Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18 
Ленинград

Телефон зазвонил в час ночи. Сталин не спал, он сидел за столом, читая донесение Павлова о южном фланге, и карандаш в его руке выводил на полях мелкие цифры. Он отложил карандаш, снял трубку.

– Слушаю.

– Товарищ Сталин, Шапошников беспокоит.

– Докладывайте, Борис Михайлович.

– Северное направление, товарищ Сталин. – Голос Шапошникова был ровным, но Сталин уловил в нём то, чего не уловил бы посторонний: усилие. Шапошников держал голос ровным, потому что новости были плохие, и он не хотел, чтобы интонация сказала раньше слов. – 4-я танковая группа Гёпнера вышла к Луге. Передовые части 41-го моторизованного корпуса Рейнгардта – в пятнадцати километрах южнее города. Манштейн обходит с востока, 56-й корпус нацелен на Новгород.

– Лужский рубеж?

– Держится. Но на рубеже ополченцы, курсанты, сводные подразделения. Кадровых частей мало. Командование фронтом… – Шапошников помедлил, подбирая слова. – … не вполне соответствует обстановке.

Не вполне соответствует. Мягко, по-шапошниковски. По-русски это означало, что командование северо-западного направления не справлялось.

– Ворошилов? – спросил Сталин.

– Климент Ефремович старается, товарищ Сталин. Но обстановка требует… другого темпа.

Другого темпа. Ворошилов – человек храбрый, преданный, готовый лично вести солдат в атаку. Но война сорок первого года не Гражданская. Здесь нужна не шашка и не конь. Здесь нужен холодный расчёт, скорость решений и жёсткость, от которой подчинённые не любят, но слушаются.

– Жуков, – сказал Сталин.

– Товарищ Сталин?

– Жуков сейчас в Москве?

– Прибыл вчера с северо-западного направления. Докладывал по обстановке. Сейчас в наркомате.

– Вызовите его ко мне. Через час.

– Понял, товарищ Сталин.

Сталин положил трубку. Встал, подошёл к карте на стене. Большая карта, от Баренцева моря до Чёрного, с кружками, стрелками, флажками, которые ординарец передвигал каждые шесть часов. Линия фронта – кривая, рваная, изломанная – тянулась от Балтики до Карпат, и за месяц она сдвинулась на восток так далеко, что некоторые флажки уже не помещались на карте и торчали из-за рамки.

Он нашёл Ленинград. Кружок в верхнем углу карты, у Финского залива, у Ладоги. Синие стрелы – немецкие – тянулись к нему с юго-запада, через Лугу, через Гатчину. С севера, от Выборга, давили финны. Горячий северный народ не простил своего поражения, но они бы так и так ввязались в войну, но уже не ослабленные как сейчас.

Он стоял перед картой и видел не флажки. Видел другое. То, что видел только он. То, что помнил из другой жизни, из книг, из документальных фильмов, которые смотрел в казарме в двадцать первом веке. Блокада. Восемьсот семьдесят два дня. С восьмого сентября сорок первого по двадцать седьмое января сорок четвёртого. Дорога жизни, по которой везли хлеб зимой, по льду, под бомбами. Сто двадцать пять граммов хлеба в день – норма для иждивенцев и детей, в декабре сорок первого. Сто двадцать пять граммов, в которых было больше целлюлозы и жмыха, чем муки. От этих ста двадцати пяти граммов умирали. Медленно, тихо, без крика. Падали на улицах, в очередях, в промёрзших квартирах, где не было ни отопления, ни электричества, ни надежды.

Миллион. Цифра, которую он носил в голове, как осколок, который нельзя вынуть. Миллион погибших гражданских. Голод, холод, обстрелы, бомбёжки. Дети, которые перестали плакать, потому что на плач не было сил. Старики, которые ложились и не вставали. Матери, которые отдавали свою норму детям и умирали, чтобы дети жили ещё день, ещё два, ещё неделю.

Дневник Тани Савичевой. Девять строчек, написанных детской рукой, которые он помнил наизусть, хотя хотел бы забыть. «Женя умерла 28 дек в 12.00 час утра 1941 г. Бабушка умерла 25 янв 3 ч дня 1942 г…» И последняя строчка: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня.» Таня тоже умерла. В сорок четвёртом, в эвакуации, от дистрофии. Её вывезли, но слишком поздно. Тело не простило того, что с ним сделали.

Он отвернулся от карты. Сел за стол. Взял чистый лист бумаги, карандаш. Начал писать, просто чтобы отвлечься, чтобы не вспоминать того ужаса который здесь еще не случился. Но по крайней мере он сделал всё чтобы не допустить подобного ужаса. Подвалы подготовлены и запиты припасами, не всегда самыми качественными и самыми питательными, приоритет отдавался наиболее устойчивых к хранению продуктам. Но даже так, надолго ли хватит этого если город и здесь угодит в блокаду? Город это прожорливый зверь требующий сотни, а то и тысячи тонн продуктов в день. Необходимо было обязательно что-то предпринять ещё.

Жуков пришёл в два пятнадцать. Вошёл быстро, как всегда, будто врывался, и в кабинете сразу стало теснее, хотя кабинет был большой. Жуков заполнял собой пространство не ростом, не шириной плеч, а энергией, которая в нём не кончалась, как не кончается ток в проводе, пока есть напряжение.

– Товарищ Сталин. – Козырнул, сел, не дожидаясь приглашения. Пять лет назад такая вольность стоила бы ему карьеры. Сейчас Сталин не обращал внимания. Война расставила приоритеты, и вежливость была не в первой сотне.

– Ленинград, – сказал Сталин.

Жуков кивнул. Лицо не изменилось – широкое, жёсткое, с тяжёлым подбородком и глазами, которые смотрели так, будто прицеливались. Он ждал.

– Лужский рубеж продержится неделю, может, две, если повезёт. Потом они выйдут к городу. Несмотря на наши приготовления. Город рискует оказаться в кольце блокады.

– Нет, – сказал Жуков. – Если мне дадут войска – нет.

– Вы летите в Ленинград, – сказал Сталин. – Завтра. Принимаете командование фронтом. Ворошилов… – Он сделал паузу. – Ворошилов будет отозван в Москву.

Жуков не выразил ни удивления, ни удовлетворения. Просто принял к сведению.

– Какие силы в моём распоряжении?

– Три стрелковые дивизии из резерва Ставки. Они формируются в Вологде, через пять дней будут в Ленинграде. Авиация два истребительных полка из-под Москвы. Радары, Берг доводит пять новых станций, к концу недели будут готовы. В город в срочном порядке перебрасывается свежесформированная танковая группа, как ей распорядиться решите сами на месте.

Жуков побарабанил пальцами по колену – жест, который Сталин за ним знал, означавший не нервозность, а работу мысли.

– Флот?

– Кронштадтская эскадра. Корабельные орудия. Адмирал Трибуц подчиняется фронту, не наркомату ВМФ.

– Флот мне нужен не для парадов. Корабельная артиллерия это сто пятьдесят два миллиметра, береговая – сто тридцать. По колоннам на подступах, по скоплениям, по переправам.

– Договоритесь с Трибуцем. Он упрямый, но разумный.

– Товарищ Сталин. – Жуков наклонился вперёд, локти на коленях, голос стал ниже. – Ленинград я удержу. Но город нужно готовить к осаде.

– Вы говорили что не допустите блокады.

– Блокада и осада это несколько разные вещи, хотя в широком смысле разницы не видно.

– Георгий Константинович. Слушайте внимательно. – Он встал, подошёл к карте, ткнул карандашом в Ленинград. – Я допускаю, что коммуникации могут быть нарушены. Полностью. На длительный срок. Город может оказаться в окружении. Но нам всё же нужно постараться избежать подобного.

Жуков посмотрел на него. Что-то мелькнуло в глазах не удивление, скорее узнавание. Как будто Жуков слышал подтверждение того, что сам уже думал, но не решался сказать вслух.

– Исходите из худшего, – продолжил Сталин. – Город в кольце. Железная дорога перерезана. Остаётся Ладога, и то если удержим восточный берег. Ваша задача не только оборона. Ваша задача чтобы город выжил. Если посчитаете что можно нанести удар по противнику, то делайте это даже рискуя потерять танки, в городском бою они не слишком и нужны, главное постарайтесь сохранить экипажи.

– Продовольствие, без него много не навоюешь. – сказал Жуков. – Насколько я знаю готовился заранее.

– Продовольствие. – Сталин сел, взял со стола листок с набросками. – Продовольственные склады в городе подготовлены. Бадаевские склады разгружены, всё что можно было сделать сделано.

Жуков кивнул.

– Дальше, – сказал Сталин. – Стратегический запас. Завезти в город продовольствие из расчёта на два-три месяца. По минимальным нормам, по военным. Хлеб, крупы, консервы, масло. Хоть подготовка и велась, но на долго в случае чего этого не хватит.

– Два-три месяца на два с половиной миллиона… – Жуков считал в уме. – Это сотни эшелонов.

– Пятьсот. Примерно. Каганович обеспечит пропускную способность. На самом деле приказ уже отдан, нужно лишь проконтролировать на местах.

Жуков молчал. Потом сказал медленно:

– Вы это продумали заранее.

Это не был вопрос. Это была констатация. Сталин не ответил. Взял трубку, набрал номер. Ждал. Щелчки, треск, гудки.

– Жданов? – Голос в трубке был сонным, хриплым. Первый секретарь Ленинградского обкома спал, и это само по себе было проблемой, потому что война не спала.

– Андрей Александрович. Говорит Сталин.

Голос мгновенно стал другим – ясным, чётким, с той особенной готовностью, которая появляется, когда человек понимает, что каждое слово будет иметь последствия.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Сколько гражданского населения в Ленинграде на сегодняшний день?

– Около двух миллионов четырёхсот тысяч, товарищ Сталин. С пригородами до трёх миллионов.

– Сколько вывезли с начала войны?

– Четыреста тысяч. В основном дети, семьи военнослужащих, часть заводских рабочих.

Четыреста тысяч из трёх миллионов. Мало. Катастрофически мало.

– Андрей Александрович. Слушайте внимательно и записывайте. Первое: начать массовую эвакуацию гражданского населения из Ленинграда. Масштаб не менее миллиона человек в течение месяца. Дети, женщины, старики, нетрудоспособные в первую очередь. Направление: Вологда, Череповец, Ярославль, Киров. Формат: плановая эвакуация, организованная, без паники.

Тишина в трубке. Потом:

– Миллион, товарищ Сталин? Это… это пятьдесят эшелонов в сутки. У нас пропускная способность узла…

– Каганович обеспечит пропускную способность. Ваша задача организовать людей. Списки, пункты сбора, транспорт до вокзалов. Если нужно пусть идут пешком.

– Товарищ Сталин, если мы объявим такую эвакуацию, в городе начнётся паника. Люди решат, что мы сдаём Ленинград.

– Не объявляйте. Делайте. Тихо, организованно, район за районом. Через райкомы, через домоуправления, через заводские комитеты. «Плановое перемещение населения в связи с оборонными нуждами.» Формулировку подберите сами, вы умеете.

– А рабочие? Кировский завод, Ижорский…

– Рабочие остаются. Заводы должны работать. Но семьи рабочих вывозить. Человек у станка работает лучше, если знает, что его дети в безопасности.

Жданов молчал. Сталин ждал. Он знал Жданова – человек не глупый, не трусливый, но осторожный. Привык согласовывать, проверять, перестраховываться. На мирное время хорошее качество. Но на войне опасное.

Сталин положил трубку, посмотрел на Жукова. Тот сидел в кресле, скрестив руки на груди, и выражение его лица было таким, какое бывает у человека, наблюдающего хирургическую операцию: профессиональный интерес, смешанный с пониманием, что на столе – живой человек.

– Когда вы прилетите в Ленинград, проверьте лично, – сказал Сталин. – Что Жданов выполнил. Если не выполнил, то доложите мне. Я найду того, кто выполнит.

– Понял.

– И ещё. – Сталин встал, подошёл к карте. – Лужский рубеж. Сколько он продержится вопрос. Но каждый день играет нам на руку. Но это мы уже обсудили.

Жуков поднялся. Выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу кителя. Лицо стало другим жёстче, собраннее, как у боксёра перед выходом на ринг.

– Товарищ Сталин.

– Слушаю.

– Мне нужна свобода действий. Полная. Если я решу снять дивизию с одного участка и перебросить на другой без согласования с Москвой. Если я решу расстрелять командира, бросившего позицию, без трибунала, на месте. Если я решу контратаковать, когда все вокруг кричат «отступать», без приказа Ставки. Время на согласование это время, которого у меня не будет.

– Действуйте по обстановке. Отчитываетесь передо мной лично, раз в сутки. Если возникнет вопрос, который требует моего решения, – звоните, в любое время.

– Понял. – Жуков козырнул, развернулся, пошёл к двери. У порога остановился, обернулся. – Товарищ Сталин. Ленинград не сдам.

– Знаю, – сказал Сталин.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре – быстрые, тяжёлые, удаляющиеся. Жуков шёл воевать.

Глава 19 
Жуков

Самолёт заходил на посадку с востока, со стороны Ладоги, и Жуков смотрел в иллюминатор, как человек, которому через час предстоит операция. Не на себе, а на ком-то, кого он ещё не видел, но уже знает диагноз. Город лежал внизу, огромный, серо-зелёный, расчерченный каналами и проспектами, и дымил. Дымил по-рабочему, не по-пожарному: трубы Кировского, Ижорского, «Электросилы». По Неве шли баржи. По улицам двигались грузовики, крохотные сверху, как жуки на скатерти. Ленинград не выглядел умирающим. Ленинград выглядел городом, который ещё не понял, что ему угрожают.

Но южнее, за Пулковскими высотами, за Гатчиной, за лесами, горизонт был другим. Серая полоса дыма тянулась с юго-запада на восток, и она не рассеивалась. Там стояла война. Сто тридцать километров, если по прямой. От Кронштадта до Луги и того больше. Жуков прикинул и запомнил цифру. Она ему ещё понадобится.

Комендантский аэродром. Полоса, обложенная мешками с песком, зенитная батарея на дальнем конце, две маскировочные сетки, натянутые над капонирами, в которых стояли истребители. «Ишаки», И-16. Старьё, но лучше, чем пустое небо.

Ворошилов ждал у полосы. Рядом стояли адъютант, «эмка» с работающим мотором и полковник из штаба фронта с папкой под мышкой. Ворошилов стоял прямо, как на параде, подбородок вверх, левая рука за спиной. Жуков знал эту позу. Ворошилов всегда так стоял, когда хотел выглядеть спокойнее, чем был.

– Климент Ефремович.

– Георгий Константинович.

Пожали руки. Короткое, крепкое пожатие. Ворошилов смотрел ему в глаза, и в этом взгляде было всё, что не нужно произносить вслух: он знал, зачем Жуков прилетел. Знал, что это значит для него лично. Знал, и держался.

– Как обстановка? – спросил Жуков, хотя уже знал ответ. Знал из сводок, из разговора со Сталиным, из того, что видел с воздуха. Но хотел услышать от Ворошилова. Не цифры, а интонацию.

– Рубеж держится, – сказал Ворошилов. И добавил, глядя мимо Жукова, куда-то в сторону зенитной батареи: – Пока.

Пока. Честное слово. Ворошилов был храбрый человек. Храбрости ему было не занимать. Но храбрость это когда ты бежишь с шашкой на врага. А здесь нужно было другое. Здесь нужно было сидеть в штабе, читать донесения, считать снаряды, двигать дивизии на карте, как шахматные фигуры, и убивать не врагов, а собственные иллюзии. Каждый день. По десять раз. Без перерыва на сон.

В штабе фронта Жуков провёл сорок минут. Этого хватило.

Карта оперативной обстановки была свежей, обновлена утром, но Жуков видел по пометкам, что обновления запаздывали. На центральном участке Лужского рубежа флажки стояли там, где немцы были вчера. Где они были сегодня, знали только командиры на местах, и то не все, потому что связь работала через раз. Проводную перебивали. Радиостанций было мало, и половина операторов путала частоты. Посыльные на мотоциклах ехали по два часа в один конец.

Резервы, три дивизии ополчения, две бригады моряков, сводные отряды, были распределены равномерно по всему фронту. Везде поровну. Везде значит нигде. Ворошилов затыкал дыры, как только они появлялись, бросая роту сюда, батальон туда. Он реагировал. Не упреждал.

Жуков слушал доклад начальника штаба и не перебивал. Потом сказал:

– Три стрелковые дивизии из Вологды. Где они?

– В эшелонах. Первая прибудет через три дня, две других через четыре-пять.

– Когда прибудут, ставить на рубеж немедленно. Не распылять, держать компактно. Танковая группа?

– Сосредотачивается в районе Сиверской. Двадцать КВ-1, тридцать Т-34, мотострелковый батальон. Полностью укомплектована, боеготова.

– Не разбрасывать. Ни одного танка из группы на затыкание дыр. Кто попросит – отказывать. Кто настоит – звонить мне. Группа стоит в кулаке, замаскированная, до моего личного приказа. Ясно?

– Так точно.

– Радары?

Полковник из связи, молодой, толковый, с воспалёнными от бессонницы глазами, доложил: пять станций прибыли, три развёрнуты, две на южном направлении, одна на западном. Ещё две монтируются. Плюс станции, которые работали до его приезда. Итого восемь. Обнаружение воздушных целей на расстоянии до ста пятидесяти километров. Время предупреждения: пятнадцать – двадцать минут.

– Истребительные полки из-под Москвы?

– Оба на аэродроме Горелово. Шестьдесят машин. Лётчики отдохнувшие, перелёт прошёл без потерь.

– Командиров полков ко мне завтра в семь утра. Перестраиваем ПВО. Никакого патрулирования в воздухе. Дежурство на аэродромах, взлёт по наведению с радара. Каждый вылет – по конкретной цели. Лётчики обучены работе в парах?

– Так точно. Оба полка переучены.

Кивнул. Пары. Не просто тактика, а психология: ведущий атакует, ведомый прикрывает. Ни один лётчик не остаётся один. Кто это придумал, его не интересовало. Работало, значит, правильно.

– Командование фронтом принимаю с этого часа. Распоряжение подготовьте за мою подписью. Климент Ефремович убывает в Москву сегодня вечером. Обеспечьте самолёт.

Он не стал объяснять. Не стал говорить «вы хорошо поработали» или «обстановка требует». Просто приказал. Ворошилов, стоявший у двери кабинета, выслушал, кивнул коротко, вышел. В коридоре его шаги ещё минуту звучали, тяжёлые, ровные, как шаги человека, который знает, что уходит, но не хочет, чтобы это выглядело бегством.

Проводил его взглядом. Ничего не почувствовал. Не потому что был жесток. Потому что не мог себе позволить чувствовать. Не сейчас. Ленинград ждал не сочувствия, а решений.

Следующие три часа Жуков провёл в тылу фронта. Не на рубеже, в тылу. Потому что война это не только окопы. Война это то, что стоит за окопами: снаряды, хлеб, бензин, бинты. Если тыл рассыпается, фронт рассыпается через неделю, какой бы храбрый он ни был.

И здесь Жуков обнаружил вещи, которых не ожидал.

Первое, что он проверил, были Бадаевские склады. Поехал туда специально, потому что помнил из довоенных сводок: Бадаевские, главное продовольственное хранилище города. Деревянные, старые, построенные ещё до революции. Горят как порох. Если немцы доберутся до них бомбами, город останется без еды.

Склады были почти пусты.

Жуков стоял в дверях огромного деревянного ангара и смотрел на пыльный пол, на котором остались следы от мешков, прямоугольные отпечатки в пыли, ровные, как разметка на плацу. Рядом стоял начальник тыла фронта, полковник Лагунов, грузный мужчина с одышкой и красным лицом.

– Где продовольствие?

– Рассредоточено, товарищ генерал армии. По всему городу. Подвалы заводов, школ, больниц. Жилые дома, те, что имеют глубокие каменные подвалы. Крупа, консервы, масло, сухари, сахар. Приоритет при закладке отдавался продуктам длительного хранения.

– Когда начали?

– С весны. Ещё до войны.

Жуков повернулся к нему.

– С весны?

– Так точно. Приказ пришёл из Москвы. Через наркомат. Формулировка была… – Лагунов замялся, подбирая слова. – «Плановое создание резервных продовольственных фондов в городах первой категории оборонного значения.» Ленинград, Москва, Киев, Минск. Здесь начали в марте. К июню – основной объём заложен.

– На сколько хватит?

Лагунов достал из полевой сумки блокнот, полистал.

– При норме четыреста граммов хлеба в сутки на человека и минимальных нормах по крупам и жирам – на два месяца. Это на нынешнее население, товарищ генерал армии. Если эвакуация продолжится в текущем темпе…

– Продолжится, – сказал Жуков. – В ускоренном.

Он стоял в пустом ангаре, и пыль кружилась в полосе света из высокого окна, и Жуков думал: кто-то в Москве готовился к этой войне так, как не готовился ни один генеральный штаб в истории. Не к войне вообще, а к этой конкретной войне, в этом конкретном городе, с этим конкретным противником. Кто-то знал, что склады сгорят. Кто-то знал, что деревянные ангары не выдержат первой же бомбёжки. И этот кто-то приказал вывезти всё, рассредоточить, спрятать.

Вопросов он не задавал. Солдат берёт то, что ему дают, и воюет. Вопросы потом.

– Покажите мне один из складов, – сказал он.

Поехали на Кировский завод. Подвал литейного цеха: бетонные стены толщиной в метр, перекрытие железобетонное. Температура десять градусов, сухо. Мешки с крупой штабелями до потолка. Ящики с консервами. Бочки с маслом. Всё аккуратно, всё пронумеровано, на каждом штабеле бирка с датой закладки и сроком годности.

Прошёл вдоль штабелей, потрогал мешок, прочитал бирку. Посмотрел на Лагунова.

– Охрана?

– Круглосуточная. Вооружённый пост, два человека. На каждом складе.

– Удвоить. И составьте мне полный реестр: адреса, объёмы, сроки хранения. К завтрашнему утру на мой стол.

Лагунов записал.

Потом флот.

Трибуц принял его на борту штабного корабля в Кронштадте. Адмирал, невысокий, крепко сбитый, с лицом, выдубленным балтийским ветром, был из тех людей, которые считают, что флот это отдельная вселенная, и армейские генералы в ней гости. Вежливые, но гости.

Жуков не стал тратить время на вежливость.

– Владимир Филиппович. Лужский рубеж – сто тридцать километров отсюда. Дальность «Марата» – тридцать. Значит, пока рубеж стоит, ваши корабли молчат. Я это понимаю.

Трибуц кивнул, настороженно.

– Но рубеж не вечен. За ним – Красногвардейский укрепрайон. Гатчина, Красное Село, Пулково. Тридцать – сорок километров от побережья. Вот там «Марат» сыграет. Триста пять миллиметров по танковым колоннам на подступах – это не артиллерия, это приговор. Мне нужны таблицы огня по квадратам на всём протяжении Красногвардейского рубежа. Пристрелочные данные. Координация с наземными корректировщиками. Подготовьте это сейчас, пока есть время.

– Сделаем, – сказал Трибуц.

– Эсминцы тоже. Сто тридцать миллиметров – это дивизионный калибр, только точнее. Береговые батареи – все, до последнего ствола. Составьте единую карту огня, свяжите с моим штабом. Когда я скажу «бей» – чтобы первый залп лёг через три минуты.

Трибуц смотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то, чего Жуков за флотскими редко замечал: уважение. Не к званию, к пониманию. Жуков говорил на языке артиллериста, и Трибуц это слышал.

– Есть ещё кое-что, – сказал Жуков. – На Лужском рубеже развёрнуты железнодорожные транспортёры. ТМ-1–14, триста пятьдесят шесть миллиметров. И батарея ТМ-1–180.

– Знаю. Мои люди.

– Ваши люди на моём фронте. Свяжите командиров транспортёров с моим штабом артиллерии. Огонь – по моему приказу. Управление – через фронтовых корректировщиков.

Трибуц помедлил. Потом кивнул.

– Добро.

– Триста пятьдесят шесть миллиметров, – сказал Жуков, и в голосе проскользнуло нечто, отдалённо похожее на удовлетворение. – Полтонны в каждом снаряде. Дальность – сорок пять километров. Это не артиллерия, Владимир Филиппович. Это землетрясение по расписанию. И мне оно пригодится.

На Лужский рубеж Жуков выехал после полудня.

Сто тридцать километров по дороге, которая ещё неделю назад была тыловой, а теперь стала фронтовой. «Эмка» тряслась на выбоинах, адъютант сидел рядом с картой на коленях, а Жуков смотрел в окно и считал. Считал грузовики, шедшие навстречу, на север, гружёные ранеными. Считал зенитные позиции, по одной через каждые пять километров, замаскированные, расчёты у орудий. Считал мосты, на каждом охрана, сапёры, готовые подорвать.

Чем ближе к рубежу, тем гуще становилась война. Тыловые части сменялись боевыми. Появились окопы вдоль дорог, потом противотанковые рвы, надолбы, ряды колючей проволоки. Лесные завалы, деревья, спиленные и уложенные кронами в сторону противника. Минные поля, обозначенные флажками.

Жуков ожидал увидеть наспех вырытые траншеи и ополченцев с берданками. Он ошибся.

Лужский рубеж был укреплён серьёзно. Траншеи полного профиля, в рост человека, с нишами для боеприпасов, ходами сообщения в тыл. Блиндажи в три наката: брёвна, земля, снова брёвна, сверху дёрн. На ключевых высотах доты, не бетонные, но дерево-земляные, с бойницами для станковых пулемётов. Противотанковые рвы шириной в шесть метров, глубиной в три. За ними эскарпы, надолбы из рельсов. Минные поля не только перед передним краем, но и на флангах, в лесах, на просеках, где могут пройти танки.

Рубеж тянулся от Финского залива до озера Ильмень, двести пятьдесят километров, разделённых на три сектора: Кингисеппский на западе, Лужский в центре, Восточный, к Новгороду. Строили его с конца июня. Сто пятьдесят тысяч человек в день, женщины, старики, подростки, копали, пилили, таскали брёвна. Их руками, их горбом. Жуков видел следы этого труда и мысленно поставил за него высшую оценку. Рубеж не был идеален, идеальных не бывает. Но он стоял. Здесь и сейчас, из того, что было, людьми, которые три месяца назад не знали, что такое бруствер.

На центральном участке, южнее Луги, Жуков остановился у артиллерийских позиций. То, что он увидел, заставило его выйти из машины.

Гаубичный полк: двенадцать 152-миллиметровых МЛ-20, стволы задраны к небу, расчёты в укрытиях. Рядом дивизион 122-миллиметровых, тоже на позициях, тоже замаскированных. Дальше, в полутора километрах, противотанковый рубеж: восемь 76-миллиметровых ЗиС-3, вкопанных по щит, с расчищенными секторами обстрела. За ними, в глубине, ещё один дивизион, в запасном районе.

Тяжёлая артиллерия. Настоящая. Не та расстрелянная, побитая, с тремя снарядами на ствол, которую он видел на Западном фронте. А полноценная, укомплектованная, с боезапасом.

Командир полка, подполковник с обожжённой правой рукой (старый ожог, до войны), доложил:

– Два боекомплекта на каждое орудие, товарищ генерал армии. Подвоз организован, склад в восьми километрах.

– Откуда?

– Из резервов Ставки. Прибыли десять дней назад. Два эшелона.

Посмотрел на подполковника. Потом на орудия. Потом на карту, которую расстелил адъютант на капоте «эмки».

Десять дней назад. Ещё до его назначения. Тот же почерк, что и с продовольствием: не реакция на прорыв, а упреждение. Артиллерия стояла здесь, ждала, готовая, пока Ворошилов распылял ополченцев по всему фронту и не знал, что делать с этими гаубицами.

Жуков знал.

– Пехота на рубеже, – сказал Жуков. – Кто стоит?

– Центральный сектор: 177-я стрелковая дивизия, кадровая. Стоит на рубеже с середины июля, успела вкопаться, пристреляться. На правом фланге курсантские батальоны, Ленинградское пехотное. На левом ополчение, Кировский завод.

– Ополченцев – во вторую линию. Всех. Первая линия – кадровые и курсанты.

– Товарищ генерал армии, курсанты – тоже, в сущности…

– Курсанты это люди, которых учили стрелять, окапываться и выполнять приказы. Ополченцы, люди, которых три недели назад забрали от станков. Разница, жизнь и смерть. Не их, а всего рубежа. Ополченцы – во вторую линию.

Командир сектора, генерал-майор, встретил Жукова на КП, в блиндаже, врытом в склон холма. Стены обшиты досками, на столе карта, телефоны, коптилка. Пахло землёй и табачным дымом.

Склонился над картой. Водил карандашом по линиям, останавливался, считал.

– Стыки, – сказал он. – Стыки между секторами. Здесь, – карандаш ткнул в точку между Кингисеппским и Лужским секторами, – и здесь, – между Лужским и Восточным. – Кто прикрывает?

– Заградотряды. Рота на каждом стыке.

– Рота. – Жуков выпрямился. – Рота на стыке – это дырка, заткнутая газетой. Немцы не идиоты. Они не будут бить в лоб, в доты и в МЛ-20. Они ударят в стыки. Всегда бьют в стыки.

Он достал свой карандаш, короткий, заточенный до огрызка, и начал рисовать на карте.

– Подвижные заслоны. Здесь и здесь. Батальон пехоты, противотанковая батарея, миномётная рота. На грузовиках. Готовность – тридцать минут. Днём стоят в лесу, замаскированные. По сигналу – выдвигаются на угрожаемый участок. Два заслона на каждый стык.

– Людей не хватает, товарищ генерал армии.

– Снимите с тыловых позиций. Тыловые зенитчики, комендантские роты, охрана складов. Всех, кто держит винтовку, но не стоит на передовой. Тыл обойдётся. Фронт – нет.

Жуков потребовал провести его на передний край. Командир сектора пытался отговорить, ссылался на обстрелы и снайперов, но Жуков посмотрел на него тем взглядом, после которого люди переставали спорить.

Передний край. Траншея, бруствер, бойницы. Бойцы 177-й дивизии, кадровые, видно сразу: обмундирование подогнано, оружие вычищено, в нишах гранаты, магазины, фляги. У многих ППШ, круглые диски на семьдесят один патрон. Не у всех, но у каждого третьего-четвёртого. Остальные с Мосинками, трёхлинейками, но с примкнутыми штыками и в чистых руках. Станковые пулемёты, «Максимы», на площадках, прикрытые щитками, сектора расчищены.

Жуков прошёл по траншее. Люди вставали, вытягивались. Он не останавливался. Смотрел не на лица, а на позиции: глубину траншеи, толщину бруствера, расстояние между стрелковыми ячейками, качество перекрытий на блиндажах. Всё это он оценивал автоматически, как кассир считает купюры, не задумываясь, пальцами.

Дошёл до наблюдательного пункта на высотке. Стереотруба. Посмотрел.

На юго-западе, за рекой Лугой, за полосой леса висела пыль. Далёкая, рыжая, не оседающая, как занавес. Колонны. 4-я танковая группа Гёпнера подтягивала силы. 41-й корпус Рейнгардта шёл от Пскова, через Плюссу, через разбитые дороги, через мосты, которые сапёры восстанавливали под огнём. 56-й корпус Манштейна двигался правее, восточнее, нацеленный на Новгород. Манштейн не собирался ломить в лоб. Манштейн хотел обойти. Это было видно по карте, по направлению движения, по логике, и Жуков это видел так же ясно, как видел пыль в стереотрубу.

Он опустил стереотрубу. Повернулся к командиру сектора.

– Связь. Проводная – дублировать. Кабель закопать на метр. На Западном фронте мы потеряли связь в первые три часа, потому что кабель лежал на поверхности и каждый снаряд его рвал. Здесь этого не будет. Радиосвязь – запасная, не основная. Радиостанции – в укрытия, операторов проверить лично. На каждый батальон – два связных на мотоциклах. Это приказ.

Командир записывал.

– И ещё. Транспортёры. ТМ-1–14. Где стоят?

– На ветке Луга – Толмачёво. Замаскированы. Командир батареи – капитан Мазанов.

– Мазанова ко мне. Завтра утром. Мне нужна единая карта огня: транспортёры, гаубичный полк, противотанковый дивизион, миномёты – всё на одной карте, с квадратами, с пристрелочными данными. Чтобы я мог поднять трубку и сказать: «Квадрат двенадцать-восемь, три залпа» – и через минуту там горело.

Он замолчал. Стоял на высотке, руки за спиной, лицом к югу. Ветер дул с юго-запада, тёплый, пахнущий пылью и гарью. Там, за горизонтом, Гёпнер разворачивал два корпуса. Сто восемьдесят тысяч человек, полторы тысячи танков, тысяча орудий. Против них: рубеж, артиллерия, курсанты, ополченцы, три кадровых дивизии и пятьдесят танков в кулаке.