Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3 
Переправа

Демьянов лежал на соломе, в сарае, который им отвели под постой. Рядом спали его люди – вповалку, кто где упал. Храп, бормотание, чьи-то всхлипы во сне. Двести восемьдесят три человека. Всё, что осталось от шестисот.

Который час? Он посмотрел на часы – трофейные, немецкие, снятые с убитого офицера на третий день войны. Пять утра. Двое суток отдыха закончились. Пора. Встал, потянулся. Тело болело – всё, от шеи до пяток. Две недели без нормальной еды, без нормальной жизни. Организм держался на чём-то таком, чему нет названия – не адреналин, не воля, что-то другое. Может, привычка. Может, упрямство.

Плечо ныло. Осколок вошёл неглубоко, фельдшер вытащил, перевязал, сказал – заживёт. Заживёт, конечно. Если не убьют раньше. Демьянов вышел из сарая. Утро было прохладным, с лёгкой дымкой над рекой. Туман не такой густой, как вчера, солнце уже пробивалось сквозь облака. Иллюзия мира. На минуту, на две.

Позиция его батальона – точнее, того, что от него осталось – располагалась у деревни Студёнка. Историческое место, как сказал кто-то из штабных. Здесь Наполеон переправлялся в 1812-м, бежал из России, терял армию в ледяной воде Березины. Демьянов не знал, правда это или легенда. Да и какая разница. Окопы тянулись вдоль берега – свежие, вырытые за последние двое суток. Полного профиля, с ходами сообщения, с блиндажами для укрытия от артиллерии.

– Товарищ майор!

Он обернулся.

– Что?

– Наблюдатели докладывают: немцы на том берегу. Много. Подтягивают понтонное имущество.

Демьянов кивнул. Ожидаемо. Немцы копили силы, подтягивали резервы, готовили переправу. Теперь начнётся.

– Сколько их?

– Точно сказать трудно, дымка. Но по звукам много техники. Грузовики, может, танки.

– Танки не переправить без моста.

– Понтоны, товарищ майор. Понтонный мост держит тридцать тонн.

– Неприятно, не хотелось бы допускать возведения достаточно прочной переправы. Где Васильев?

– У орудия. Ждёт.

Демьянов пошёл к позиции Васильева. Окоп на небольшой возвышенности, с хорошим обзором на реку. Отсюда видно триста метров в обе стороны когда нет тумана. Сейчас дымка редела, и видно было метров сто пятьдесят. Васильев сидел на дне окопа, прислонившись спиной к земляной стенке. Гранатомёт лежал рядом – труба, обмотанная тряпкой, чтобы не блестела. Одиннадцать гранат всё, что осталось.

– Как настроение, Васильев?

Парень поднял голову. Лицо осунувшееся, под глазами тени.

– Нормальное, товарищ майор. Жду.

– Чего ждёшь?

– Танков. Чего же ещё.

Демьянов усмехнулся. Чего же ещё. Простой ответ. Правильный.

– Помнишь, что я говорил? Пятьдесят метров. Не дальше.

– Помню. Пятьдесят метров, в борт, за башню. Там тоньше.

– Молодец. После выстрела сразу уходи. Не жди, не смотри. Стрельнул – и в укрытие. Понял?

– Понял, товарищ майор.

Демьянов положил руку ему на плечо. Секунду подержал. Потом убрал и пошёл дальше. Конечно же Васильев и так уже выучил порядок действия, но порядок… тот самый порядок требовал проинструктировать его ещё раз.

Сорокин сидел в другом окопе, метрах в ста. Карабин СКС с оптикой – редкость, штучная вещь. Сорокин берёг его, как ребёнка. Чистил каждый вечер, смазывал, проверял прицел. У него на счету было больше всех – сорок три подтверждённых. Офицеры, пулемётчики, наблюдатели. Те, кто высовывался. Те, кто думал, что далеко значит, безопасно.

– Сорокин. Готов?

– Всегда готов, товарищ майор. Как дымка разойдётся начну.

– Приоритеты помнишь?

– Офицеры. Потом расчёты орудий. Потом сапёры на понтонах. Остальные по возможности.

– Правильно. Работай.

Демьянов обошёл все позиции. Двести восемьдесят три человека, растянутые на километр берега. Мало. Катастрофически мало. Но других не было.

Вернулся на свой КП – блиндаж в тридцати метрах от берега, накрытый брёвнами и землёй. Внутри стол, карта, телефон, две керосиновые лампы. И Петренко связист с вечно бегающими глазами.

– Связь с полком есть?

– Есть, товарищ майор. Проверял пять минут назад.

– Хорошо. Как начнётся докладывай каждые пятнадцать минут.

– Понял.

Демьянов сел за стол, посмотрел на карту. Река, берег, позиции. Красные точки его люди. Синие предполагаемые позиции немцев. Синего было больше, намного больше.

Он достал из кармана фотографию. Маша. Жена. Снимок довоенный, ещё мирный – она улыбается, волосы распущены, платье в горошек. Красивая. Он не видел её четыре месяца. Писал письма, когда была возможность. Получил два ответа ещё до войны. Потом ничего. Жива ли? Он не знал. Она была в Минске, когда всё началось. Должна была эвакуироваться. Должна была. Но «должна была» на войне ничего не значит.

Он убрал фотографию. Не время. Потом, если выживет, будет думать о Маше. Дымка рассеялась окончательно к семи утра. И тогда он увидел, что ждало их на том берегу.

Демьянов смотрел в бинокль и считал. Грузовики двадцать, тридцать, больше. Лодки резиновые, штурмовые, сложенные штабелями. Понтоны – секции, готовые к сборке. И люди, серые фигуры, копошащиеся на берегу, как муравьи на муравейнике. Сотни. Может, тысячи.

– Началось, – сказал он негромко.

Первый снаряд упал в семь пятнадцать. Не близко метрах в ста от окопов, в поле за спиной. Столб земли, грохот, эхо, раскатившееся над рекой. Потом второй, третий, четвёртый. Артподготовка. Классика.

Демьянов лежал на дне блиндажа, прижавшись к земле. Земля тряслась, брёвна над головой скрипели и стонали. Пыль сыпалась сверху, забивала глаза, нос, рот. Он дышал через тряпку, прижатую к лицу, и считал взрывы. Один, два, три… десять… двадцать…

Артподготовка длилась сорок минут. Сорок минут ада, сорок минут грохота, от которого закладывало уши и переставало соображать. Потом тишина. Оглушительная, звенящая.

– Петренко! Связь!

– Есть связь, товарищ майор!

– Доложи в полк: артподготовка закончилась. Ждём атаку.

Он выбрался из блиндажа. Огляделся. Окопы целы, большей частью. Артиллерия била по площадям, не прицельно. Повезло.

– Потери! – крикнул он.

Ответы пришли с разных сторон:

– Первая рота – трое раненых!

– Вторая – один убитый, четверо раненых!

– Третья – без потерь!

Восемь человек. Терпимо. Бывало хуже.

Он поднял бинокль. На том берегу – движение. Лодки спускали на воду. Много лодок, десятки. В каждой – по пять-шесть человек. Автоматчики, судя по коротким стволам.

– Всем – готовность! Огонь по моей команде!

Лодки отчалили. Шли быстро, вёсла мелькали как крылья насекомых. Течение сносило их вниз, но они упрямо гребли, приближаясь к восточному берегу.

Двести метров. Сто пятьдесят. Сто.

– Огонь!

Пулемёты ударили первыми. «Максимы» – два, на флангах, – и ручные, ДП, рассредоточенные по окопам. Трассеры потянулись к лодкам, красные нити на сером фоне воды.

Первая лодка перевернулась. Демьянов видел, как люди посыпались в воду, как руки замелькали над поверхностью, как течение подхватило их и понесло вниз. Вторая лодка – тоже. Третья продолжала грести, но половина гребцов уже лежала на дне, и лодка кружилась на месте, беспомощная.

Карабины вступили. Восемь СКС, – Демьянов слышал их характерный звук, резкий, чёткий, непохожий на мосинку. Один карабин делал то, что раньше делали три винтовки. Скорострельность, точность, убойность на триста метров – всё это сейчас работало против немцев, барахтавшихся в воде.

Сорокин работал. Демьянов не видел его, но слышал – одиночные выстрелы, размеренные, как удары метронома. Каждый выстрел – труп. Первая волна захлебнулась. Буквально захлебнулась в воде, в крови, в свинце. Лодки, дошедшие до берега, – три из двадцати – выбросили на песок людей, но людей было мало, и пулемёты скосили их раньше, чем они успели подняться.

Демьянов перевёл дыхание. Раунд первый за нами. Но немцы не остановились. Вторая волна пошла через пятнадцать минут. Больше лодок, больше людей. И дымовые шашки. Белый дым пополз по воде, скрывая лодки, слепя наблюдателей.

– Огонь в дым! – крикнул Демьянов. – По памяти, по направлению!

Пулемёты били вслепую. Попадали – крики, стоны доносились из белой пелены. Но не все пули находили цель, и лодки всё же дошли. Немцы высадились. Человек пятьдесят, может, семьдесят. Залегли на берегу, начали окапываться.

– Гранаты! – крикнул Сидорчук. – Все гранаты!

РГД полетели вниз, к воде. Взрывы, крики, дым. Немцы откатились, залегли за бугром. Но не отступили. Ждали.

– Чего ждут? – спросил кто-то.

Демьянов знал чего. Посмотрел на запад, за реку.

– Танков.

Глава 4 
Орша

(Здесь нет противоречий с «дизельными двигателями» когда партизаны думают про бензин, им по большему счёту плевать на чём ездят немецкие танки. Да и Кузьмич с Петровичем не инженеры танкостроители.)

Ночь была дождливой.Мелкий, тёплый, июльский дождь – не ливень, а так, морось, которая не мочит насквозь, но и не даёт обсохнуть. Иван Кузьмич шёл по лесу, чувствуя, как капли стекают по лицу, по шее, забираются за ворот. Неприятно, но терпимо. Дождь друг партизана. Заглушает звуки, смывает следы, прячет от глаз.

До станции – три километра. До моста, где ждали остальные, пять. План простой: поджечь склад, уйти к мосту, встретиться с группой, помочь, если нужно. Если не нужно, то прикрывать отход. Если всё пойдёт не так, то не умереть. Но об этом Иван Кузьмич старался не думать.

Станция появилась из темноты внезапно – огни, много огней, приглушённый гул голосов. Немцы не прятались. Зачем прятаться, когда ты хозяин? Орша была их, с того дня, как фронт откатился на восток.

Они залегли на опушке, осмотрелись. Станция большая, узловая. Пути, склады, цистерны. Эшелоны стояли вдоль платформ – грузовые, крытые брезентом. Что под брезентом? Танки? Пушки? Снаряды? Неважно. Важно где склад с горючим.

– Там. – Петрович показал рукой. – Видишь, цистерны? Пять штук. За ними склад.

Иван Кузьмич посмотрел. Да, видел. Цистерны чёрные громады на путях и за ними приземистое здание, ворота открыты, внутри бочки. Сотни бочек. Горючее для танков, для самолётов, для всего. Слишком нагло, их словно ждали.

– Охрана?

– Двое у ворот. Ещё двое на вышке, вон там.

Вышка – деревянная, с прожектором. Прожектор бил в сторону станции, оставляя опушку в тени.

– Как подойдём?

Петрович подумал.

– Через пути. Между вагонами. Там мёртвая зона.

Они поползли. Медленно, осторожно, прижимаясь к мокрой траве. Рельсы холодные, скользкие от дождя. Под вагоном тесно, воняет мазутом и чем-то химическим. Иван Кузьмич полз, стараясь не дышать, стараясь не думать о том, что будет, если их обнаружат. Они выбрались между двумя цистернами, метрах в двадцати от склада. Часовые у ворот курили, прикрывая огоньки ладонями. Разговаривали негромко, лениво. Не ждали ничего. Петрович подумал, что эти идиоты справятся с поджогом склада и без их участия. С другой стороны наверняка охрану складов доверии каких нибудь из многочисленных слуг немцев. Румыны, чехи, итальянцы… да мало ли? Обрядили в форму и поставили стоять.

Иван Кузьмич достал нож, хоть и не любил ножевую работу. Грязно, близко, лично. Не то что стрелять – стрелять можно издалека, не видя лица. А здесь придётся смотреть. Придётся чувствовать. Но выбора не было. Он показал Петровичу – ты левого, я правого. Петрович кивнул. Они двинулись одновременно, бесшумно, как тени.

Часовой не успел ничего понять. Рука зажала рот, нож вошёл под лопатку, провернулся. Хрип, судорога, обмякшее тело. Иван Кузьмич опустил его на землю, обернулся. Петрович стоял над своим, тоже готово.

– Внутрь, – прошептал Иван Кузьмич.

Склад был полон. Бочки – сотни бочек, штабелями, до потолка. Запах густой, одуряющий, от которого кружилась голова. Бензин. Много бензина. Иван Кузьмич достал из-за пазухи бутылку. Внутри керосин, тряпка в горлышке. Самодельная зажигалка, простая, надёжная. Он чиркнул спичкой, поджёг тряпку, размахнулся.

Бутылка полетела в глубь склада, ударилась о бочки, разбилась. Вспыхнуло сразу, жадно, с рёвом. Огонь побежал по разлитому бензину, лизнул бочки, охватил первый штабель.

– Уходим!

Они бежали. Не оглядываясь, не думая. За спиной грохот, взрывы, крики. Бочки рвались одна за другой, огненный столб поднимался в небо, освещая всё вокруг. Станция горела ярко, весело, безумно. Хороший пожар. Отвлечение лучше не придумаешь. Они добежали до леса, нырнули в кусты. Иван Кузьмич обернулся посмотреть. Станция полыхала. Цистерны ещё держались, но ненадолго, огонь подбирался к ним, и когда доберётся…

Рвануло. Первая цистерна – столб пламени, грохот, от которого заложило уши. Потом вторая, третья. Небо стало оранжевым.

– Хорошая работа, – сказал Петрович.

Иван Кузьмич кивнул. Хорошая работа. Теперь к мосту. К мосту они вышли через час. Пожар на станции было видно отсюда – зарево на горизонте, дым, поднимающийся к облакам. Охрана моста вся смотрела туда, на запад. Прожектора погасли видимо, экономили энергию или перенаправили куда-то. Часовые столпились на настиле, показывали руками, обсуждали. Непуганые ещё.

Григорьев ждал на берегу – мокрый, в одних трусах, взрывчатка в водонепроницаемом мешке за спиной.

– Готов? – спросил Иван Кузьмич.

– Готов.

– Тогда вперёд.

Григорьев кивнул, скользнул в воду. Бесшумно, как выдра. Поплыл медленно, не поднимая брызг. Голова едва видна над водой, в темноте не заметишь. Иван Кузьмич смотрел за ним, сжимая автомат. Григорьев добрался до опоры. Исчез под водой. Секунды тянулись бесконечно. Потом вынырнул, мешок за спиной пустой. Закрепил, теперь обратно.

Он плыл так же медленно, так же бесшумно. До берега тридцать метров. Двадцать. Десять. Выскочил из воды, упал рядом с Иваном Кузьмичом.

– Детонатор! – крикнул Иван Кузьмич. – Где⁈

– Вот! – Григорьев протянул провода. – Подключай!

Зина уже была рядом с подрывной машинкой, с дрожащими руками. Подключила провода, крутанула ручку.

– Готово!

– Рви!

Она нажала. Взрыв был не громким, глухой удар, как будто где-то далеко уронили что-то тяжёлое. Но потом треск, скрежет. Мост дёрнулся, накренился.

Иван Кузьмич смотрел, как опора та самая, бетонная, трёхметровая раскалывается. Трещины побежали по бетону, куски полетели в воду. Мост просел на метр, на два., но не рухнул.

– Не хватило, – сказал Григорьев. – Мало взрывчатки.

Иван Кузьмич смотрел на мост. Да, не рухнул. Но…

– Хватило, – сказал он. – Смотри.

Опора треснула. Не до конца, но достаточно, первый же эшелон, первый же поезд с танками, с пушками, с тоннами груза… Немцы на мосту суетились бегали, кричали, светили прожекторами.

Они ушли в лес. Позади горела станция, накренился мост, кричали немцы. Впереди ночь, лес, неизвестность. Иван Кузьмич шёл и думал о том, что будет завтра. Эшелон пойдёт по мосту обычный, рутинный. Машинист не будет знать, что опора треснула. Поезд выйдет на середину, мост не выдержит веса, и…

Сколько там людей? Сотня? Две сотни? Немцы, конечно. Враги. Но люди. Он отогнал эту мысль. Нельзя, нельзя думать о них как о людях. Только как о врагах. Иначе сломаешься, иначе не сможешь. Михайло это понял раньше него, который видел, как горят дети. Михайло, который убивал ножом и не дрогнул ни разу. Михайло, который теперь лежал в холмике посреди леса.

– Командир. – Григорьев поравнялся с ним. – Мы сделали это.

– Сделали.

– Мост рухнет. Эшелоны встанут. Неделя, может, две.

– Да.

– Это… много. Это, может быть, тысячи жизней. Наших жизней. Которые мы спасли.

Иван Кузьмич посмотрел на него. Молодой, восторженный, ещё не понимающий до конца.

– Может быть, – сказал он. – А может, и нет. Мы не узнаем.

– Почему?

– Потому что война так устроена. Делаешь что-то и не знаешь, помогло или нет. Просто делаешь. И надеешься.

Григорьев помолчал. Потом сказал:

– Всё равно. Лучше делать, чем не делать.

– Да, – согласился Иван Кузьмич. – Лучше.

* * *

На другом участке фронта капитан Флёров смотрел на свои машины и не верил, что это происходит. Семь грузовиков ЗИС-6. На каждом сварная рама с направляющими, шестнадцать рельсов, шестнадцать снарядов. Реактивные. Секретные. Настолько секретные, что даже он, командир батареи, узнал, что это такое, только три недели назад.

БМ-13. Боевая машина. А солдаты уже придумали название – «Катюша». Почему Катюша – Флёров не знал. Может, из-за буквы «К» на заводской маркировке. Неважно, как-то прижилось.

– Товарищ капитан. – Сержант Павлов, командир первой машины. – Готовность?

– Пять минут. Ждём сигнала.

Они стояли на опушке, в трёх километрах от станции. Ночь, темнота, дождь. Идеальные условия – никто не увидит, никто не услышит, пока не станет поздно.

Флёров достал бинокль, посмотрел на станцию, одну из многих. Огни, много огней. Эшелоны на путях он насчитал двенадцать составов. Всё, что нужно группе армий «Центр» для броска на Смоленск.

Через десять минут этого не будет. Он вспомнил полигон под Москвой, где впервые увидел залп. Рёв, огонь, дым – и мишени, разлетающиеся в щепки за восемь секунд. Восемь секунд сто двенадцать снарядов. Четырнадцать тонн взрывчатки и стали, падающих с неба, как гнев божий. Генерал, который показывал, сказал тогда: «Это изменит войну». Флёров не знал, изменит ли. Но собирался попробовать.

– Товарищ капитан! Сигнал!

Ракета зелёная, далеко на востоке. Пора.

– Батарея, к бою!

Расчёты бросились к машинам. Откинули брезент, развернули направляющие, подключили электрозапалы. Всё отработано сотни раз на полигоне, пока не довели до автоматизма.

Флёров поднял руку. Тишина. Только дождь шелестит по листьям. Только сердце бьётся – громко, часто.

– Огонь.

Звук странный, незнакомый. Не артиллерия, не авиация. Что-то среднее. Рёв, свист, вой всё одновременно, нарастающее, как приближающийся поезд.

Огненные стрелы. Десятки – нет, сотни поднимались из леса, оставляя за собой дымные хвосты. Красные, оранжевые, ослепительно белые. Они шли по дуге, набирая высоту, а потом падали. На станцию.

Первые снаряды ударили в эшелоны. Вспышки, взрывы – один, другой, третий. Потом всё слилось в сплошной грохот, в стену огня, в ад.

Цистерны рвались – столбы пламени поднимались на сотню метров, освещая небо. Боеприпасы детонировали – серии взрывов, как треск гигантских петард. Танки горели на платформах, башни срывало, подбрасывало вверх.

Станция превращалась в ничто. Флёров опустил бинокль. Станция горела. Вся от края до края. Эшелоны, склады, здания – всё превратилось в море огня. Вторичные взрывы продолжались, вспухая то тут, то там, как нарывы на теле мертвеца. Он посмотрел на часы. Двадцать один час сорок три минуты. Четырнадцатое июля тысяча девятьсот сорок первого года. Двадцать третий день войны. Первый боевой залп реактивной артиллерии в истории.

– Сворачиваемся, – скомандовал он. – Уходим. Быстро.

Расчёты бросились к машинам. Направляющие складывались, брезент натягивался. Через три минуты колонна двинулась на восток, в темноту, в лес.

Глава 5 
Краткие сводки

Сталин не спал. Это давно перестало быть проблемой тело привыкло, разум адаптировался. На столе лежали два донесения, пришедшие ночью. Он откинулся в кресле, раскурил трубку.

После чего взял ручку, написал на первом донесении: «Флёрова к званию Героя Советского Союза. Представить немедленно». На втором: «Установить имена партизан. Представить к награждению». Положил бумаги в папку «исполнено». Взял следующую. Телефон зазвонил в шесть тридцать.

– Слушаю.

– Товарищ Сталин, Берия беспокоит.

– Докладывай.

– Перехват ночной. Немецкие радиопереговоры, штаб группы армий «Центр». Паника, товарищ Сталин. Требуют объяснений из Берлина. Спрашивают – что за новое русское оружие?

– Что именно говорят?

– «Огненный шторм». «Сотни снарядов одновременно». «Станция уничтожена за минуту». Они не понимают, что это было.

Сталин позволил себе усмешку – короткую, невидимую.

– Пусть не понимают. Чем дольше тем лучше. Что ещё?

– Гитлер запросил доклад лично. Срочный. Наши источники в Берлине подтверждают – он в ярости.

– Хорошо. Это всё?

– Пока всё, товарищ Сталин.

– Держи меня в курсе.

Он положил трубку. Гитлер в ярости. Полезно. Враг, который злится, совершает ошибки. Враг, который боится нового оружия, становится осторожнее.

В девять началось совещание.

Они собрались в малом кабинете: Шапошников начальник Генштаба, седой, прямой, с лицом человека, который видел слишком много войн. Молотов нарком иностранных дел, в круглых очках, с вечно поджатыми губами. Берия круглое лицо, пенсне, внимательные глаза за стёклами. Ванников нарком вооружений, грузный, усталый, с папкой под мышкой.

Сталин не стал садиться. Стоял у карты, смотрел на линию фронта.

– Борис Львович. Катюши. Сколько батарей готово?

Ванников раскрыл папку.

– Четыре батареи на подходе, товарищ Сталин. Ещё восемь в производстве. К концу августа будет двенадцать боеготовых. Пока действуем из расчёта усиленной батареи из шести машин.

(В начале войны батарея включала 4 боевые машины с пусковыми установками (например, БМ‑13 или БМ‑8). К каждой батарее также полагались вспомогательные машины.)

– Мало. Нужно двадцать к сентябрю.

– Это… – Ванников замялся. – Это потребует перераспределения ресурсов.

– Перераспределяйте.

– Понял, товарищ Сталин.

– И ещё. – Сталин повернулся к нему. – Секретность. Абсолютная. Расчёты должны знать: живыми не сдаваться. Техника не должна попасть к противнику. Ни при каких обстоятельствах.

Ванников кивнул. Записал.

– Борис Михайлович. – Сталин перевёл взгляд на Шапошникова. – Фронт.

Шапошников подошёл к карте. Указка в руке – старая привычка, ещё с академии.

– Березина держится. Немцы накапливают силы для прорыва – понтонное имущество, пехотные дивизии, танки. По нашим оценкам, удар будет в течение трёх-пяти дней.

– Выдержим?

– Нет. – Шапошников сказал это ровно, без эмоций. – Прорвут. Вопрос когда и какой ценой.

– И что потом?

– Отход к Смоленску. Планы готовы, рубежи обозначены.

Смоленск. Сталин смотрел на карту, на кружок с названием города. В той истории Смоленское сражение, с десятого июля по десятое сентября. Два месяца боёв. Сотни тысяч погибших. Город, который переходил из рук в руки, пока не превратился в руины.

Здесь начнётся позже. Но суть не изменится. Смоленск будет гореть.

Совещание продолжалось два часа. Молотов докладывал о дипломатии, американцы зондируют почву, англичане обещают помощь, японцы выжидают. Берия о разведке, о немецких агентах, о партизанских сетях в тылу врага. Ванников о производстве, о заводах, о цифрах. Цифры, цифры, цифры. Танки столько-то в месяц. Самолёты столько-то. Снаряды, винтовки, сапоги, консервы. Война это логистика. Это математика. Это бухгалтерия смерти.

Когда они ушли, Сталин остался один. Сел за стол, закрыл глаза. Минута тишины, минута, чтобы собраться.

Телефон зазвонил, на проводе был Курчатов.

– Игорь Васильевич. Докладывайте.

Голос в трубке усталый, но с ноткой возбуждения, которую невозможно скрыть.

– Товарищ Сталин. Вчера в двадцать три часа экспериментальный лабораторный реактор вышел на критический уровень. Цепная реакция контролируемая. Устойчивая.

Сталин молча ждал.

– Это означает, – продолжил Курчатов, – Что мы можем управлять процессом.

– Сроки создания обсуждаемого нами проекта, они не изменились?

– При текущих темпах конец сорок четвёртого, начало сорок пятого. Это конечно не сорок шестой как мы предполагали изначально, но тоже ещё достаточно далеко.

Сорок четвёртый. В той истории американцы сделали бомбу в сорок пятом. Советский Союз только в сорок девятом. Здесь можно успеть раньше всех.

– Ускоряйте. Ресурсы будут. Всё, что попросите.

– Понял, товарищ Сталин. Спасибо.

Сталин положил трубку. Спасибо. Странное слово от учёного, которого он, по сути, заставил работать на войну. Но искреннее – Курчатов верил в то, что делал.

Королёв позвонил в два.

– Сергей Павлович. Как производство РПГ?

– Расширяем. Сейчас уже уверенно производим по триста единиц в месяц, без учёта нового предприятия. Там ты выпустили пока только пробную партию из сотни единиц, обкатываем новое оборудование и попутно дообучаем людей.

– Мало.

– Думаю… Тысяча… это возможно. Но потребуется запустить новый завод на полную мощность. Я могу попросить несколько километров высоковольтного кабеля, мы продублируем линию, а то по инстанции пока пройдёт…

– Будет. Готовьте запрос, иначе боюсь вам и правда ждать его до окончания войны.

– Слушаюсь.

– А что с зенитной ракетой?

– Испытания через неделю. – Голос Королёва изменился, стал осторожнее. – Не хочу обещать раньше времени, товарищ Сталин. Но если сработает…

– Если сработает – что?

– Сможем сбивать бомбардировщики. На подлёте. До того, как они сбросят бомбы.

Сталин представил: армады «Хейнкелей» и «Юнкерсов», идущие на Москву. И ракеты, поднимающиеся навстречу, сбивающие их десятками.

В той истории этого не было. Зенитные ракеты появились после войны.

– Докладывайте сразу после испытаний. В любое время.

– Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Королёв. Человек, который в другой реальности создаст космическую программу, отправит Гагарина на орбиту. Здесь создаёт оружие. Та же энергия, тот же гений, только направленный иначе.

Тимошенко позвонил в шесть вечера.

Голос в трубке был усталым, но твёрдым.

– Товарищ Сталин. Обстановка стабильная. Рубеж Березина держится. Немцы накапливают силы, но пока не атакуют.

– Сколько ещё? Есть мнение что вам скоро придётся отойти.

– Три-четыре дня. Потом прорыв неизбежен.

– Как мы и предполагали. Продолжайте. Каждый день который вы выигрываете это ещё один день чтобы собраться с силами и в конце концов ударить самим.

– Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Сидел, смотрел на карту. Линия фронта – красные флажки на синем поле. В той истории эта линия была на сто пятьдесят километров восточнее. Минск пал на шестой день, не на шестнадцатый. Если он правильно помнит… В последнее время он всё меньше был уверен в своих знания, они словно расплывались… разъедались бесконечной работой и переживаниями. А чего собственно он хотел? Ведь он всего лишь человек и не может держать в уме десяток томов по истории. Истории которую он изменил. Он и люди, которые выполняли его приказы. Тимошенко, который командовал на месте. Демьянов, который держал переправу с батальоном. Колобанов, который сжёг пятнадцать танков на улицах Минска. Тысячи других, чьих имён он не знал и никогда не узнает. Они сделали это. Вместе.