Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14 
Южный фланг 1 часть

Павлов принял участок в шесть утра, проехав вдоль позиций на «эмке», которая подпрыгивала на каждой кочке и скрипела так, что хотелось выйти и пойти пешком. Собственно, он и вышел, через километр, потому что дорога кончилась, и дальше были только тропы, окопы и бетон.

Южный фланг. Рославльское шоссе. Четыре дота, которые Карбышев не успел достроить и которые теперь были проблемой Павлова. Тимошенко вызвал его вчера вечером, коротко, по-деловому, как всегда.

– Дмитрий Григорьевич. Южный фланг ваш. Рославльское шоссе, от высоты 218 до излучины Днепра. Семь километров.

– Какие силы?

– Стрелковая дивизия, двести шестнадцатая. Неполного состава, семь тысяч из двенадцати. Два артиллерийских дивизиона. Танков нет.

– Доты?

– Четыре. Недостроенных.

Павлов кивнул тогда, не спрашивая подробностей, потому что подробности он увидит сам, на месте. Подробности всегда выглядели иначе на местности, чем на карте.

Теперь он стоял у первого дота и смотрел на то, что карта называла «укреплённой позицией». Дот был построен наполовину: стены до двух третей высоты, бетон серый, свежий, арматура торчала из верхнего среза, как обломанные зубы. Перекрытия не было. Амбразуры вырезаны только две из четырёх. Внутри пусто, ни вооружения, ни оборудования, только лужа воды на бетонном полу и запах сырости.

Он обошёл дот, прикидывая. Стены есть, толщина метр, снаряд среднего калибра выдержит. Перекрытия нет, значит, миномётный огонь пойдёт прямо внутрь, и расчёт погибнет в первые минуты. Две амбразуры из четырёх, значит, сектор обстрела вдвое меньше проектного, и правый фланг дота не прикрыт. Можно обойти, зайти справа, забросать гранатами.

Второй дот был в таком же состоянии. Третий чуть лучше: стены готовы, перекрытие частично положено, три наката брёвен из пяти. Четвёртый самый плохой, стены до половины, по сути, бетонная коробка без крышки.

Павлов вернулся к «эмке», разложил карту на капоте. Достал карандаш, начал рисовать. Он любил рисовать на картах, это помогало думать. Линии, стрелки, кружки. Где стоят доты, где мёртвые зоны, откуда пойдут немцы.

Рославльское шоссе. Прямая дорога с юго-запада, асфальт, хороший. Немецкие танки по ней пойдут со скоростью тридцать километров в час, не то что по грунтовкам, где застревает даже «тройка». Шоссе упирается в позиции, в доты, в рвы. Если доты будут готовы, то танки не пройдут. Если не готовы…

Он позвал начальника штаба дивизии, подполковника Рогова. Тот приехал через двадцать минут, в пыльной «полуторке», с папкой, в которой лежали списки, сводки, ведомости. Рогов был штабной человек, аккуратный, с мелким почерком и привычкой всё записывать. Павлов ценил это, потому что сам записывать не любил и часто забывал.

– Рогов. Доты. Что с ними можно сделать за двое суток?

Рогов раскрыл папку, полистал.

– Карбышев оставил записку перед отъездом. – Он достал листок, исписанный мелким точным почерком. – Первый и второй доты: перекрытия положить, три наката брёвен, засыпать землёй. Работа на двадцать часов при пятидесяти рабочих на каждый. Третий дот: добить перекрытие, два наката, десять часов. Четвёртый: достроить стены, на перекрытие времени нет, использовать как открытую огневую точку.

– Открытая огневая точка, – повторил Павлов. – Красивое название для бетонной ямы.

– Карбышев дописал: «Если нет времени на перекрытие, уложить рельсы поперёк и накрыть шпалами. Не бетон, но осколки задержит.»

– Рельсы есть?

– На станции. Там запасные пути разбирают, рельсов сколько хотите.

Павлов кивнул, лучше так, чем ничего. Карбышев, даже уехав, продолжал строить. Записка, оставленная на столе, как завещание инженера, который знал, что его дело продолжат другие, менее квалифицированные, и потому написал инструкцию, которую поймёт даже тот, кто никогда не строил дотов.

– Сапёрная рота, сто двадцать человек. Плюс я выделю из дивизии ещё сто, из тыловых. Итого двести двадцать. Хватит?

– По расчётам Карбышева хватит.

– Тогда начинаем. Сейчас.

Работа закипела через час. Павлов стоял у первого дота и смотрел, как сапёры тащат брёвна, укладывают, крепят. Рядом пехотинцы из тыловой роты, вчерашние повара и писари, таскали землю в мешках, засыпали перекрытие. Тяжёлая, грязная работа, от которой болела спина и ломило руки, но люди работали без жалоб, потому что понимали: через два дня в этом доте будет расчёт, и расчёт будет жить или умрёт в зависимости от того, насколько толстыми будут брёвна над его головой.

Павлов не стоял просто так. Лазил внутрь, проверял, щупал стыки, ругался, когда брёвна лежали неплотно. Он не был инженером, не был Карбышевым, но за двадцать лет службы видел достаточно укреплений, чтобы отличить надёжное от ненадёжного. Карбышев построил стены. Павлов положит крышу. Каждый делает, что может.

К полудню приехал командир 216-й дивизии, полковник Малышев. Пожилой, грузный, с одышкой, которую скрывал, и опытом, которого не скрывал. Из кадровых, начинал ещё в империалистическую, потом Гражданская, потом двадцать лет мирной службы, от которых он отвык воевать и привык командовать. Разница, как знал Павлов, существенная.

– Дмитрий Григорьевич, – Малышев протянул руку. Рукопожатие вялое, ладонь потная. – Мне передали, что вы командуете участком.

– Командую. Ваша дивизия, полковник, занимает позиции от высоты 218 до излучины. Что с расположением полков?

Малышев достал карту, показал.

– 648-й полк на правом фланге, у шоссе. 672-й в центре, у рощи. 696-й на левом, у реки. 648-й самый слабый. Доукомплектован маршевым пополнением неделю назад, треть бойцов необстрелянных. Командир полка, майор Серебряков, грамотный, но полк сырой.

– Тогда усильте его. Переведите батальон из 672-го на правый фланг. Центр растяните, там роща, она сама по себе замедлит наступление. Противотанковую батарею к шоссе, все четыре ствола. И пулемётную роту тоже к шоссе.

Малышев посмотрел на него, потом на карту. Потом снова на Павлова.

– Вы перестраиваете мне дивизию, Дмитрий Григорьевич.

– Я укрепляю направление главного удара. У вас семь тысяч человек на семи километрах. Тысяча на километр, равномерно. Это хорошо для учебника и плохо для войны. Немцы ударят по шоссе одним кулаком, и тысяча человек этот кулак не удержит. Две тысячи может быть. С противотанковой батареей и дотами удержит.

Малышев кивнул. Не спорил, потому что Павлов был генерал-лейтенантом и потому что Павлов был прав, и Малышев, при всей своей штабной учебниковости, это понимал.

– Есть ещё одна проблема, – сказал Павлов. – Противотанковые средства. Что есть кроме батареи?

– Противотанковые ружья, двенадцать штук. Гранаты РГД. Бутылки с зажигательной смесью.

– РПГ?

– Что?

– Гранатомёты. Ручные. Трубы, из которых стреляют кумулятивными гранатами.

– Нет, товарищ генерал-лейтенант. Не слышал о таких.

– Обойдёмся тем, что есть. Противотанковые ружья к шоссе, в пару с каждым дотом. Бутылки с горючей смесью в каждый окоп, по две-три на человека. Инструкция простая: подпустить танк на тридцать метров, бросить в моторное отделение, в корму, в решётку.

– Тридцать метров, – сказал Малышев. – Это очень близко.

– Знаю. Но других вариантов у нас нет.

^{ПТРД в музее Великой Отечественной войны в Смоленске.}

Глава 15
Южный фланг 2 часть

Павлов провёл на позициях весь день. Ходил от окопа к окопу, от дота к доту, разговаривал с командирами рот, с командирами взводов, с рядовыми. Спрашивал: сколько патронов, сколько гранат, как давно стреляли, откуда пополнение. Слушал ответы. Запоминал лица, имена, цифры.

Майор Серебряков, командир 648-го полка, оказался толковым. Не талантливым, талантливые на этой войне погибали первыми, потому что лезли вперёд. Толковым: спокойным, методичным, знающим своё дело. Сорок лет, из кадровых, лицо широкое, невыразительное, из тех лиц, которые забываешь через минуту после встречи. Но полк, несмотря на треть необстрелянных, был в порядке: позиции заняты, оружие вычищено, сектора обстрела распределены.

– Чего боитесь? – спросил Павлов.

Серебряков посмотрел на него, оценивая, стоит ли отвечать честно генерал-лейтенанту, который может и разнос устроить за паникёрство. Решил, что стоит.

– Танков. У меня четыре пушки. Если пойдёт танковый батальон, тридцать-сорок машин, я их не удержу. Пехоту удержу, артиллерию переживу, авиацию переживу. Танки нет.

– Сколько танков можете остановить?

– Десять. Может, пятнадцать. Если повезёт с первыми выстрелами.

Павлов ехал обратно в штаб и думал. Думал не о позициях, не о дотах, не о шоссе. Думал о себе. Пять месяцев назад, в феврале, Тимошенко вызвал его в Москву и сказал: «Вы будете моим заместителем. Западный округ вас ждёт.» Павлов не понял тогда, почему именно он. Он командовал корпусом, хорошо командовал, ордена это подтверждали. Но заместитель командующего округом – это другой уровень. Это не «атакуй вон ту высоту», а «обеспечь оборону на трёхстах километрах фронта». Другая задача, другие масштабы, другая ответственность.

Тимошенко учил его. Не словами, не лекциями. Делом. Каждый день за последний месяц Павлов видел, как Тимошенко принимает решения. Быстро, точно, без колебаний. Видел, как нарком обороны читает карту, как ставит задачи, как разговаривает с подчинёнными. Требует, спрашивает, проверяет. И Павлов учился, как ученик учится у мастера: молча, наблюдая, впитывая.

Теперь его отправили на самостоятельный участок. Семь километров, семь тысяч человек, четыре недостроенных дота и Рославльское шоссе, по которому через день или два покатятся немецкие танки. Тимошенко не сказал «справитесь?» Не задал вопроса, на который нужно отвечать «так точно, товарищ нарком». Просто сказал: «Южный фланг ваш.» И точка. Доверие, которое тяжелее любого приказа, потому что приказ можно выполнить или не выполнить, а доверие можно только оправдать.

Павлов думал ещё об одном. О том, что мог бы быть на месте Тимошенко. Не сейчас, а раньше, до войны. Командующий Западным округом – должность, которую ему предлагали, и от которой он отказался, потому что Тимошенко предложил другое. Что было бы, если бы он согласился? Если бы он, справился бы?

Он не знал. Честно, без ложной скромности и без бравады, не знал. Тогда, в феврале, он бы сказал «да, справлюсь», потому что самоуверенности ему хватало. Теперь, после месяца войны, после Минска, после Березины, после того, как он видел, сколько решений нужно принимать за день, и как каждое решение убивает или спасает, он бы сказал: «Не знаю.» И это «не знаю» было честнее любого «да».

Тимошенко справился. Минск держали шестнадцать дней, Березину двенадцать. Потери тяжёлые, но не катастрофические. Павлов видел цифры, видел сравнения, которые Шапошников присылал из Москвы: потери вдвое меньше, чем ожидалось, немецкие вдвое больше. Это работа Тимошенко. И Сталина, который стоял за Тимошенко и отдавал приказы, которые, как выяснялось потом, были правильными. Каждый раз правильными. Как будто кто-то знал заранее, что произойдёт, и подстилал соломку.

Вечером Павлов снова поехал на позиции. Доты преображались: на первом и втором перекрытия были готовы, трёхнакатные, засыпанные метровым слоем земли. Третий дот закончили ещё к обеду. Четвёртый, тот, что с половинными стенами, накрыли рельсами и шпалами, как написал Карбышев. Не бетон, но прямое попадание мины выдержит. Наверное.

(Три наката – три ряда бревен, уложенных перпендикулярно друг-другу. Для усиления защитных свойств, накрытых слоем земли и дерна (для маскировки). Во время Великой Отечественной войны они повсеместно использовались армейскими частями, партизанскими отрядами. Довольно широко были распространены в сельской местности в послевоенный период в районах, сильно пострадавших во время боевых действий. Армейские части, вернувшиеся в расположения своих округов, в ряде случаев, до восстановления казарм, жили в землянках по нескольку лет.)

Павлов залез внутрь четвёртого дота. Низкий потолок, рельсы прямо над головой, между ними щели, через которые сыпалась земля. Пахло ржавым железом и креозотом от шпал. Два пулемёта ДП стояли у амбразур, расчёты сидели рядом, молодые, из пополнения. Посмотрели на генерал-лейтенанта круглыми глазами.

– Как зовут? – спросил Павлов первого.

– Рядовой Колосов, товарищ генерал-лейтенант!

– Откуда?

– Тамбов!

– Стрелял из «Дегтярёва»?

– На полигоне! Три ленты!

– Три ленты это немного. Когда начнётся, стреляй короткими, по три-пять патронов. Длинной очередью ствол уведёт, и будешь стрелять в небо, а не в немцев. Понял?

– Понял, товарищ генерал-лейтенант!

Павлов перешёл ко второму.

– А тебя?

– Рядовой Тимофеев! Рязань!

– Второй номер?

– Так точно!

– Твоя работа задача это лента. Подаёшь ленту, следишь, чтобы не перекосило. Если перекосит стрелок остановится, ты должен будешь быстро поправить. Три секунды, не больше. Каждая секунда простоя немцы ближе на десять метров. Ясно?

– Ясно!

Павлов вылез из дота, отряхнулся. Дети. Через два дня эти дети будут стрелять по живым людям, и живые люди будут стрелять по ним, и кто-то из этих детей погибнет, и кто-то выживет и перестанет быть ребёнком. Он стоял на позиции и смотрел на запад. Рославльское шоссе уходило к горизонту, прямое, как линейка. Асфальт, потрескавшийся, с заплатками. По этому шоссе ездили грузовики, автобусы, легковые, люди ездили на работу, на дачу, в гости. Мирная дорога. Через два дня по ней поедут танки.

Солнце садилось. Тёплый вечер, стрекот кузнечиков, запах травы. Мирные звуки, мирные запахи. Последний вечер тишины. Павлов знал это, как знает хирург, что завтра будет операция. Не боялся. Боялся раньше, в первые дни, когда всё летело к чёрту, когда связь рвалась и донесения опаздывали, и казалось, что мир рушится. Теперь не боялся. Привык. Или понял, что страх не помогает, а мешает, и выключил его, как выключают лишний прибор в кабине.

Он сел в «эмку», поехал в штаб. Нужно было написать приказ по обороне участка. Конкретный, с номерами, с координатами, с секторами обстрела. Работа, которую он умел делать, потому что Тимошенко научил. Работа, от которой зависели семь тысяч жизней.

Глава 16 
Резерв ставки

Павлов вернулся в штаб к десяти вечера, злой и уставший, с сапогами, облепленными глиной, которая здесь, на берегу Днепра, была особенно жирной, рыжей, намертво прилипавшей к подошвам. Весь день на позициях. Павлов снял сапоги, поставил у двери, прошёл босиком по дощатому полу. Штаб – бывшая школа, одноэтажная, с запахом мела и чернил, который не выветрился даже после того, как парты вынесли и поставили вместо них столы с картами и телефоны.

Рогов сидел у аппарата, ждал.

– Товарищ генерал-лейтенант. Из штаба Тимошенко звонили. Дважды.

– Что?

– Не сказали. Просили перезвонить, как будете.

Павлов снял трубку, назвал позывной. Ждал, слушая треск и щелчки на линии. Потом голос Климовских, начальника штаба, торопливый, как всегда.

– Дмитрий Григорьевич. К вам идёт эшелон. Точнее, два. Первый прибудет ночью на разъезд Гусино, это восемь километров от ваших позиций. Второй утром.

– Что за эшелоны?

– Артиллерия. Тяжёлая. Отдельный артдивизион особой мощности, четыре Б-4. И дивизион корпусных, двенадцать МЛ-20. Плюс боеприпасы, тягачи, расчёты. Приказ наркома развернуть на вашем участке, подчинить вам.

Павлов замолчал. Потом сел на табурет, потому что стоять вдруг стало трудно.

_{Б-4. Двести три миллиметра. Гаубица большой мощности, которую за размер и вес в войсках звали «кувалдой Сталина», хотя при Сталине это вслух не произносили. Снаряд сто килограммов. Дальность восемнадцать километров. Попадание в колонну на марше это воронка, в которую можно спрятать грузовик. Четыре таких ствола это не батарея, это приговор всему, что окажется в радиусе поражения.}

^{МЛ-20 – гаубица-пушка, 152 миллиметра, рабочая лошадь корпусной артиллерии. Дальность семнадцать километров, снаряд сорок три кило, скорострельность три-четыре выстрела в минуту. Двенадцать стволов это сорок восемь снарядов в минуту, это стена огня.}

– Откуда? – спросил Павлов, и вопрос прозвучал глупо, но он не мог удержать.

– Из-под Гомеля. Стояли в резерве с начала войны. Раньше были в Бресте, в укрепрайоне. Перед войной перебросили на восток, на склады. По приказу Москвы.

По приказу Москвы. По приказу Сталина, который в мае, за месяц до войны, приказал оттянуть тяжёлую артиллерию от границы вглубь территории. Тогда это выглядело безумием, и артиллеристы матерились, а генералы писали рапорты – зачем убирать пушки с позиций? А потом двадцать второго июня немцы прошли через Буг.

– Командир дивизиона?

– Полковник Гущин. Артиллерист, кадровый, воевал на Халхин-Голе. Опытный, говорят.

– Понял. Встречу лично.

Он обулся, вышел на крыльцо. Ночь была тёплой, тихой, с запахом скошенной травы и чего-то горелого – далёкого, едва уловимого. Фронт дышал за горизонтом, но здесь, в тылу, была тишина. Павлов закурил, глядя на звёзды, и думал о Тимошенко. О том, что нарком не просто так отдал ему южный фланг. Не бросил, не забыл. Ждал, пока эшелоны дойдут, и отправил их ему. Тяжёлую артиллерию, которая стоила дороже танкового батальона и которая на правильной позиции могла сделать больше, чем танковый батальон.

Учитель и ученик. Павлов поймал себя на этой мысли и не стал от неё отмахиваться. Да, учитель. Да, ученик. И сейчас, получив артиллерию, он точно знал, что с ней делать.

Эшелон пришёл в два ночи. Павлов стоял на разъезде Гусино, маленькой станции, где нормальных путей было два, а третий тупиковый, заросший травой, – разгрузочная площадка. Фонари не горели, светомаскировка, только красный огонёк на стрелке. Тишина, сверчки, запах мазута от шпал.

Паровоз выполз из темноты тихо, без гудка, с потушенными огнями. Только пыхтение, лязг буферов, скрип тормозов. Остановился. С платформ начали спрыгивать люди – тени, силуэты, голоса вполголоса.

К Павлову подошёл человек среднего роста, плотный, в артиллерийской фуражке, которая даже в темноте выглядела так, будто на ней можно было гладить бельё. Козырнул, одновременно доставая из кармана портсигар.

– Полковник Гущин. Командир сводного артиллерийского дивизиона. Прибыл в ваше распоряжение, товарищ генерал-лейтенант.

Голос спокойный, ровный, с лёгким южным выговором. Рукопожатие крепкое. Рука сухая, жёсткая, с мозолями. Не штабная рука. Портсигар так и остался в левой, нераскрытый.

– Курите, – сказал Павлов. – Сколько вас?

Гущин щёлкнул портсигаром, достал папиросу, прикурил, прикрывая огонёк ладонью. Затянулся, выдохнул в сторону, и заговорил сквозь дым, загибая пальцы свободной руки.

– Дивизион особой мощности – четыре Б-4 с расчётами, шестьдесят два человека. Тягачи «Ворошиловец», четыре штуки, по одному на орудие. Боеприпас восемьдесят снарядов на ствол, триста двадцать всего. – Он стряхнул пепел, посмотрел на Павлова, проверяя, слушает ли. – Корпусной дивизион прибудет утренним эшелоном – двенадцать МЛ-20, сто сорок человек, боеприпас по сто двадцать на ствол.

Павлов прикинул. Триста двадцать снарядов Б-4 это триста двадцать воронок, каждая размером с комнату. Тысяча четыреста сорок снарядов МЛ-20. Боекомплект на неделю интенсивных боёв, если расходовать с умом.

– Сколько времени уйдёт на развёртывание?

Гущин не ответил сразу. Повернулся к эшелону, откуда раздавался лязг – первый тягач заводили на платформе, и звук дизеля, низкий, утробный, поплыл над разъездом. Полковник докурил папиросу до картонного мундштука, бросил, раздавил каблуком и только тогда повернулся обратно.

– Б-4 – машина тяжёлая, товарищ генерал-лейтенант. – Он говорил не торопясь, и Павлов заметил, что при этом Гущин постоянно следил за разгрузкой, бросая взгляды через плечо, как человек, который не доверяет процессу, даже если сам его наладил. – Семнадцать тонн орудие, плюс лафет, плюс платформа. Разгрузка два часа, марш до позиции зависит от расстояния и дороги. Развёртывание на позиции час-полтора, если позиция подготовлена.

– Позиция не подготовлена.

Гущин потёр подбородок. Щетина зашуршала под пальцами, он не брился сутки, а может, двое.

– Тогда дольше. – Он присел на корточки, подобрал горсть земли, размял в пальцах, понюхал. Поднялся. – Глина. Плотная. Б-4 стреляет с бетонного основания или с грунта, если грунт плотный. Эта подойдёт. Без бетона обойдёмся. Развёртывание закончим к полудню, если начнём сейчас.

– Начинаем сразу.

Гущин кивнул и ушёл к эшелону, на ходу застёгивая верхнюю пуговицу кителя, которую успел расстегнуть за время разговора. Павлов слышал, как он отдаёт команды – негромко, чётко, без лишних слов, и расчёты откликались не голосами, а движением: тени перемещались, цепи звенели, настилы ложились на землю. Разгрузка шла на ощупь, по памяти, в темноте, потому что расчёты делали это не в первый раз.

Павлов стоял и смотрел, как с платформы сползает первая Б-4. Даже в темноте она производила впечатление. Огромная, неуклюжая, на гусеничном лафете, со стволом, который был толще, чем бедро взрослого мужчины. Ствол задран вверх, зачехлён, и тягач тащит это чудовище по настилу медленно, как бегемота на поводке, и настил прогибается, и шпалы трещат. Второе орудие. Третье. Четвёртое. Четыре бегемота, которые завтра начнут убивать.

Павлов подошёл к первой гаубице. Потрогал ствол – холодный металл, гладкий, смазанный. Двести три миллиметра. Он видел такие на параде, на Красной площади: громадины ползли по брусчатке, и толпа ахала. Красивое зрелище, парадное. Сейчас не до парадов.

Гущин вернулся. Шёл, вытирая руки ветошью, – успел где-то влезть в масло, – и Павлов разложил карту на крыле тягача, подсветил фонариком, прикрытым ладонью. Красный свет на бумаге, тени на лицах. Гущин наклонился, упёрся кулаками в капот и уставился на карту.

– Б-4 ставим здесь, за высотой 218. – Павлов провёл ногтем линию. – Обратный скат, с дороги не видно, с воздуха трудно засечь. Дистанция до Рославльского шоссе двенадцать километров, до Днепра пятнадцать. Всё в зоне поражения. МЛ-20, когда придут, сюда, на километр южнее, у рощи. Оттуда они достанут до любой точки на западном берегу, до переправ, до дорог. Корректировочный пост на высоте 218, там обзор на двадцать километров.

Гущин слушал, не перебивая, водил пальцем по карте следом за Павловым, и Павлов видел, как палец останавливается на высотах, на изгибах рек, на перекрёстках – привычка артиллериста, который читает карту не как пехотинец, а как человек, для которого каждый холм – это укрытие или помеха, каждая река – ориентир, каждый перекрёсток – цель. Потом полковник выпрямился, скрестил руки на груди и посмотрел не на карту, а на запад, в темноту, будто мог разглядеть там позицию, которую ему предлагали.

– Обратный скат это правильно. – Он помолчал, покачался с пятки на носок. – Но нужен запасной район. Если немецкая авиация нащупает позицию, Б-4 не перекатишь за пять минут. Семнадцать тонн, товарищ генерал-лейтенант. Ей нужен час, чтобы сняться и уйти.

– Запасной вот, у деревни Ракитня. – Павлов ткнул в карту. – Три километра. Дорога грунтовая, но тягач пройдёт.

Гущин наклонился снова, прищурился, потом достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и поставил на карте крошечный крестик у Ракитни.

– Маскировка? – спросил Гущин, убирая карандаш.

– Сети есть. Нарубим лапника, накроем. Ствол вниз между выстрелами, чтобы силуэт не торчал.

Гущин кивнул, но рассеянно, он уже думал о другом, Павлов видел это по глазам, которые бегали по карте, цепляясь за горизонтали, за отметки высот, за синие нитки ручьёв. Потом полковник хлопнул ладонью по капоту – жест, означавший, видимо, что с картой он закончил. Он остановился, повернулся к Павлову, и в темноте блеснули зубы – не улыбка, скорее оскал хищника, который учуял добычу.

– Мы можем не пускать их через реку вообще. Ни одного танка, ни одного бронетранспортёра. Пехота на лодках допустим. Пока у нас есть снаряды, товарищ генерал-лейтенант, они не переправятся.

– У вас боевой опыт с Б-4? – спросил Павлов.

Гущин перестал расхаживать. Сел на подножку тягача, достал новую папиросу, но не прикурил, просто крутил в пальцах, и табачные крошки сыпались на колено.

– Халхин-Гол. – Он сказал это тихо, и Павлов почувствовал, что за словом стоит история, которую полковник рассказывать не собирается. – Стреляли по японским укреплениям. Попадание в дот и дота больше нет. Попадание рядом – расчёт контужен, пятнадцать минут не боеспособен. – Он наконец прикурил, затянулся глубоко, выдохнул вверх. – По колоннам на марше не работали, не было случая.

Он встал с подножки, подошёл к Б-4, похлопал по стволу так, как хлопают лошадь по шее, – привычным жестом, в котором была и ласка, и уважение, и что-то собственническое.

– Стокилограммовый фугасный, при установке взрывателя на осколочное действие, – зона поражения до семидесяти метров. – Он провёл рукой в воздухе, очерчивая круг. – Дорога шириной шесть-восемь метров. Один снаряд накрывает сто пятьдесят метров с гарантией.

Павлов подошёл ближе. Они стояли теперь рядом, у ствола, и Павлов чувствовал запах пороховой смазки, масла и холодного металла.

– У немцев стандартный интервал двадцать-двадцать пять метров. Шесть-семь машин. Из них две-три вдребезги, остальные повреждены. Плюс воронка, которую не объехать. Колонна встаёт. – Гущин повернулся к Павлову, и папироса чертила в темноте дугу. – А если четыре орудия бьют залпом, товарищ генерал-лейтенант, – это четыре участка. Шестьсот метров дороги. Двадцать пять – тридцать машин.

Он не добавил «колонна перестаёт существовать». Не нужно было. Цифры говорили сами.

Павлов посмотрел на Гущина. Полковник говорил об этом спокойно, двадцать пять машин. В каждой люди. Немцы, враги, те, кто через день пойдёт на его позиции, но всё-таки люди. Павлов отогнал мысль. Не время. Не для этой войны.

– Можете пристрелять ориентиры до начала боя?

Гущин затянулся, прищурился сквозь дым.

– Нежелательно. Выдадим позицию. – Он помолчал, повертел папиросу, посмотрел на неё, будто ответ был написан на бумаге мундштука. – Хотя… Одно МЛ-20, ночью, два снаряда. Немцы услышат, но не определят, ночью звук гуляет, эхо от холмов. Засечём реперы, дальше будем работать по ним.

– И последнее. – Павлов сказал это уже на ходу, направляясь к машине, и Гущин пошёл рядом, подстраиваясь под шаг, который у генерал-лейтенанта был быстрый и широкий. – Если авиация начнёт работать по вашим позициям – не геройствуйте. Снимайтесь и уходите на запасную.

Гущин остановился. Павлов тоже остановился, обернулся. Полковник стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него снизу вверх – Павлов был выше на полголовы.

– Товарищ генерал-лейтенант. – Голос ровный, но с нажимом, как у человека, который хочет быть понятым правильно. – Я эти пушки от Бреста вёз. Мы их не бросим. Но и под бомбами стоять не будем, это вы правильно сказали. – Он чуть улыбнулся, одними губами. – Они мне как дети. Только тяжелее.