Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6 
Полночь

Кремль затих. Сталин сидел в кресле, не зажигая верхний свет. Только лампа на столе – круг жёлтого света, за которым темнота. Трубка давно погасла, но он держал её в руке. Привычка. За дверью шаги охраны. Мерные, далёкие. Часы на стене пробили двенадцать, гулко, торжественно, как будто время имело значение. Время не имело значения. Была только война.

Где-то там, за горизонтом, горели города. Минск уже сгорел. Смоленск скоро будет гореть. Киев, Харьков, Одесса… Он знал, что будет. Знал и не мог остановить. Только замедлить. Только смягчить.

Достал из ящика карту, не военную, школьную. Разложил поверх бумаг.

СССР. Границы, города, реки. Синие нитки железных дорог, зелёные пятна лесов.

Минск – он нашёл глазами, провёл пальцем. Здесь, неделю назад, ещё шли бои. Теперь немцы на улицах и комендантский час. Он знал, что будет дальше. Знал потому что читал об этом в другой жизни.

В другой жизни. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Сирия. Почему-то сейчас, в темноте кремлёвского кабинета, он думал о Сирии. Пустыня. Жара. Песок, который забивается всюду, в ботинки, в оружие, в лёгкие. Бронежилет, каска, автомат. Ощущение войны. Страха, который притупляется, но не исчезает. Ответственности за людей. Решений, которые нужно принимать за секунду и жить с последствиями.

Он открыл глаза, посмотрел на папку со сводками потерь. Чья-то мать ждёт письма, которое не придёт. Чья-то жена не знает, что уже вдова.

Достал другую папку, тонкую, без маркировки. Личную.

Списки. Имена людей, которых он спас или пытался спасти.

Карбышев Дмитрий Михайлович. В той истории плен, Маутхаузен, заморожен заживо в феврале сорок пятого. Здесь эвакуирован. Работает в тылу.

(Маутхаузен (нем. KZ Mauthausen) – нацистский концлагерь около города Маутхаузен в Австрии в 1938–1945 годах. Создан в июле-августе 1938 года в четырёх километрах от города Маутхаузен в качестве филиала концлагеря Дахау. С марта 1939 года – самостоятельный лагерь.)

Рокоссовский Константин Константинович. В той истории арестован в тридцать седьмом, три года в тюрьме, выбитые зубы, сломанные рёбра. Здесь командует корпусом. Другой человек, с целым телом.

Королёв Сергей Павлович. В той истории Колыма, золотой прииск, цинга, шарашка. Потом ракеты, космос, Гагарин. Смерть в шестьдесят шестом, сердце не выдержало. Здесь свободен с тридцать девятого. Создаёт оружие. Тот же гений, но без подорванного здоровья. Доживёт ли до покорения космоса? Шанс выше.

Туполев, Петляков, Мясищев… Список был длинным. Десятки имён, сотни. Те, кого он вытащил из тюрем, из лагерей, из расстрельных списков.

Но рядом другой список. Короче, тяжелее. Сколько погибло, пока он разбирался? Пока понимал, что происходит? Пока учился быть Сталиным? Он закрыл папку. Не хотел считать.

В папке лежал ещё один листок. Письмо. Он прочитал его днём, но не ответил. Теперь достал снова.

Почерк Тимошенко крупный, размашистый.

'Товарищ Сталин.

Пишу не по форме. Нет времени на официальные бумаги.

Люди на фронте спрашивают. Откуда вы знали? Как знали про двадцать второе июня? Про направление удара? Про авиацию? Я отвечаю разведка, анализ. Они кивают. Но не верят. Я тоже не верю, я выполняю ваши приказы. Странные приказы. Эвакуация детей в мае, зачем, когда война ещё не началась? Склады для партизан, какие партизаны, мы же не собираемся отступать?

А потом война. И всё встаёт на места. Вы знали. Не угадали – знали. Я не спрашиваю как. Это не моё дело. Но я хотел, чтобы вы знали: что бы это ни было оно работает.

Спасибо.

Тимошенко'.

Сталин держал письмо в руках. Тимошенко благодарил его. За знание, которое он не мог объяснить. За правду, которую не мог рассказать. Он представил этот разговор. 'Семён Константинович, я из двадцатых годов двадцать первого века. Я знаю, как было, потому что читал об этом.

Безумие. Тимошенко решит, что вождь сошёл с ума. Нельзя. Никому нельзя рассказывать. Тайна, которую он унесёт в могилу. Вторую могилу. Он поднёс письмо к свече. Огонёк лизнул бумагу, она вспыхнула. Он держал её, пока пламя не подобралось к пальцам, потом бросил в пепельницу. Пепел. Всё становится пеплом. Письма, города, люди.

Он думал о будущем. В той истории он знал всё. Каждую дату, каждую битву. Сорок первый – катастрофа, отступление, Москва в осаде. Сорок второй – Сталинград, перелом. Сорок третий – Курск. Сорок пятый – Берлин, победа.

Он знал карту. Мог идти по ней с закрытыми глазами. Но карта изменилась. Минск пал позже. Потери меньше. Немцы продвигаются медленнее, авиация цела. Всё изменилось. И он больше не знал, что будет дальше.

Сталинград будет ли? Если фронт стабилизируется раньше, если немцы не дойдут до Волги не будет окружения, не будет котла, не будет Паулюса. Не будет легенды. Хорошо это или плохо? Конечно же хорошо, как может быть иначе? С другой стороны а если Паулюс не будет пойман, вдруг он провернёт нечто такое что просто сбросит шахматную доску со стола… Слишком много вероятностей…

 ( 31 января 1943 года во время боёв за Сталинград Паулюс вместе со своим штабом сдался в плен советским войскам в подвале Центрального универмага.

30 января 1943 года Гитлер повысил Паулюса до генерал-фельдмаршала, но повышению сопутствовало предписание, что 6-я армия должна обороняться «до последнего солдата и последнего патрона», и что «ещё ни один немецкий фельдмаршал не попадал в плен». Такое требование покончить с собой в случае провала, по мнению историков, и сломило волю Паулюса.

Паулюс отказался отдать приказ о капитуляции остатков 6-й армии, объяснив это тем, что теперь он просто пленный и не имеет права отдавать приказы солдатам, а его генералы подчиняются в соответствии с директивой непосредственно Гитлеру.)

Карта изменилась. Компас сломался. Он шёл вслепую, как все остальные. И это было страшно. Всё это время он жил со знанием, преимуществом которого не было ни у кого. Знал, когда нападут. Знал направления ударов. Знал, какие генералы справятся.

Теперь щит треснул. Реальность разошлась с историей, которую он помнил. Он был слеп. Как Тимошенко, как Шапошников, как солдат в окопе. Принимал решения на основе неполной информации.

Солнце поднималось над Москвой – красное, тяжёлое. Первые лучи скользнули по кремлёвским стенам. Город просыпался. Гудки грузовых машин, далёкие голоса. Жизнь продолжалась.

Глава 7 
Крупки часть 1

Донесение пришло в четыре утра, как будто немцы другого времени не знают, и Тимошенко понял, что спать сегодня не придётся. Впрочем, он и не спал. Сидел над картой в штабе, в бывшем райкоме, где пахло мелом и сырой штукатуркой, и ждал чего-то именно такого. Чутьё подсказывало. Чутьё, которое за шестнадцать дней войны стало точнее любой разведки. Связист протянул бланк. Карандашные строчки, торопливые, с нажимом.

– Разведгруппа Прохорова, товарищ нарком. Передали по радио сорок минут назад.

Тимошенко прочитал.

«Колонна противника. Танки до 20 единиц, мотопехота, артиллерия. Движение от Крупок в направлении Бельничи. Скорость марша 15–20 км/ч. Голова колонны прошла отметку 14 км юго-восточнее Крупок.»

Он перечитал, положил бланк на карту и провёл пальцем линию. Крупки, Бельничи, дальше на юг. Если продолжить, линия упиралась в единственную дорогу, по которой шло снабжение, эвакуация раненых, подвоз боеприпасов. Артерию, без которой вся группировка на Березине превращалась в отрезанный кусок мяса.

– Климовских!

Начальник штаба появился через минуту. Он теперь всегда был рядом, спал в соседней комнате на раскладушке, не раздеваясь, в сапогах.

– Смотрите. – Тимошенко ткнул пальцем в карту. – Кампфгруппа. Идут от Крупок на юг. Если дойдут до Бельничей и перережут дорогу, мы в котле.

Климовских побледнел. Не то чтобы был трусом, просто слово «котёл» в эти дни действовало на штабных офицеров как электрический разряд. Все знали, что означает окружение. Все видели, что случилось с теми, кто не успел отойти.

– Какие силы у нас на том направлении?

– Заслон из стрелковой роты в Бельничах, разведка Прохорова. Всё.

Тимошенко смотрел на карту и думал. Думал быстро, подкрепление пришло вчера вечером, свежая танковая бригада полковника Жарова, и это меняло расклад. До вчерашнего дня он был нищим, считавшим каждый танк, как крестьянин считает зерно в голодный год. Теперь у него были ресурсы. Не бог весть какие, но достаточные.

– Контратака, – сказал он.

Климовских посмотрел на него. Слово прозвучало странно. Две недели они только отходили, держались, цеплялись за рубежи. Контратака требовала другого мышления, другой воли.

– Какими силами?

– Двенадцать КВ, десять «тридцатьчетвёрок», рота мотопехоты из бригады Жарова. Батарея дивизионных.

– Это больше половины бригады.

– Знаю. На Березине хватит того, что останется.

Климовских помолчал, потом кивнул. Не потому, что был согласен, а потому что нарком обороны не спрашивал мнения. Он решал.

– И ещё, – Тимошенко поднял голову. – Где Флёров?

– Флёров? – Климовских не сразу понял. – Батарея реактивных? Они на перезарядке в Новосёлках, это двенадцать километров к востоку от Борисова. Боеприпасы подвезли ночью.

– Флёрова ко мне. Немедленно.

Климовских вышел. Тимошенко потянулся к телефону, набрал Москву. Ждал, слушая треск и щелчки, представляя, как сигнал бежит по проводам через сотни километров, через леса, через горящие деревни, через войну.

– Слушаю.

Голос Сталина. Ровный, спокойный. Среди ночи, но без тени сонливости, будто он тоже не спал. Впрочем, Тимошенко давно подозревал, что Сталин вообще не спит. Или спит так мало, что это уже не сон, а какая-то иная форма существования.

– Товарищ Сталин. Немцы прорвались через Крупки. Кампфгруппа идёт на юг, к Бельничам. Если перережут дорогу на Могилёв, группировка на Березине окажется в окружении.

Пауза. Две секунды, три.

– Ваше решение?

– Контратака. КВ и «тридцатьчетвёрки» из свежей бригады, «Катюши» для подготовки. Ударим во фланг, отбросим к Крупкам.

Ещё пауза. Короче первой.

– Действуйте. Но если контратака не удастся, начинайте отход немедленно. Не ждите утра, не ждите приказа. Вы понимаете?

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Не повторяйте чужих ошибок, Семён Константинович. – Голос изменился, стал тише. – Армию в котёл не отдавайте. Ни при каких обстоятельствах.

«Чужих ошибок.» Тимошенко положил трубку и несколько секунд смотрел на аппарат. Чьих ошибок? Когда? Сталин говорил так, будто знал о котлах, которых ещё не было. Будто видел будущее, в котором армии гибли в окружении, и хотел это предотвратить. Но как можно знать то, что ещё не случилось? Тимошенко отогнал эту мысль. Не время.

Колобанов узнал о контратаке, когда его колонна стояла на обочине дороги в трёх километрах восточнее Борисова. Три КВ, один из которых тащили на буксире, и горстка пехотинцев Егорова, шестьдесят три человека, спавших прямо на земле, привалившись к колёсам грузовика. Два часа назад они наконец остановились, и Колобанов приказал спать. Сам не мог. Сидел на броне своего танка, курил трофейную немецкую сигарету, безвкусную, но другой не было, и смотрел на восток, где небо начинало сереть.

Мотоциклист появился из темноты, как привидение. «Эмка» за ним, штабная. Из неё вылез майор, которого Колобанов не знал, в чистом кителе, и это само по себе выглядело дико среди грязи, копоти и запаха гари.

– Капитан Колобанов?

– Я.

– Приказ наркома обороны. Ваши танки поступают в оперативную группу полковника Жарова. Место сбора, деревня Зембин, двадцать километров к северу. Выдвигаетесь немедленно.

Колобанов взял листок, прочитал при свете фонарика. «Оперативная группа», «контратака», «направление Крупки». Поднял голову.

– У меня два боеспособных КВ. Третий на буксире, похоже двигатель приказал долго жить.

– Третий оставьте. Ремонтная бригада заберёт. Сколько людей у вас кроме экипажей?

– Рота пехоты, шестьдесят три человека капитана Егорова.

Майор покачал головой.

– Пехоту тоже оставьте. Им нужен отдых, и должен же кто-то присмотреть за вашим железным конём пока вы отсутствуете. Вам нужны только танки.

Колобанов посмотрел на спящих людей Егорова, на грузовик, на КВ Сергеева. Потом посмотрел на север, куда ему предстояло ехать. Двадцать километров по ночной дороге, к новой группе, к новому бою.

– Никифоров! – крикнул он. – Заводи. Едем.

– Куда, товарищ капитан? – Никифоров высунулся из люка, сонный, с соломой в волосах.

– На север. Двадцать километров.

– А потом?

– А потом воевать.

Никифоров не стал спрашивать подробности. Мотор заурчал, прогреваясь, и звук этот, тяжёлый, утробный, вибрирующий через броню, был для Колобанова привычнее собственного сердцебиения. Усов уже сидел на месте наводчика, проверяя прицел. Родин загружал снаряды, считая вслух. Кисельков щёлкал тумблерами рации.

– Усович!

Командир третьего танка подбежал, на ходу застёгивая шлемофон.

– Едем. Сергеев на буксире останется, ремонтники заберут.

Усович кивнул. Побежал к своему КВ, который стоял чуть дальше, серый от пыли на сером фоне предрассветного неба.

Два КВ-1 двинулись по дороге на север. Гусеницы перемалывали гравий, моторы ревели, и Колобанов, стоя в открытом люке, смотрел, как остаётся позади всё, что было за последние двое суток. Минск, горящий, мёртвый. Улица Ворошилова, заваленная подбитыми немецкими танками. Ласточкин, его КВ, пробитый зенитным снарядом, чёрный дым из люков.

Он добрался до Зембина к шести утра. Деревня оказалась полупустой, дворов тридцать, колодец на площади, церковь без креста. На околице стояли танки, много танков, и при виде их Колобанов испытал что-то, чего не испытывал давно. Облегчение, может быть. КВ-1. Десять штук, свежие, с заводской окраской, без царапин и вмятин на броне. На башнях белые тактические номера. Рядом «тридцатьчетвёрки», тоже новые, ещё пахнущие заводской смазкой. Экипажи возились вокруг машин, проверяя ходовую, прогревая двигатели. Молодые лица, незнакомые, незнающие. Они ещё не воевали. Колобанов видел это сразу, по тому, как двигались, как разговаривали, по взглядам, в которых было больше любопытства, чем страха.

Полковник Жаров ждал его у «эмки». Невысокий, коренастый, с обветренным лицом и тяжёлым взглядом человека, привыкшего командовать. Рукопожатие крепкое, сухое.

^{(М-1 (просторечное название – «Эмка») – советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе (ГАЗ) с 1936 по 1942 год. Представляет собой второе поколение легковых машин ГАЗ, является преемником модели ГАЗ-А.)}

 – Колобанов? Тот самый, минский?

– Какой минский?

– Который пятнадцать танков сжёг. Нарком лично рассказал. Хорошо, что ты здесь. Мне нужен человек, который знает, как они воюют. Мои ребята танки видели только на полигоне.

Колобанов посмотрел на свежие КВ с заводской окраской. Потом на свой, избитый, в отметинах от попаданий, с нацарапанными звёздочками.

– Зенитки, – сказал он. – Восемьдесят восемь миллиметров. Если у них есть зенитки, нельзя идти в лоб. Пробивают КВ с полутора километров. Я одного потерял в Минске, за секунду.

Жаров кивнул.

– Мне сказали. Поэтому план такой.

Они склонились над картой, разложенной на капоте «эмки». Жаров водил карандашом, показывая.

– Немцы идут по дороге от Крупок на юг. Здесь, – карандаш ткнул в точку. – Посёлок Бобр. Разведка доложила: голова колонны встала, подтягивают тылы. Бензин, боеприпасы. Стоят кучно, как на параде. Самоуверенные.

– Сколько их?

– Танков до двадцати. Мотопехота на полугусеничных, штук пятнадцать бронетранспортёров. Артиллерия, в том числе зенитки. Разведка насчитала как минимум две «ахт-ахт», может, три.

Колобанов посмотрел на карту. Дорога от Крупок шла через лес, потом открытое пространство у посёлка Бобр. Поля, отдельные рощи.

– Если в лоб, зенитки нас встретят, – сказал он. – Нужно с фланга. Через лес, вот здесь. – Он показал. – Выйти к опушке, до них будет метров пятьсот. На такой дистанции «тройки» нас не пробьют, а мы их положим.

– Зенитки?

– Зенитки разворачиваются медленно. Если мы выйдем с фланга, расчётам нужно перенести огонь на девяносто градусов. Пятнадцать-двадцать секунд. За это время Усов снимет обе.

Жаров посмотрел на него.

– Уверен?

– Усов не мажет.

– Но это не всё, – сказал Жаров. – Перед танковой атакой по ним ударит Флёров.

– Флёров?

– Реактивная батарея. «Катюши». Слышали, что вчера было на станции?

Колобанов слышал. Вчера на марше они видели зарево на горизонте, и кто-то сказал, что горит крупная станция. Подробности он не знал.

– Двенадцать эшелонов за минуту, – сказал Жаров. – Станцию стёрло с карты. Сегодня Флёров ударит по скоплению у Бобра. Потом мы.

Он посмотрел на часы.

– Атака в десять тридцать. Флёров бьёт в десять двадцать семь. Время на перезарядку ему не нужны, он бьёт и уходит. Мы выходим, пока немцы в панике. Вопросы?

– Один. Кто ведёт передовую группу?

Жаров улыбнулся. Короткая улыбка, скорее оскал.

– Вы, капитан. Ваши два КВ и четыре моих, шесть машин. Передовая группа. Задача: выйти на опушку, подавить зенитки, связать танки боем. Я с основными силами, шесть КВ и десять «тридцатьчетвёрок», ударю пятью минутами позже, с юга. Классические клещи.

Колобанов кивнул. План был грамотный. Два удара с разных направлений, да ещё после «Катюш». Если всё пойдёт по плану. На войне, правда, ничего не шло по плану, но начинать следовало с чего-то.

Глава 8 
Крупки часть 2

Они выдвинулись в восемь, в утреннем тумане, по грунтовой дороге, которая вела на северо-запад, к лесу. Колобанов шёл первым, за ним Усович, потом четыре КВ из бригады Жарова. Экипажи свежих машин были молодыми, необстрелянными, и Колобанов видел, как башни нервно крутятся, как командиры высовываются из люков и озираются. Они ждали немцев за каждым кустом. Колобанов знал: немцы не прячутся за кустами. Немцы идут открыто, колоннами, уверенно. Потому что привыкли побеждать. Пока привыкли.

В девять тридцать они вошли в лес. Просёлок стал уже, ветки скребли по бортам танков, сосны стояли плотно, закрывая небо. Колобанов опустился в люк, закрыл крышку. Внутри привычная теснота, знакомые запахи.

– Кисельков, связь с Жаровым?

– Есть связь, товарищ капитан. Жаров на частоте, подтверждает: выход к позициям по графику.

– Усов?

– Двадцать восемь бронебойных, четырнадцать осколочных, товарищ капитан. Хватит.

– Никифоров?

– Дорога дрянная. Но пройдём.

Они ползли по лесу сорок минут. Медленно, на первой передаче, объезжая поваленные деревья и промоины. Один из жаровских КВ застрял в канаве, провозились десять минут, вытаскивали тросом. Колобанов нервничал, хотя вида не показывал. Десять минут на войне это много.

В десять пятнадцать они вышли к опушке. Колобанов открыл люк, высунулся, поднёс бинокль к глазам. Немцы стояли на поле у посёлка Бобр, в полутора километрах. Танки россыпью, без строя, экипажи снаружи, некоторые у костров. Бронетранспортёры дальше, у домов. Пехота бродила между машинами, и до Колобанова долетали обрывки голосов, смех, лязг котелков. Завтракали. Грузовики с канистрами, для заправки.

Зенитки. Колобанов искал их, и нашёл: две «ахт-ахт» стояли на южной окраине посёлка, стволы направлены на юг, вдоль дороги на Бельничи. На юг, не на восток. На восток они не смотрели, потому что с востока был лес, и кто будет атаковать из леса на танке?

– Усов.

– Вижу. – Голос наводчика был тихим, сосредоточенным. – Обе вижу. Дистанция тысяча двести до ближней.

– Далековато.

– Для КВ далековато. Для меня нет.

– По «Катюшам» ориентируемся. Как ударят, считай пять секунд и бей по первой зенитке. Пожалуй ждать три минуты будет не резон.

– Понял.

Колобанов связался с остальными по рации. Короткие команды, без лишних слов. КВ развернулись на опушке в линию, между деревьями, полускрытые подлеском. Ствол каждого смотрел на поле. Шесть пушек калибра 76 миллиметров, заряженных бронебойными. Немцы в полутора километрах не подозревали ничего. Десять двадцать. Колобанов смотрел на часы. Секунды. Секунды.

Тимошенко стоял на крыльце штаба в Борисове, когда услышал звук. Далёкий, незнакомый, ни на что не похожий. Рёв, свист и вой одновременно, нарастающий, как приближающийся ураган. Он знал, что это. Слышал вчера, когда Флёров стрелял по станции. «Катюши». Звук, от которого внутри что-то сжималось, хотя снаряды летели не в тебя.

Он посмотрел на север. Далеко, за лесом, за холмами, на горизонте вспухло оранжевое зарево. Потом звук добрался до него – глухой, раскатистый грохот, в котором отдельные взрывы слились в одну сплошную волну. Земля под ногами дрогнула, еле заметно, как от далёкого землетрясения.

– Началось, – сказал он негромко.

Климовских стоял рядом, бледный, с блокнотом в руках.

– Связь с Жаровым?

– Пока молчит. По плану атака танков через пять минут после залпа.

– Ждём.

Ждать. Это была самая тяжёлая часть. Тимошенко воевал начиная с Гражданской, и так и не научился ждать. На передовой проще: видишь врага, стреляешь, бежишь вперёд или назад. Здесь, в штабе, ты стоишь над картой и двигаешь фишки, а за каждой фишкой люди, которые умирают или побеждают, и ты не знаешь, что происходит, пока не придёт донесение. А донесение опаздывает на полчаса, на час, иногда не приходит вовсе, потому что доносить уже некому.

Он вернулся к карте. Демьянов на Березине – красный кружок у Студёнки. Демьянов не знал о прорыве у Крупок. Тимошенко отправил связного два часа назад, но связной ехал по дорогам, забитым войсками, и мог добраться через час, через два, через никогда. Радиосвязь с батальоном Демьянова была ненадёжной, частоту перекрывали помехи. Если контратака не удастся, нужно будет отводить всю группировку, а Демьянов об этом узнает последним. Бардак. Обычный, штатный бардак войны, который убивал не хуже пуль.

Колобанов считал. Раз. Два. Три… Снаряды «Катюш» падали на поле у Бобра, и мир превращался в ад. Он видел это в перископ: огненные столбы, один за другим, вспухающие среди немецких танков, среди бронетранспортёров, среди людей. Земля поднималась вверх, чёрная, тяжёлая, и падала обратно вместе с обломками, кусками металла, чем-то ещё, о чём не хотелось думать. Немецкий танк, «тройка», стоявший ближе всех к месту попаданий, подпрыгнул, как игрушечный, перевернулся на бок. Бронетранспортёр вспыхнул, горел ярким оранжевым пламенем. Люди бежали, падали, ползли, и над всем этим стоял грохот, от которого закладывало уши даже через закрытый люк и шлемофон.

– Усов. Зенитка. Первая.

– Вижу!

Выстрел. КВ дёрнулся, привычная отдача. Колобанов прижался к перископу, ища попадание. Есть. Снаряд ударил в щит зенитки, сбоку, и она развалилась, как карточный домик. Расчёт, копошившийся вокруг, попадал на землю, кто от взрывной волны, кто добровольно.

– Вторая!

– Родин, бронебойный!

Лязг, удар. Снаряд в казённике.

Вторая зенитка стояла дальше, за бронетранспортёром. Расчёт пытался развернуть её, разворачивали ствол с юга на восток, на лес, откуда стрелял невидимый КВ. Медленно, тяжело.

– Дистанция тысяча триста, – сказал Усов. – Бронетранспортёр мешает.

– Бей через него.

Выстрел. Снаряд пробил бронетранспортёр навылет, прошёл через оба борта, как через картон, и ударил в основание зенитки. Ствол «ахт-ахт» задрался вверх, лафет покосился. Расчёт разбежался.

– Обе, – сказал Колобанов.

Две зенитки. Главная угроза. Ликвидирована за тридцать секунд, пока немцы приходили в себя после «Катюш». Теперь можно работать.

– Всем, вперёд! Огонь по танкам!

Шесть КВ вышли из леса. Не быстро, КВ-1 вообще ничего не делает быстро, но неостановимо. Тяжёлые серо-зелёные машины, сорок семь тонн каждая, ползли по полю, и их пушки работали мерно, как метрономы.

Немецкие «тройки» были застигнуты в худшей из позиций, какую можно представить. Экипажи, выскочившие из танков на завтрак, теперь лезли обратно, но некоторые машины стояли с открытыми люками, без наводчиков, без заряжающих. Те, кто успел, разворачивали башни, стреляли. Снаряды щёлкали по броне КВ, как горох. Пятьдесят миллиметров. Бесполезно. Колобанов слышал удары и уже не вздрагивал, привык. Броня держалась. Сто миллиметров лобовой защиты, и ни одна немецкая танковая пушка на этом поле не могла их пробить.

– Усов, «тройка», слева, четыреста метров.

– Вижу. – Выстрел. Попадание. «Тройка» задымила, пламя полезло из моторного отделения.

– Следующая.

– Есть следующая.

Они стреляли и стреляли, и немецкие танки горели, один за другим, как свечи, которые кто-то зажигал нетерпеливой рукой. Слева работал Усович, его КВ шёл в тридцати метрах, и Колобанов слышал его выстрелы, видел результаты: ещё одна «тройка» замерла, башня дёрнулась, из люков повалил дым. Справа стреляли КВ из бригады Жарова, необстрелянные экипажи, и били хуже, мазали чаще, но при такой плотности целей промахнуться было трудно.

Потом ударил Жаров с юга. Колобанов услышал грохот южнее, обернулся к перископу. «Тридцатьчетвёрки» выходили из-за холма, развёрнутым строем, десять машин, и с ними ещё шесть КВ, и все стреляли на ходу, и немцы оказались зажаты между двумя огнями, между молотом и наковальней.

Panzer III попытался уйти. Развернулся, дал полный газ, побежал по полю к дороге на Крупки. Усов положил снаряд ему в борт, за башню. Танк дёрнулся, встал, из него полезло пламя, густое, жирное, чёрное.

(как я и говорил по русски «Панзер» не звучит совсем.)

«Четвёрка» стояла на краю посёлка, длинноствольная, опасная. Её командир, единственный, кто не потерял голову, развернул башню и выстрелил в ближайший КВ из бригады Жарова. Попал. В борт, под углом, и Колобанов увидел, как на броне КВ вспыхнуло, как дёрнулась башня. Но КВ продолжал двигаться, только гусеница слетела, и он закрутился на месте. «Четвёрка» выстрелила снова.

– Усов! «Четвёрка», правее, за сараем!

– Далеко. Восемьсот. Сейчас.

Выстрел. Мимо. Снаряд ушёл в стену сарая, кирпичи разлетелись.

– Родин!

– Есть!

Усов поправил прицел. Колобанов видел, как он шевелит маховиками, щурится, дышит. Спокоен. Усов был спокоен даже тогда, в Минске, когда зенитка сожгла Ласточкина. Спокоен, как человек, который нашёл в войне то, что искал всю жизнь, – работу, которую умел делать лучше всех. Выстрел. Попадание. Снаряд вошёл в башню «четвёрки» сбоку, пробил, и внутри что-то сдетонировало, и башню приподняло, и дым повалил из всех щелей.

– Шестнадцать, – сказал Усов. – С Минском.

– Считаешь?

– А как же.

Колобанов не ответил. Считать было некогда.

Демьянов услышал грохот в десять двадцать. Далёкий, на северо-западе, еле различимый за рекой и лесом. Не артиллерия, не бомбёжка, что-то другое. Тяжёлое, раскатистое, как гроза за горизонтом, хотя небо было чистым.

Он стоял в окопе у Студёнки, на берегу Березины, и смотрел на запад, на противоположный берег, где немцы готовили переправу. С утра было тихо. После вчерашнего десанта, который они отбили, немцы взяли паузу. Готовились к настоящей переправе, с понтонным мостом, с танками. Демьянов видел в бинокль, как на том берегу копошились фигуры, как подвозили секции, как офицеры ходили вдоль берега, выбирая место.

А на северо-западе гремело.

– Товарищ майор, – Петренко подошёл, пригибаясь. – Слышите?

– Слышу.

– Что это? Бомбёжка?

– Нет. Не похоже. Далеко, километров сорок, может, пятьдесят.

– Наши?

– Не знаю.

Он действительно не знал. Связь с полком была неустойчивой, последний сеанс состоялся в шесть утра, и ничего про Крупки, про прорыв, про контратаку ему не сказали. Он находился в информационном вакууме, слепой и глухой, и знал только то, что видел собственными глазами: река, берег, немцы на том берегу. Его мир сузился до километра фронта, за который отвечал его батальон.

– Петренко. Передай по ротам: наблюдать. Если немцы начнут переправу, действуем по плану. Пулемёты по лодкам, карабины по офицерам и расчётам, РПГ по бронетехнике, если выйдет на берег.

– Понял, товарищ майор.

– Сорокин на месте?

– На месте. Говорит, видит офицера с картой на том берегу. Просит разрешения.

– Дистанция?

– Четыреста.

– Пусть работает.

Петренко убежал. Через минуту Демьянов услышал одиночный выстрел, сухой, резкий. СКС. Потом тишина. Грохот на северо-западе стих, потом вспыхнул снова, ближе, отчётливее. Теперь это была артиллерия, танковые орудия, пулемёты. Бой. Большой бой, не стычка. Кто с кем, где именно, Демьянов не знал и узнать не мог, потому что рация молчала, а связной из штаба не приезжал. Он мог только стоять в окопе, слушать далёкую канонаду и делать своё дело, которое состояло в том, чтобы не пускать немцев через реку. Простое дело. Понятное. Единственное, которое от него зависело.

Бой у Бобра закончился. Колобанов остановил танк, вылез на башню, огляделся. Поле перед ним было черным от копоти и гари. Горели немецкие танки, одиннадцать штук, он сосчитал, и ещё четыре стояли брошенные, целые на вид, с открытыми люками. Экипажи убежали. Бронетранспортёры горели тоже, семь или восемь, из них валил густой дым, жирный, тяжёлый, стелившийся по земле. Зенитки, обе, лежали развороченные. Грузовики с канистрами горели особенно ярко, бензин, пламя поднималось на десять метров и выше. Воздух пах горелой резиной, раскалённым металлом и чем-то сладковатым, о чём Колобанов старался не думать.

Немцы откатились к Крупкам. Те, кто уцелел, те, кто успел вырваться из огненного мешка, побежали по дороге на запад, бросая технику, бросая оружие. Жаров не преследовал. Некем было, и незачем. Задача выполнена: кампфгруппа разгромлена, дорога на Бельничи свободна.

Потери. Колобанов обошёл позиции, считая. Два КВ из бригады Жарова повреждены, у одного пробита бортовая броня, экипаж жив, но машина не на ходу. У второго заклинило башню, осколок попал в погон. Один Т-34 горел, экипаж выбрался, наводчик обожжён. Пехота потеряла двадцать семь человек, шестерых убитыми, остальные ранены. Его танки целы. Оба.

– Товарищ капитан, – Кисельков протянул наушники. – Жаров.

Колобанов взял.

– Колобанов слушает.

– Капитан, поздравляю. Доклад наркому отправлен: кампфгруппа противника разгромлена, дорога Борисов-Могилёв свободна. Потери противника – одиннадцать танков уничтожено, четыре брошены, до двухсот убитых. Наши потери минимальные.

– Понял.

– Возвращайтесь к Борисову. Ваши люди заслужили отдых.

– Мои люди отдохнут после войны, товарищ полковник.

Жаров хмыкнул. Отключился. Колобанов сел на броню, достал сигарету, ту же немецкую, безвкусную. Руки не дрожали. Давно не дрожали. Он посмотрел на башню своего КВ, на звёздочки, нацарапанные гвоздём. Он достал гвоздь, тот самый, ржавый, и начал царапать. Тринадцатая звёздочка. Четырнадцатая. Пятнадцатая. Шестнадцатая.

Усов высунулся из люка, посмотрел.

– Красиво, товарищ капитан.

– Ты уже говорил это.

– И ещё скажу.

Тимошенко получил донесение в двенадцать пятнадцать. Прочитал, сложил листок, убрал в карман. Потом вышел на крыльцо, посмотрел на небо. Облака, солнце пробивается сквозь них. Обычный день. Война продолжается, но сегодня она стала чуть легче. Он вернулся в штаб, взял телефон.