Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Потери?

– Наши: шесть КВ, из них три подлежат восстановлению. Шесть Т-34. Тысяча сто убитых и раненых, 177-я дивизия. Противник потерял до сорока танков, до восьмисот человек убитыми и ранеными. Авианалёт сорван, четырнадцать бомбардировщиков сбиты, до рубежа не дошли.

Пауза. Жуков слышал, как Сталин дышит в трубку. Ровно, медленно.

– Транспортёры сработали?

– Сработали. 356 миллиметров по вторым эшелонам, отсекли подкрепления. Немцы не понимают, откуда стреляют. Но снарядов осталось на четыре дня. Если не подвезут, транспортёры замолчат.

– Снаряды будут. Два эшелона из Мурманска. Через трое суток на месте.

Помолчал. Потом продолжил, и голос стал тяжелее:

– Главная угроза не здесь, товарищ Сталин. Манштейн. Пятьдесят шестой корпус идёт на Новгород. Если возьмёт Новгород, выйдет к Чудову. А Чудово это железная дорога. Единственная ниточка на восток. Если Чудово падёт, Ленинград останется без дороги. Останется Ладога, и всё.

– Что нужно?

– Новгород я прикрыть не могу, не хватит сил. Это задача Северо-Западного фронта. Если они не удержат, мне нужно готовить запасной маршрут эвакуации. Через Ладогу. Баржи, порт, причалы.

– Займитесь этим. Я поговорю с Шапошниковым по Северо-Западному.

Хотел положить трубку, но Сталин не отключился. Молчал. Потом заговорил, тише, и Жуков понял, что следующие слова не для протокола:

– Георгий Константинович. Сколько вывезли за эту неделю?

– Больше двухсот тысяч. С начала войны, по всем каналам, больше шестисот.

Снова тишина. Потом:

– Каждый день, который вы выиграете на этом рубеже, это люди. Не батальоны, не дивизии. Люди. Дети, которые будут жить. Старики, которые доживут до конца войны. Женщины, которые дождутся мужей. Вы это понимаете лучше меня.

Ответил он не сразу. Не был сентиментальным человеком. Не умел говорить о детях и стариках. Умел считать дивизии, снаряды, километры. Но сейчас, в сыром блиндаже, после дня, в который его солдаты остановили Рейнгардта, сказал:

– Понимаю, товарищ Сталин. Рубеж будет стоять.

– Верю, – сказал Сталин.

Положил трубку. Откинулся на стуле. Закрыл глаза на три секунды. Открыл, придвинул карту.

Манштейн. Стрела, нацеленная на Новгород. Если возьмёт Новгород, обойдёт рубеж с востока. Рубеж, который сегодня устоял, станет ловушкой.

Взял карандаш и провёл линию от Новгорода к Чудову. Сто десять километров. Потом от Чудова к Ленинграду. Сто. По этой линии шли эшелоны. По этой линии уходили люди.

Если Манштейн перережет эту линию, всё, что они сделали сегодня, обесценится. Рубеж удержан, а город мёртв. Победа на карте, пепел на земле.

Обвёл Чудово кружком. Потом ещё раз. Карандаш продавил бумагу.

– Свяжите меня с командующим Северо-Западным фронтом, – сказал он связисту.

За стеной шёл дождь. Первый дождь за две недели. Земля пила его жадно, как пьёт человек после долгой жажды. Война тоже пила. Только не воду.

Глава 22 
Отход

Новгород пал двенадцатого августа. Жуков узнал об этом в шесть утра, из доклада начальника штаба Северо-Западного фронта, переданного по прямому проводу через Москву. Голос на том конце был чужой, незнакомый, с той особенной пустотой, которая появляется у людей, передающих новость, которую нельзя исправить.

Пятьдесят шестой моторизованный корпус Манштейна вошёл в город с юго-запада. Одиннадцатая армия, три неполных дивизии, держала подступы четверо суток и отошла, потеряв треть личного состава. Контратаковать было нечем. Шапошников из Москвы приказал задержать, и задержали, на четыре дня. Но задержать и удержать не одно и то же.

Стоял у карты в своём КП, подвальном помещении Смольного, и смотрел на то, что означал этот доклад. Новгород, кружок на карте, южнее Ленинграда. От Новгорода до Чудова сто десять километров. Манштейн пройдёт их за пять дней, если не остановят. А останавливать нечем: между Новгородом и Чудовом стояли ополченцы и два батальона НКВД, которые умели охранять, но не умели воевать.

Чудово. Железнодорожный узел. Через него шла единственная магистраль на восток, по которой каждую ночь уходили эшелоны с людьми. Если Манштейн возьмёт Чудово, дорога встанет. Ленинград останется с Ладогой и больше ни с чем.

Он снял трубку.

– Соедините со Сталиным.

Ждал три минуты. Гудки, щелчки, тишина, снова гудки. Москва ответила.

– Слушаю.

– Товарищ Сталин, Жуков. Новгород пал. Манштейн идёт на Чудово.

Пауза. Короткая, но ощутимая, как удар сердца, пропущенный между двумя ударами.

– Сколько времени?

– Пять дней. Может, семь, если дороги плохие. Но Манштейн не ждёт хороших дорог.

– Что нужно?

– Мне нужно отводить фронт с Лужского рубежа. Сейчас. Лужский рубеж потерял смысл: Манштейн обошёл его с востока, и если я останусь на Луге, мои дивизии окажутся в мешке. Отвожу на Красногвардейский рубеж, Гатчина, Красное Село, Пулково. Тридцать километров от города. Там доты, там укрепления, и оттуда «Марат» достаёт.

– Лужский рубеж сколько продержался?

– Семнадцать дней с момента первого штурма. Рейнгардт не прорвался. Но Манштейн его обошёл.

Снова пауза. Потом голос Сталина, ровный, без упрёка:

– Действуйте. Отход организованный, ночной. Без паники, без потерь техники. Как Тимошенко на Березине.

– Понял, товарищ Сталин.

– Эвакуация?

– Восемьсот тридцать тысяч. Ещё сто семьдесят до миллиона. Железная дорога через Мгу пока работает, но Чудово под угрозой. Если Манштейн перережет магистраль, перехожу на Ладогу. Баржи.

– Сколько успеете до того, как дорога встанет?

– При нынешнем темпе, сорок тысяч в сутки, за пять дней ещё двести тысяч. Больше миллиона.

– Значит, не сто семьдесят. Вывозите всех, кого можно. Сверх плана. Каждый эшелон, который пройдёт до того, как Манштейн доберётся до Чудова, это жизни.

– Понял.

– Георгий Константинович. – Голос изменился, стал тише. – Город готов?

– Подвалы полны. Красногвардейский рубеж готов на семьдесят процентов. Флот пристрелялся. Истребители на аэродромах. Если дойдёт до осады, город выдержит.

– Хорошо.

Отбой.

Отход начался в ночь на четырнадцатое августа.

Жуков разделил войска на три эшелона, как Тимошенко на Березине, как учили все уставы, которые стоили бумаги, на которой были напечатаны. Первый эшелон, тыловые части, артиллерия, склады, раненые, начал движение в десять вечера, в сумерках. Второй, основные силы, в час ночи. Третий, арьергард, 177-я дивизия с приданными противотанковыми средствами, оставался на рубеже до шести утра, имитируя присутствие: огни в блиндажах, дымы от полевых кухонь, редкие очереди из пулемётов.

Железнодорожные транспортёры уходили первыми. Паровозы оттянули ТМ-1–14 и батарею ТМ-1–180 на север, к Гатчине, по ветке, которую сапёры проверяли на мины каждые два часа. Стволы, которые спасли Лужский рубеж, пригодятся и на втором. Если снаряды из Мурманска придут вовремя.

Семьдесят километров от Луги до Гатчины. Колонны шли ночью, без фар, по дорогам, которые сапёры обозначили белыми тряпками на деревьях. Пехота на грузовиках, кто не поместился, пешком. Артиллерия на тягачах, стволы развёрнуты назад, готовые развернуться и ударить, если немцы обнаружат отход и бросятся в преследование.

Немцы не обнаружили. Рейнгардт, получивший паузу после провалившегося штурма, приводил в порядок дивизии, и разведка на этом участке ослабла. Манштейн шёл на Чудово, не на запад. Им повезло. Или не повезло, а сработало: арьергард 177-й жёг костры, стрелял, и немецкие наблюдатели до утра докладывали, что русские на позициях.

К утру пятнадцатого августа Лужский рубеж был пуст. Когда Рейнгардт это понял, прошли сутки. Сутки, за которые колонны Жукова успели пройти шестьдесят километров из семидесяти.

177-я дивизия отходила последней. Снимались по-тихому, рота за ротой, от флангов к центру, оставляя мины-ловушки на позициях, в блиндажах, на тропинках. Командир дивизии, последним покидая КП, снял телефонную трубку и аккуратно положил на стол. Подложил под неё гранату с выдернутой чекой, прижатую весом аппарата. Кто поднимет трубку, узнает, что русские ушли. Но узнает один раз.

Красногвардейский рубеж.

Жуков приехал сюда шестнадцатого, когда последние части закончили марш и начали занимать позиции. Второй рубеж обороны: Петергоф на западе, Красногвардейск-Гатчина в центре, Колпино на востоке. Тридцать, местами сорок километров от Ленинграда. За спиной Пулковские высоты, последний естественный рубеж, а за Пулковом город.

Здесь было иначе, чем на Луге. Укрепления строились дольше, под присмотром военных инженеров, с бетоном и арматурой. Доты, настоящие, с метровыми стенами и бронеколпаками. Противотанковые рвы глубиной в четыре метра. Минные поля в три полосы. Проволока в шесть рядов.

И здесь было ещё кое-что, чего на Луге не было.

Море.

Финский залив лежал слева, серый, холодный, с низкими облаками, и в заливе, у причала Кронштадта, стоял «Марат». Двадцать три тысячи тонн стали, четыре башни, двенадцать стволов калибра 305 миллиметров. Дальность тридцать километров. От Кронштадта до линии Красногвардейского рубежа, до Гатчины, до дорог, по которым через неделю пойдут немецкие колонны, было как раз тридцать.

Жуков поднял трубку.

– Трибуц.

– Слушаю, товарищ генерал армии.

– Таблицы огня по Красногвардейскому рубежу готовы?

– Готовы с первого дня, как вы приказали. Квадраты пристреляны. Корректировщики на позициях. «Марат», «Октябрьская революция», четыре эсминца, береговые батареи. Всего сто шестьдесят стволов от ста тридцати до трёхсот пяти миллиметров.

– Сколько снарядов главного калибра?

– Триста двадцать на «Марат», двести восемьдесят на «Октябрьскую». По шестьдесят на эсминец. Хватит на неделю интенсивной стрельбы.

– Когда Рейнгардт выйдет к рубежу, я подниму трубку и назову квадрат. Между моей командой и первым залпом должно пройти не больше трёх минут.

– Две, – сказал Трибуц. – Расчёты у орудий круглосуточно.

Две минуты. Жуков позволил себе кивнуть. На Лужском рубеже у него были железнодорожные транспортёры, мощные, но одинокие. Здесь в его распоряжении была целая эскадра. Сто шестьдесят стволов. Любая немецкая колонна, вышедшая на дорогу в тридцати километрах от берега, попадала в зону обстрела. Полтонны в каждом снаряде «Марата». Воронка, в которую помещается грузовик. Тридцать таких воронок в минуту, если все двенадцать стволов работают.

Рейнгардт ещё не знал, что ждёт его на этом рубеже. Он ещё радовался пустым траншеям на Луге, ещё докладывал Гёпнеру, что русские отступили, ещё двигал флажки на карте к северу. Пусть двигает. Пусть подходит.

В тот же день Жуков поехал в порт.

Осиновец, посёлок на западном берегу Ладоги, в сорока километрах от Ленинграда. Отсюда уходили баржи с людьми на восточный берег, в Новую Ладогу, и дальше, через Волхов, на большую землю. Ладожский маршрут работал с первых дней эвакуации, но до сих пор оставался запасным. Основной поток шёл по железной дороге через Мгу. Теперь, с Манштейном у Новгорода и Чудовом под угрозой, Ладога из запасной превращалась в главную.

Порт. Слово громкое для того, что увидел Жуков. Деревянный причал, рассчитанный на рыбацкие лодки и прогулочные катера, к которому пришвартованы три речные баржи, плоскодонные, низко сидящие в воде. На берегу очередь: женщины, дети, старики, узлы, чемоданы. Военный комендант с мегафоном. Два грузовика с хлебом, которые везли обратным рейсом. Всё тесно, всё самодельно, всё на живую нитку.

Пять тысяч человек в сутки. Можно довести до восьми, если добавить барж. Но баржи медлительны, уязвимы для авиации, и Ладога осенью штормит.

Комендант порта, капитан третьего ранга с обветренным лицом, доложил:

– Причальная стенка не выдержит больше трёх барж одновременно. Нужно строить. Брёвна, камень, рабочие руки.

– Будут. Завтра пришлю два сапёрных батальона. Стройте круглосуточно. К концу недели мне нужно десять причалов, не три.

– Десять… – Комендант посмотрел на причал, на баржи, на очередь. – Десять. Есть, товарищ генерал армии.

Жуков смотрел на воду. Серая, тяжёлая, с короткой злой волной. Ладога. В другой истории, которую он не знал и никогда не узнает, это озеро станут называть Дорогой жизни, и зимой по льду пойдут грузовики с хлебом, и каждый третий провалится, и водители будут ехать с открытой дверцей, чтобы успеть выпрыгнуть. Сейчас август, лёд далеко, и по воде идут баржи с людьми, а не с хлебом. Пока с людьми. Потом, если кольцо замкнётся, придётся возить и хлеб.

Но кольцо ещё не замкнулось. Железная дорога работала. Эшелоны шли через Мгу каждые сорок минут, ночью, без огней, машинисты вглядывались в темноту и молились, чтобы рельсы впереди были целы. Немецкая артиллерия обстреливала участок у Тосно, но пока не попадала по путям. Пока.

Сорок тысяч в сутки по железной дороге. Восемь тысяч по Ладоге. Сорок восемь тысяч. За пять дней, до того как Манштейн дотянется до Чудова, ещё двести сорок тысяч. Плюс восемьсот тридцать, которые уже вывезены. Больше миллиона.

Больше миллиона человек, которые не замёрзнут в декабре. Не будут варить столярный клей. Не будут делить сто двадцать пять граммов на троих. Жуков об этом не думал, он думал цифрами, тоннами, эшелонами, причалами. Но где-то в Москве другой человек думал именно об этом, и Жуков это чувствовал, хотя не мог бы объяснить откуда.

Вечером он объехал рубеж.

Гатчина горела. Не вся, а южная окраина, подожжённая немецкой авиацией, которая уже нащупала новые позиции. Дым стоял столбом в безветренном вечернем воздухе, рыжий, густой, пахнущий горелым деревом и чем-то химическим, кислым.

На позициях стояли части, отошедшие с Луги, и свежие, подтянутые из городского гарнизона. Траншеи глубокие, перекрытия бетонные, связь проводная и дублированная. Три дивизии из Вологды, прибывшие две недели назад, заняли центральный участок. Они успели отдохнуть, доукомплектоваться, получить ППШ из новой партии. 177-я, потрёпанная, потерявшая на Луге и при отходе четверть состава, встала во вторую линию на переформирование.

На правом фланге, ближе к заливу, развернулись корректировщики флота. Двое моряков с рацией на высотке, в окопе, замаскированном дёрном. Бинокли, карта, таблица квадратов. Отсюда они видели дорогу на Гатчину, по которой через несколько дней пойдут немецкие колонны. И отсюда они вызовут огонь «Марата».

Остановился рядом.

– Связь с кораблём?

– Устойчивая, товарищ генерал армии. Проверяем каждый час.

– Когда увидите первую колонну, не стреляйте. Дайте войти в квадрат. Дайте растянуться. И тогда накрывайте. Первый залп по голове колонны, второй по хвосту. Запечатайте, как пробку в бутылке. Потом добивайте середину.

Моряк записал. Поднял голову, посмотрел на Жукова с тем выражением, которое бывает у людей, когда они понимают, что приказ, который им только что отдали, изменит ход вещей.

– Есть, товарищ генерал армии.

Кивнул и пошёл к машине. За спиной, на юге, догорала Гатчина. Впереди, на севере, в тридцати километрах, лежал Ленинград. Между ними стояли доты, артиллерия, минные поля и сто шестьдесят корабельных стволов, ждущих своего часа.

Лужский рубеж сделал своё дело. Семнадцать дней. Больше четверти миллиона вывезенных. Теперь очередь второго рубежа. А за вторым, если понадобится, Пулковские высоты. А за Пулковом – город, в котором каждый подвал заполнен крупой и консервами, и больше двух миллионов человек, из которых восемьсот тысяч рабочих, и каждый третий рабочий умеет стрелять.

Сел в машину. Адъютант завёл мотор.

– На Смольный. Мне нужно поговорить с Ждановым. Эвакуацию форсировать. Каждый эшелон, каждая баржа, каждый час.

«Эмка» тронулась. В зеркале заднего вида рыжий столб дыма над Гатчиной уходил в вечернее небо, и небо над ним было странного цвета, не синего и не серого, а какого-то промежуточного, как бывает между днём и ночью, между миром и войной, между тем, что было, и тем, что будет.

Глава 23 
Южный фланг

Сорок восемь часов назад немецкая разведка активизировалась на его участке: группы по пять-шесть человек, с наступлением темноты, пробовали подойти к позициям, нащупать стыки, промерить глубину рвов. Сапёры Серебрякова отгоняли их огнём, но сам факт разведки означал одно: готовятся. И Павлов решил, что спать будет после.

Семь километров фронта. Рославльское шоссе, прямое, как линейка, уходящее на юг, к Рославлю, к немцам. По этому шоссе 47-й моторизованный корпус Лемельзена мог выйти в тыл всей Смоленской обороне. По этому шоссе прошлой осенью ездили грузовики с яблоками и зерном. Теперь по нему придут танки.

216-я стрелковая дивизия, шесть с половиной тысяч человек. Четыре дота, достроенных по записке Карбышева, с метровыми стенами, с бронезаслонками на амбразурах. Двенадцать МЛ-20, сто пятьдесят два миллиметра, на позициях за обратным скатом высоты 218. Четыре Б-4 Гущина, двести три миллиметра, позиции у Ракитни, в шести километрах за передним краем. По десять снарядов на ствол. Сорок снарядов. Сорок выстрелов, каждый весом в сто килограммов, и когда они кончатся, самое тяжёлое, что останется у Павлова, будут МЛ-20.

И ещё зенитные ракеты. Два дивизиона, прибывшие три дня назад по приказу Сталина. Развёрнуты за вторым дотом, замаскированы. Двадцать четыре направляющих на каждом, стволы задраны в зенит. Командир дивизиона, молодой лейтенант с фамилией, которую Павлов не запомнил, доложил кратко: готовы, ждём. Новое оружие, которого никто ещё не видел в деле. Павлов и сам не видел. Но Тимошенко по телефону сказал: «Береги их. И верь им.»

Рассвет шестнадцатого августа был розовым и тихим. Роса блестела на бруствере, и Колосов, рядовой-пулемётчик, тамбовский парень из пополнения, протирал ствол «Максима» тряпкой, которая когда-то была носовым платком. Рядом сидел Тимофеев, второй номер, рязанский, и ел хлеб с салом, макая в соль, которую держал в спичечном коробке.

В четыре сорок тишина кончилась.

Артподготовка. Немцы били всем, что имели: 105-миллиметровые гаубицы, 150-миллиметровые, миномёты. Земля ходила ходуном, воздух стал горячим и густым от пыли и дыма. Доты выдержали, для этого их строил Карбышев, для этого стены в метр. Траншеи пехоты пострадали сильнее: три прямых попадания в блиндажи второго батальона, семнадцать убитых, ещё до начала атаки.

Сорок минут. Потом огонь перенесли вглубь, на позиции артиллерии. МЛ-20, стоявшие за обратным скатом, были прикрыты от прямого наблюдения, но немецкие корректировщики уже нащупали их с аэростата. Снаряды ложились близко, слишком близко.

Серебряков позвонил с правого фланга:

– Пехота. До полка. За ними бронетранспортёры. Танков пока не вижу.

– Пусть подойдут на шестьсот. Огонь по команде.

Первая волна. Немецкая пехота шла цепями, густо, по три цепи одна за другой, бронетранспортёры сзади, пулемёты с бортов прикрывали наступающих. Грамотно, по учебнику, как они умели. На шестистах метрах доты открыли огонь. Станковые пулемёты, перекрёстный, по заранее пристрелянным рубежам. Первая цепь залегла. Вторая налетела на первую. Бронетранспортёр получил снаряд из ЗиС-3 и задымил, перегородив шоссе. Миномёты довершили: батальонные 82-миллиметровые, четыре трубы, по скоплению залёгшей пехоты. Через двадцать минут первая волна откатилась.

Пауза. Час. Павлов стоял на КП, в блиндаже на высоте 218, и смотрел в стереотрубу. За этот час немцы подтянули то, чего не было в первой волне.

88-миллиметровые зенитки. Три штуки, на механической тяге, выкатывали на прямую наводку. Павлов увидел их в стереотрубу, когда расчёты ещё разворачивали лафеты – крестообразные, тяжёлые, похожие на раздавленных пауков. Восемьсот метров от дотов. Павлов знал, что это значит. 88-миллиметровый снаряд не пробьёт метровую стену, но он может попасть в амбразуру. А амбразура дота, даже с бронезаслонкой, – это щель, через которую смерть входит, если стрелок достаточно терпелив.

Он не стал ждать.

– МЛ-20, огонь по зениткам! Квадрат шесть-три, три орудия, восемьсот метров южнее переднего края!

Начальник артиллерии полка повторил координаты, и через сорок секунд гаубицы ударили. Четыре снаряда легли с перелётом – на сто, сто пятьдесят метров за зенитками. Немцы выкатили орудия в ложбинку за гребнем, и наблюдатель с КП Павлова видел только стволы, торчащие над краем, но не сами орудия.

– Поправка ближе двести! Повторить!

Второй залп. Два снаряда легли в ложбинку. Вспышка, столб земли. Павлов прильнул к стереотрубе: один ствол исчез – опрокинуло или расчёт разбросало. Два других продолжали работать. Расчёты залегли при разрывах, через минуту поднялись и снова развернули стволы к дотам. Живучие. И грамотно расставлены – пятьдесят метров между орудиями, одним залпом не накрыть.

– Ещё два залпа по тому же квадрату. Потом переносить на пехоту, она поднимается.

Гаубицы ударили ещё дважды. Второе орудие замолчало – снаряд лёг в пяти метрах, осколки посекли расчёт. Третье уцелело: стояло в самом глубоком месте ложбинки, и 152-миллиметровые снаряды, приходившие навесом, ложились то с перелётом, то с недолётом, но не в цель. Чтобы накрыть его, нужен был корректировщик с фланга, а фланговых наблюдателей у Павлова на этом участке не было – третья рота, державшая левый фланг, была занята отражением пехоты и корректировать не могла.

Одна зенитка из трёх. Одна. Но одна 88-миллиметровая на прямой наводке – это снаряд каждые четыре секунды, и каждый снаряд, попавший в амбразуру, убивает.

Вторая волна. Пехота снова, но теперь под прикрытием уцелевшей зенитки, которая била по амбразурам методично, снаряд за снарядом. Гарнизоны дотов прижимались к стенам, прекращая огонь на время, пока снаряды ложились рядом, и в эти секунды пехота поднималась и бежала вперёд. Когда дот оживал – ложилась снова. Качели: зенитка бьёт, пехота бежит, дот отвечает, пехота ложится. Один ствол, но достаточно, чтобы эти качели не останавливались.

Павлов вызвал огонь МЛ-20 по зенитке ещё раз, но снаряды ложились с рассеиванием – ложбинка, укрывавшая орудие, была слишком узкой целью для навесного огня с шести километров. Два залпа – и расчёт залёг, но через минуту поднялся и продолжил стрелять. Подавить – подавляли. Уничтожить – не могли. Для уничтожения нужна была прямая наводка, а прямая наводка означала выкатить ЗиС-3 на восемьсот метров, под огонь той же зенитки. Замкнутый круг.

Второй дот замолчал в семь сорок. Снаряд вошёл в амбразуру – тот единственный снаряд, которому для попадания нужно было терпение, а терпения у немецкого расчёта хватало. Разорвался внутри. Гарнизон, семь человек, погиб мгновенно.

Павлов узнал об этом по телефону, и голос Серебрякова, докладывавшего, был таким, каким бывает, когда человек говорит о мёртвых, с которыми вчера ел из одного котелка.

– Второй дот потерян. Участок открыт на триста метров. Прикрываю пехотой, но…

– МЛ-20, перенос огня. Заградительный, по рубежу четыреста метров перед мёртвым дотом. Не давать им подняться. И два ствола оставить на зенитке – не давать ей стрелять безнаказанно.

Гаубицы разделились: десять стволов по пехоте перед брешью, два – по ложбинке с зениткой. Земля перед мёртвым дотом вскипела, немецкая пехота прижалась к грунту, прорыв через брешь не состоялся. Зенитка огрызалась – стреляла между залпами гаубиц, в паузах, когда расчёт поднимал голову. Но темп её упал вдвое: вместо снаряда каждые четыре секунды – каждые десять-двенадцать. Остальные доты выстояли.

Вторая волна откатилась к десяти утра. Зенитка осталась на позиции – живучая, вкопавшаяся в ложбинку, как клещ в кожу. Павлов знал: в третьей волне немцы подтянут ещё. Или зенитки, или что-то тяжелее. Третья волна будет с танками.

Она пришла в полдень.

Сорок танков. Павлов считал в стереотрубу: «тройки», «четвёрки», несколько «Штугов». Шли по шоссе колонной, потом развернулись в линию, и линия поползла вперёд, тяжело, неотвратимо, как стенка прилива. За танками бронетранспортёры, за бронетранспортёрами пехота. Полноценный штурм, со всем, что корпус Лемельзена мог собрать.

– Гущин, – сказал Павлов в трубку.

Голос Гущина, спокойный, хрипловатый, с тем особенным халхин-гольским акцентом уверенности, который появляется у людей, стрелявших по настоящим целям задолго до того, как это стало нормой:

– Слушаю.

– Танковая колонна на шоссе. Квадрат девять-четыре. Сорок машин, развёртывание. Расстояние до переднего края тысяча двести. Когда подойдут на восемьсот, бей.

– По головным?

– По центру колонны. Голову и хвост я закрою МЛ-20. Твои четыре ствола по центру, где плотность максимальная.

– Понял. Десять снарядов на ствол. Скажи, когда.

Десять снарядов. Все, что есть. После этого Б-4 замолчат, и на южном фланге не останется ничего, что может пробить лобовую броню «четвёрки» на дальней дистанции. Павлов это знал. И Гущин это знал. Но сорок танков на семи километрах фронта не оставляли выбора.

Танки подошли на восемьсот метров. ЗиС-3 открыли первыми, по «тройкам», с фланга. Две загорелись. Остальные продолжали идти, огрызаясь короткими выстрелами по вспышкам. «Четвёрки» били осколочными по траншеям, подавляя пулемёты.

– Гущин. Давай.

Земля вздрогнула. Не так, как от обычной артиллерии. Глубже, тяжелее, будто что-то огромное и древнее перевернулось в толще грунта. Четыре ствола Б-4 ударили залпом. Двести три миллиметра. Сто килограммов каждый снаряд. Четыре воронки, каждая глубиной в два человеческих роста, вскрыли землю в центре колонны. «Четвёрка» опрокинулась набок от близкого разрыва. Вторая потеряла гусеницу и закрутилась на месте. Бронетранспортёр за ними исчез, просто исчез, как стирают ластиком карандашную линию.

Второй залп. Третий. Гущин бил ровно, без спешки, перенося огонь вдоль колонны. Каждый залп, четыре снаряда, это четыре удара молотом по стальному столу. После пятого залпа в центре колонны горело всё, что могло гореть: танки, бронетранспортёры, грузовики с боеприпасами, которые рвались, добавляя к грохоту Б-4 свой, визгливый, рваный треск.

После десятого залпа Гущин замолчал. Стволы пусты.

Но колонна была разорвана. Головная группа, пятнадцать танков, прошла вперёд и оторвалась от уничтоженного центра. Хвост остановился, не решаясь идти через горящее месиво. Головная группа осталась одна.

И эта головная группа прорвалась.

Пятнадцать танков, без пехоты, без поддержки, на чистом отчаянии и немецкой дисциплине, прошли через позиции второго батальона на правом фланге, там, где мёртвый дот оставил брешь. Траншея была смята. Колосов, пулемётчик из Тамбова, бил по пехоте, которая пыталась просочиться за танками, пока танк не наехал на его позицию. Тимофеев вытащил его из-под обломков, оглушённого, с кровью из ушей. Пулемёт остался под гусеницей.

Прорыв. Два километра вглубь, по шоссе, к развилке. За развилкой тыл всего участка.

Павлов стоял на КП и слышал, как Серебряков кричит в трубку:

– Прорыв! Пятнадцать танков! Прошли через второй батальон! Пехота не удержала!

Рогов, начальник штаба, бледный, с каплями пота на лбу, посмотрел на Павлова. В этом взгляде был вопрос, который не задают вслух: что делать?

Посмотрел на карту. Потом на Рогова. Потом снова на карту.

– Резерв Тимошенко. Где Колобанов?

Рогов полистал журнал.

– Рота Колобанова, три КВ-1, переброшены из резерва армии. Должен прибыть сегодня к пятнадцати ноль-ноль. Район сосредоточения – Ракитня.

Ракитня. Шесть километров за передним краем, там же, где стоят пустые Б-4. Развилка, к которой идут прорвавшиеся танки, в четырёх километрах от Ракитни.

Взглянул на часы. Двенадцать сорок пять. Колобанов прибудет в три. Прорвавшиеся «четвёрки» дойдут до развилки через час, к двум. Между двумя и тремя часами южный фланг будет открыт.

Один час. Шестьдесят минут, за которые пятнадцать немецких танков могут выйти в тыл и разрезать оборону пополам.

– Серебряков! – крикнул он в трубку. – Любой ценой задержать на час! Мины, гранаты, бутылки, что угодно! Один час!

– Есть!

Он положил трубку. Повернулся к Рогову.

– Связь с Колобановым. Немедленно. Если он на марше и может ускориться, пусть ускоряется. Каждые пятнадцать минут мне доклад, где он.

В небе появились «Юнкерсы».

Восемнадцать бомбардировщиков, тремя шестёрками, шли с юго-запада на высоте трёх тысяч, и Павлов, увидев их, почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное опустилось в живот. Вчера такой же налёт стоил ему роты. Сегодня, с прорывом на фланге и пустыми Б-4, бомбы по позициям могли стать последней каплей.

И тогда ударили зенитные ракеты.

Павлов видел это с КП, в стереотрубу, и потом долго не мог подобрать слов. Земля за вторым дотом вспыхнула: двадцать четыре огненных хвоста рванулись в небо, один за другим, за полторы секунды, и каждый тянул за собой рыжую полосу дыма. Рёв стоял такой, что в блиндаже задребезжало стекло на стереотрубе. Ракеты уходили вверх, к облакам, к маленьким чёрным крестам, которые ещё секунду назад были хозяевами этого неба.

На высоте три тысячи метров небо взорвалось. Не точечно, как от зениток, а сплошной полосой, стеной огня и осколков, шириной в двести метров. Первая шестёрка «Юнкерсов» влетела в эту стену на полном ходу. Три машины вышли из неё горящими. Одна развалилась в воздухе, крылья отдельно, фюзеляж отдельно. Две закрутились вниз, рисуя чёрные спирали.

Вторая шестёрка успела отвернуть. Бомбы посыпались в поле, далеко от позиций, звёзды разрывов легли ровной бессмысленной цепочкой по пустой земле.

Третья шестёрка не стала заходить. Развернулась и ушла на юг. Шесть точек, уменьшающихся, исчезающих.

Рогов стоял рядом с открытым ртом.

– Что… что это было?

– Зенитные ракеты, – сказал Павлов. – Королёв. Тимошенко говорил, что им можно верить.

Четыре сбитых из восемнадцати. Остальные не отбомбились. Позиции целы. Небо, которое два часа назад принадлежало Лемельзену, на одну минуту стало ничьим, и этой минуты хватило.

Колобанов прибыл в четырнадцать тридцать. На полчаса раньше.

Три КВ-1, запылённых, с облупившейся краской, со следами попаданий на башнях, которые не пробили, а только вмяли броню, как пальцы вминают глину. Три машины, всё, что осталось от роты, начавшей войну в Минске. Колобанов спрыгнул с башни головного танка, невысокий, крепкий, с лицом, на котором копоть въелась так глубоко, что казалась загаром.

Павлов встретил его у развилки. Времени на знакомство не было.

– Капитан, прорыв на правом фланге. Пятнадцать «четвёрок», без пехоты, идут по шоссе к развилке. До них три километра. Ваша задача: встретить и остановить. Фланговый удар с востока, из-за рощи у отметки двести три.

Колобанов посмотрел на карту, которую Павлов расстелил на капоте «эмки». Секунду. Две.

– Роща проходима?

– Проверена. Просека, три с половиной метра.

– Сколько у них 88-миллиметровых?

– С прорвавшимися ни одной. Зенитки остались за линией. Только танковые пушки.

– Короткоствольные «четвёрки»?