а ему важно, не подрывает ли Пашка его лейтенантский авторитет.

Грузовик подбросило на выбоине, и в следующее мгновение он чуть не зацепил крылом фуру, вдруг вынырнувшую из темноты. Кто–то возле нее замахал им руками, требуя остановиться, но Дубинский направил грузовик на обочину и перевел на вторую скорость. «Мерседес» занесло, но он сразу выровнялся и двинулся по самому краю шоссе, медленно объезжая немецкий обоз.

Солдаты бросались от их «мерседеса». Дорош похлопал Дубинского по плечу и приказал:

– Полегче на поворотах… Учти: теперь это свои, и мы можем попасть в передрягу…

– Но ведь у вас важный груз, и этот обоз лишь мешает нашей победе на этом участке фронта, – вполне серьезно ответил Дубинский, хотя все же немного уменьшил скорость.

Дорош высунулся в окно, чтобы лучше видеть. Теперь они должны все учитывать, все запоминать; утром первый сеанс связи, и ценность информации прямо пропорциональна их наблюдательности.

Обоз медленно тащился по разбитой дороге, солдаты подгоняли измученных лошадей, громко ругались, подпирая плечами тяжелые фуры. Дорош не мог разглядеть ни одного лица, но представлял их себе: с ввалившимися глазами, изможденные и испуганные – советские войска наступают на пятки. Бросить бы ко всем чертям эти тяжелые фуры – ведь любую минуту их могут настичь русские танки! А они идут, усталые до предела, шлепая по грязи. Солдаты ругают мерзкую погоду, не прекращающийся трое суток дождь – он изуродовал дорогу и промочил их до нитки. Правда, в то же время он и единственный их спаситель: если бы туман не лег на землю, над дорогами висели бы штурмовики и бомбардировщики, разбрызгивая свинцовую смерть. Но кто думает о штурмовиках, когда холодно так, что, кажется, и сама смерть не страшна…

Дорош открыл дверцу и заглянул в кузов. Ребята сидели под брезентом – трое в немецких плащах и касках: фельдфебель и двое рядовых, охрана важного груза, за который персональна отвечает он, обер–лейтенант вермахта Курт Вессель.

«Мерседес» уже обошел полузатонувший в грязи обоз, миновал небольшое село, где расположилась на короткий отдых какая–то батарея – прямо под открытым небом спали усталые немецкие солдаты, – и по совсем уже разбитой дороге еле вылез на невысокий пригорок. За ним начинался крутой спуск, ведущий к разрушенному мосту; машины переправлялись вброд ниже по течению, и уже создалась немалая пробка – посреди реки буксовал грузовичок, груженный снарядами.

Казалось бы, чем больше хаоса и неразберихи на дорогах в немецком тылу, тем лучше. Но Дорош не имел права терять времени. Он постоял несколько минут, глядя, как шоферы тщетно пытаются вытащить машину тросом, и вернулся на шоссе. Встретил первую же колонну пехоты, бредущую по грязи.

– Командира ко мне! – приказал он.

Подбежал молодой фельдфебель.

– Помогите вытащить машину! – Дорош показал на буксующий грузовик.

– Но ведь, господин обер–лейтенант, у нас приказ…

– Выполняйте, фельдфебель! – повысил голос Дорош. – Потому что за неисполнение последнего приказа…

– Слушаюсь, – козырнул фельдфебель.

Солдаты облепили грузовик, с берега дернули трос, и машина медленно сдвинулась с места. Обер–лейтенант приказал одному из шоферов подать назад, другому съехать в кювет. Пашка рванул их «мерседес» и с ходу проскочил речку.

– А здорово ты… работаешь на благо вермахта и рейха!..

Все они, кроме совсем еще молодого Волкова, были на «ты» – лейтенант Дорош и сержант Цимбалюк, старшина Котлубай и ефрейтор Дубинский, потому что все они до войны были студентами, а старшина Котлубай успел даже закончить пединститут – просто война одного вывела в офицеры, другого оставила без званий. Главное, что все они были начитанные, прекрасно знали немецкий, из–за чего и попали в разведывательную группу особого назначения. Поэтому–то инструктировал их сам начальник разведки армии, поэтому–то и прикрывала их на первых порах тридцатьчетверка, а второй танк шел в полукилометре сзади и тоже должен был принять бой в случае необходимости.

Начальник разведки сформулировал их задание кратко: в сорока километрах к западу, перед фронтом наступления, есть водный рубеж – река и стопятидесятиметровый мост, по которому отступает почти вся вражеская техника. Берега реки малодоступны для транспорта, заболочены, поросли камышом, поблизости нет бродов – надо взорвать мост.

Потом они должны будут разведать местонахождение танкового корпуса генерала фон Зальца и определить, где противник возводит новую линию обороны… Немецкий генерал, взятый несколько дней назад в плен, утверждает, что километрах в пятидесяти от реки, на линии водораздела, гитлеровцы планируют дать встречный бой нашим наступающим частям.

Если бы Дорош мог знать, о чем вчера шла речь на совете у командующего армией, наверное, совсем по–другому отнесся бы к заданию своей группы.

Они – пятеро переодетых в немецкие мундиры – должны были сыграть важную роль в разгроме вражеской группировки. Но должно быть, даже лучше, что никто из них не знал этого: чрезмерная ответственность часто сковывает человека, он начинает раздумывать тогда, когда следует принимать немедленное решение и когда колебания равнозначны смерти.

За длинным столом с картой посредине сидели командующий армией и его начштаба, напротив – командир дивизии, на участке которого начался прорыв вражеской обороны и части которого сейчас развивали наступление.

Командующий держал в ладонях стакан крепкого чая, изредка отхлебывал и внимательно смотрел на комдива. Только что начштаба доложил обстановку, и генерал–полковник хотел знать, какие выводы сделает его ближайший помощник и давний товарищ.

Но комдив молчал. Старательно разминал длинными пальцами с аккуратно подстриженными ногтями папиросу, словно это и было сейчас самым главным – хорошо размять ее.

Командарм насупился и сердито хмыкнул. Начштаба удивленно посмотрел на него. Командарм перехватил его взгляд, успокаивающе кивнул. Спросил Орлова:

– Как же мы будем жить дальше, Владимир Викторович?

Тот чиркнул зажигалкой, зажег папиросу и не спеша ответил:

– Обстановка усложняется. А если гитлеровцы успели перебросить через реку танковый корпус фон Зальца и тот ударит по моему левому флангу?

Начштаба постучал карандашом по карте.

– Исключено, Владимир Викторович. Пойма заболочена, техника там не пройдет. У немцев единственная переправа, и она забита отступающими войсками… Категорически исключено!

Комдив упрямо покачал головой:

– И все же я допускаю, что фон Зальц переправился или может переправиться на эту сторону. Тогда его танки сразу получат оперативный простор для маневра. А что я могу ему противопоставить? Он легко разрежет мой левый фланг, ударит по частям Северова, и, считайте, наступление захлебнулось.

– Туман… Туман… – сокрушенно покачал головой генерал–полковник. Оперся ладонями о стол. – Надо знать, что там делается. И переправу, – решительно провел пальцем там, где на карте был обозначен мост через реку, – ко всем чертям!..

– Но ведь в такую погоду наша авиация… – возразил начштаба. – К сожалению, не можем…

– Надо послать диверсионную труппу! – Командующий склонился над картой, провел карандашом стрелку. – Танковый корпус Лебединского форсирует эту проклятую реку выше по течению, там нет болот и должны быть броды. Танки уничтожают вражеские засланы и выходят в тыл не только фон Зальцу, а и всей их группировке. Тут ей и конец.

– Но мы же должны быть уверены, что фон Зальц по крайней мере двое суток останется на том берегу, а диверсионная группа – дело неопределенное, – возразил начштаба.

– В нашем распоряжении три дня, не так ли, Владимир Викторович? – Командующий снова отхлебнул чаю. – Трое суток я могу продержать корпус Лебединского в резерве, пока мы окончательно не проясним обстановку. А вы, Трофим Дмитриевич, – обратился он к начштаба, – позаботьтесь, чтобы сегодня же вечером разведчиков забросили в немецкий тыл.

Дорош сверил маршрут по карте, захваченной у немецкого генерала: через два километра должен быть разъезд, от которого к переправе вели две дороги – шоссе, если можно было назвать так эти остатки асфальта и брусчатки, а слева тянулась ниточка проселка. Он пролегал через леса – соединял несколько сел – и снова выходил на шоссе, уже совсем недалеко от моста.