Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Борщёв.

– Слушаю, товарищ генерал армии.

– Тридцатьчетвёрки. Те, что на ходу. Вперёд, через гребень, до артиллерийских позиций противника. Занять, осмотреть, забрать всё, что можно забрать, – снаряды, оптику, документы. Пехоту не брать, идти только танками. И не задерживаться: к пятнадцати ноль-ноль вернуться. Это не наступление. Это – чтобы Рейнгардт понял.

Борщёв помолчал секунду.

– Понял, товарищ генерал армии.

Тридцатьчетвёрки пошли через гребень на юг в двенадцать двадцать – за гребнем проход расширялся, озеро кончалось, и дорога на Гатчину лежала открытой. Семнадцать машин, быстрые, злые после утреннего боя. Прошли через брошенные немецкие позиции, мимо воронок от гаубиц, мимо перевёрнутых орудий. Артиллерийская батарея – три 105-миллиметровых гаубицы, расчёты бежали, не успев увезти, – досталась целиком. Рядом – штабная машина с документами, радиостанция, ящики со снарядами. Всё это тридцатьчетвёрки собрали, как собирают грибы после дождя, – деловито, без суеты.

На шоссе Гатчина – Красное Село тридцатьчетвёрки постояли десять минут. Ехать было не по чему: воронки через каждые двадцать метров, горящие грузовики поперёк полотна, перевёрнутый тягач в кювете. Линкоры не оставили от колонны ничего, кроме железа и дыма. Слева от дороги, в Кавелахтинском болоте, стоял «Штуг», съехавший с полотна при развороте, – осел по крышу моторного отделения, экипаж бросил. Болото взяло штурмовое орудие без единого выстрела. Тридцатьчетвёрки добили два грузовика, которые ещё шевелились, и повернули обратно.

К пятнадцати часам все семнадцать были за гребнем, на своих позициях. Потерь – ноль. Добыча – три гаубицы, радиостанция, пачка документов, которые разведка будет разбирать до вечера, и ощущение, которое нельзя положить в сводку, но которое важнее сводки: русские танки прошли через немецкие позиции. Не в обороне. В атаке. Пусть неглубокой, пусть осторожной – но в атаке.

Жуков прочитал сводку потерь ближе к вечеру.

Уничтожено танков противника: двадцать три. Подбито и брошено: четыре. На шоссе – уничтожена колонна снабжения, потери уточняются. Артиллерийская батарея захвачена.

Свои потери. Жуков прочитал эту часть медленнее, как читал всегда.

КВ-1: три потеряны безвозвратно – все от 88-миллиметровых зениток. Один повреждён, башня заклинена, подлежит ремонту.

Т-34: два потеряны. Один от «четвёрки» в борт на ближней дистанции, один подорвался на собственном минном поле при обходном манёвре – карту минных полей командир роты не сверил с новым маршрутом. Жуков подчеркнул эту строку. Командира роты не снимать, но довести: карта минных полей сверяется при каждой смене маршрута. Каждой.

Пехота 268-й дивизии: тяжёлые потери за один день. Первая траншея потеряна, вторая стоит. Оборона не прорвана.

Артиллерия: расход боеприпасов – больше половины гаубичного полка. Осталось на один день интенсивной стрельбы. Если Рейнгардт ударит завтра с той же силой, гаубицы замолчат к полудню.

Он сложил сводку, посмотрел на потолок. Двадцать семь немецких танков за пять его. Пять к одному. На Луге было хуже, потому что зениток не было и КВ работали без потерь. Здесь зенитки забрали три КВ, и это было больно. Но двадцать семь за пять – это не «отбились». Это разгром. Рейнгардт потерял больше половины танков, вышедших на рубеж атаки. Повторить штурм такой же силой он не сможет – не из чего. А без танков его пехота не прорвёт вторую траншею, за которой стоят КВ и линкоры.

Жуков сел за стол. Перед ним лежала карта, остывшие кружки чая и телефон.

Поднял трубку.

– Соедините со Сталиным.

Щелчки, гудки, тишина, снова гудки. Москва ответила.

– Слушаю.

– Товарищ Сталин, Жуков. Красногвардейский рубеж. Сегодня противник нанёс удар по центральному участку силами танковой дивизии. Прорыв на глубину шестьсот метров, первая траншея потеряна. Контрудар танковой группой из засады, фланговый. Прорыв ликвидирован. Вторая траншея удержана. После боя тридцатьчетвёрки прошли через позиции противника, захватили артиллерийскую батарею и документы. Рубеж стоит.

Пауза. Сталин услышал то, что Жуков не произнёс: не просто «стоит», а «мы ходили к ним в гости».

– Потери?

– Противник потерял двадцать семь танков. На шоссе оба линкора разбили колонну подкреплений, потери уточняются. Наши: три КВ безвозвратно, один повреждён. Два Т-34. Пехота – тяжело, но дивизия боеспособна.

– Двадцать семь за пять, – сказал Сталин. Помолчал. – Снаряды для «Марата» в пути. Эшелон из Мурманска, через Вологду. Через четверо суток будут в Кронштадте.

– Четверо суток, – повторил Жуков. Прикинул: Рейнгардт за четверо суток не восстановится. Не после сегодняшнего. У него осталось меньше половины танков. – Я использую паузу: перегруппировка, подвоз, ремонт повреждённых машин. Боеприпасы – гаубичный полк израсходовал больше половины. Если Рейнгардт ударит раньше, чем подвезут, – гаубицы замолчат.

– Пополнение, – сказал Сталин. – Морская пехота из Кронштадта. Корабли без команд стрелять могут. Траншеи без людей – нет.

– Когда?

– Завтра к вечеру.

– Понял. Этого хватит.

– Шлиссельбург?

– Коридор держим. 198-я потрёпана, но позиции не сданы. Грузовики идут ночами.

– Значит, рубеж стоит и коридор открыт.

– Стоит. И открыт.

Сталин не ответил. Но и не возразил. Положил трубку.

Жуков откинулся на спинку стула. Закрыл глаза на пять секунд – больше он себе позволить не мог – и открыл.

Четверо суток. Рейнгардт не ударит завтра. Может быть, не ударит и послезавтра. Двадцать семь танков – это не царапина, это перелом. Штаб группы армий будет перебрасывать резервы, затыкать дыры, менять командиров батальонов, которые потеряли людей и технику. На это нужно время. Время, которое Жуков использует лучше, чем Рейнгардт, потому что моряки придут завтра, и через сутки они будут в траншеях, и фронт уплотнится, и дыры закроются.

А снаряды придут через четверо суток. И «Марат» снова заговорит.

Он придвинул карту. Взял огрызок карандаша, тот самый, заточенный до пальцев, и начал чертить. Новые позиции для моряков. Запасные районы для артиллерии. Маршруты отхода, на случай, если вторую траншею всё-таки прорвут. И маршрут контратаки – через тот же овраг, если понадобится снова. Рейнгардт выучит урок и в следующий раз поставит зенитки западнее. Значит, нужен ещё один путь. Жуков посмотрел на карту и нашёл балку южнее, у деревни Аннолово. Узкая, заросшая, не проверенная. Завтра утром он проедет по ней на «эмке». Если застрянет – значит, танк не пройдёт. Если проедет – значит, есть ещё один козырь.

В подвале Смольного было тихо. Ординарец принёс свежий чай и убрал три остывших кружки. Жуков не заметил. Он чертил линии на карте, и каждая линия была жизнями, и каждая жизнь стоила того, чтобы её посчитать.

Глава 30 
Стены

Немцы ударили по коридору двенадцатого, через день после штурма Красногвардейского рубежа. Лебедев узнал об этом не из доклада и не по телефону, а по звуку: в шесть утра земля под ногами качнулась, и он понял – артподготовка. Не по его участку, левее, по позициям второго батальона, где коридор был шире и местность ровнее. Там немцы били в прошлый раз, и там же решили бить снова.

Он стоял у бруствера, в траншее на правом фланге, и слушал. Научился за эти дни слушать войну, как врач слушает сердцебиение: по ритму, по тону, по паузам. 105-миллиметровые – основной калибр, частые, ровные, как стук молотков. 150-миллиметровые – реже, тяжелее, от них вздрагивала земля под сапогами. Миномёты – выше, с характерным шипением мины на подлёте. Всё вместе – густо, плотно, без промежутков. Серьёзная артподготовка, не пристрелка.

Связист высунулся из блиндажа.

– Товарищ майор, второй батальон. Докладывает командир: огонь по всему фронту, первая и вторая траншеи. Плотность высокая.

– Потери?

– Пока неизвестно. Связь с ротами держится.

Пока. Слово, которое на этой войне означало: через час может не быть.

Артподготовка длилась тридцать минут. Потом смолкла, и в тишине, которая после артиллерии казалась звенящей, Лебедев услышал моторы. Не танковые – другие, легче, выше. Бронетранспортёры. Полугусеничные, с пехотой в кузовах.

– Второй батальон докладывает: пехота противника перешла в атаку. До двух рот. Бронетранспортёры, не менее шести. Танков не наблюдает.

Без танков. Значит, пехотный штурм, с бронетранспортёрами для огневой поддержки. Или танки идут следом, во второй волне, как делали на Луге. Лебедев знал обе схемы и не верил ни одной, пока не увидит сам.

Через час позвонил командир второго батальона, капитан Рогов, голос хриплый, с той одышкой, которая появляется не от бега, а от крика – час командовать под огнём, и связки садятся, как после ангины.

– Первая атака отбита. Два бронетранспортёра подбиты, один на минном поле, второй из ЗиС-3. Пехота отошла. Потери у нас: двадцать два убитых, тридцать семь раненых. Третья рота потеряла оба станковых пулемёта, расчёты погибли при артподготовке.

Два пулемёта. Лебедев привык считать потери не людьми и не единицами техники, а огневыми точками. Два станковых «Максима» – это два перекрёстка огня, которые закрывали шестьсот метров фронта. Теперь эти шестьсот метров голые.

– Замена?

– Нет. Ручные пулемёты есть, но сектор не перекрывают.

– Понял. Жди вторую волну. Будет через час-полтора. С танками.

Танки пришли через два часа. Десять машин: «тройки», «четвёрки», два штурмовых орудия. Лебедев наблюдал их в стереотрубу со своего КП – они шли через поле южнее позиций второго батальона, развёрнутые в линию, за ними густая цепь пехоты. Не торопились. Шли как люди, которые знают, что торопиться некуда: коридор узкий, русским отступать некуда, можно давить методично.

Второй батальон встретил их огнём. ЗиС-3, три ствола, с фланговых позиций. Минное поле, уже изрядно проредённое предыдущими боями, но ещё державшее несколько сюрпризов. Противотанковые ружья, которые на этих дистанциях годились только для бронетранспортёров, но расчёты стреляли, потому что стрелять – значит жить, а не стрелять – значит ждать, пока тебя раздавят.

«Тройка» подорвалась на мине. «Четвёрка» получила снаряд из ЗиС-3 в ходовую, потеряла гусеницу, закрутилась. Штурмовое орудие, низкое, приземистое, с толстой лобовой бронёй, прошло через минное поле невредимым и выкатилось к траншее на двести метров. Его пушка ударила вдоль траншеи, и Лебедев увидел, как бруствер взлетел в воздух – земля, брёвна, что-то ещё, о чём лучше не думать.

Бой шёл до полудня. Второй батальон удержал основную позицию, но левый фланг прогнулся – немцы вклинились на четыреста метров, заняли деревню Марьино, ту самую, которую курсанты отбивали неделю назад. Марьино переходило из рук в руки третий раз, и от деревни осталось два подвала и печная труба. Всё остальное сгорело, рассыпалось, ушло в землю.

С потерей Марьино коридор сузился. Лебедев стоял у карты и измерял: от позиций второго батальона до Ладоги оставалось два с половиной километра. Было четыре. Стало два с половиной.

Два с половиной километра. По этой полоске шла дорога, по которой ночами ехали грузовики с мукой. Теперь дорога оказалась в полутора километрах от немецких позиций в Марьино. Полтора километра – дальность прямого выстрела из станкового пулемёта. Ночные рейсы из опасных станут самоубийственными.

Позвонил в штаб дивизии.

– Коридор два с половиной километра. Марьино потеряно. Дорога под угрозой. Нужны люди.

Комдив молчал три секунды. Потом:

– Утром прибывает сводный батальон. Моряки с кораблей, стоящих на ремонте в Кронштадте. Четыреста человек. Остальное позже.

– Когда позже?

– Когда будет.

Лебедев положил трубку и не стал ждать утра. Вместо этого взял карту, карандаш и фонарик, спустился в блиндаж и сел считать. Не потери – варианты.

Марьино нужно было вернуть – это ясно. Но просто вернуть Марьино означало вернуть коридор к трём километрам, и дорога снова окажется в зоне пулемётного огня, и грузовики снова будут гореть. Нужно было не вернуть – расширить. Отодвинуть немцев настолько, чтобы дорога вышла из зоны обстрела.

Он смотрел на карту. Южнее Марьино, в семистах метрах, на взгорке стоял хутор – три дома, сарай, колодец. На карте – безымянный, отмеченный прямоугольничком. Лебедев был там неделю назад, когда объезжал позиции: взгорок давал обзор на юг и на дорогу одновременно. Кто держит взгорок – контролирует подступы. Если немцы закрепятся на взгорке – дорогу перережут окончательно. Если его возьмут моряки – коридор расширится не до трёх, а до четырёх с лишним километров, и дорога уйдёт из-под прямого огня.

Он положил карандаш на карту и провёл линию: Марьино – взгорок. Тысяча сто метров. Одна операция, два этапа. Сначала Марьино, потом, не останавливаясь, – взгорок. Пока немцы не очухались, пока не подтянули резервы.

Для этого моряков нужно не четыреста. Но четыреста – это то, что есть.

Позвонил на Ладогу, на канонерки. Командир отряда, капитан-лейтенант, ответил сразу – на кораблях не спали, ждали.

– Задача на ночь. Два этапа. Первый – Марьино, как обычно, десятиминутный огневой налёт. Второй – через двадцать минут после первого, по взгорку в семистах метрах южнее Марьино. Пять минут, беглый. Координаты дам.

– Понял. Боезапас позволяет.

Лебедев повесил трубку. Подумал: канонерки – единственное, что на этом участке работает без перебоев. У немцев на Ладоге кораблей нет. Ни одного. Озеро – наше, и с озера можно стрелять по любой точке в радиусе нескольких километров от берега, и немцы не могут с этим ничего сделать. Не могут подтянуть артиллерию ближе – канонерки накроют. Не могут поставить наблюдательный пункт у воды – канонерки снесут. Коридор защищён с одной стороны озером, и эта сторона – стена, через которую немцы не пройдут, пока на воде стоят корабли.

Эту стену Лебедев намерен был использовать.

Моряков привезли на грузовиках тринадцатого, перед рассветом. Четыреста человек, снятых с кораблей, стоявших на ремонте в Кронштадте, – комендоры, машинисты, боцманы, сигнальщики. Люди, которые умели содержать механизмы, нести вахту и подчиняться. Траншейного боя не знали – на кораблях траншей нет. Но Лебедев посмотрел на них, когда они строились на опушке в предрассветных сумерках, и увидел то, что ему было нужно: физическая крепость, порядок, спокойствие. Не бравада, не лихость, а именно спокойствие людей, привыкших жить рядом с работающими механизмами, которые могут убить, если не соблюдать правила.

Командир батальона, капитан-лейтенант Сазонов, доложился коротко. Лицо обветренное, как у всех балтийцев, руки широкие, голос негромкий. Из тех людей, которые командуют не криком, а тем, как стоят.

– Четыреста двенадцать человек. Вооружение: винтовки Мосина, пулемёты – четыре ДП. Гранат мало. Автоматов нет. Окопного опыта нет.

– Будет, – сказал Лебедев. – Через сутки. Слушайте. Задача – не одна, а две. Первая: контратака на Марьино. Деревня занята противником вчера, пехота, до роты. Укрепиться не успели, окопались наспех. Если ударить сейчас, до рассвета, выбьем. Вторая: сразу после Марьино, не останавливаясь – взгорок южнее, семьсот метров. Там пусто, немцы не дошли. Но к утру дойдут, если мы не дойдём первыми. Кто возьмёт взгорок – контролирует дорогу.

Сазонов слушал, не перебивая. Лебедев развернул карту на капоте грузовика, подсветил фонариком.

– Вот Марьино. Два подвала, труба. Между вами и ними четыреста метров поля. Поле ровное, укрытий нет. Идти придётся в полный рост, быстро, без остановок. Если залягут – перебьют. Если добегут – шанс есть.

– Артиллерия?

– Канонерки. Три корабля на рейде. Десятиминутный огневой налёт по деревне перед атакой. Когда огонь перенесут вглубь – пойдёте. Между последним снарядом и вашим броском – не больше минуты. За эту минуту немцы должны лежать оглушённые. Через полторы – поднимутся. Значит, за полторы минуты вы должны быть в деревне. После Марьино – двадцать минут на перегруппировку, канонерки обработают взгорок, и вторая группа идёт туда.

– Людей разделите на три, – продолжил Лебедев. – Штурмовая группа на Марьино – двести человек, те, кто покрепче. Вторая штурмовая на взгорок – сто. Остальные – с лопатами. Как только взяли – копать. Окопы, ячейки, пулемётные гнёзда. И в Марьино, и на взгорке. До рассвета у вас три часа. За три часа нужно зарыться так, чтобы утренний обстрел не выковырял.

– Мои люди копать умеют, – сказал Сазонов. – На корабле кто не работает руками, тот не живёт.

– Хорошо. И вот что ещё, капитан-лейтенант. Ваши люди не были в траншейном бою. Не знают, как это. Я дам вам десять человек из моего батальона, тех, кто воюет с первого дня. Распределите по группам. Они не командуют, но показывают: как двигаться, где прятаться, когда стрелять, когда не стрелять. Ваши пусть смотрят на них и делают то же самое. Через сутки разницы не будет.

Сазонов кивнул. Не поблагодарил, не заверил. Кивнул и пошёл к своим. Лебедев смотрел ему в спину и думал: или получится, или через три часа эти люди будут лежать на поле. Третьего варианта не было.

Канонерки открыли огонь в четыре сорок. Темнота взорвалась вспышками – с озера, с рейда, и снаряды ложились на деревню, на подвалы, на окопы, в которых сидела немецкая пехота. Десять минут. Лебедев считал залпы, стоя на КП, и каждый залп ощущал подошвами – земля вздрагивала, как живая.

В четыре пятьдесят канонерки перенесли огонь вглубь. Снаряды уходили дальше, за деревню, по дороге, по опушке леса, откуда немцы могли подвести подкрепления.

– Сазонов. Вперёд.

Моряки пошли.

Лебедев смотрел в стереотрубу, но видел мало – темнота, дым от разрывов, мелькание фигур на фоне догорающих остатков деревни. Слышал: крик, не «ура» и не «полундра», а просто крик, сотни глоток, бегущих через поле в темноте. Потом стрельба – сначала редкая, с немецкой стороны, оглушённые приходили в себя и хватались за оружие. Потом гуще, с обеих сторон. Потом взрывы гранат, глухие, в подвалах.

Через четырнадцать минут Сазонов вышел на связь. Голос запыхавшийся, но ровный.

– Марьино взято. Противник отошёл. В подвалах шестеро пленных, остальные бежали на юг. Закрепляемся.

– Потери?

Пауза. Сазонов считал.

– Тридцать один убитый. Сорок четыре раненых. Из штурмовой группы.

Каждый третий. За четырнадцать минут. Лебедев закрыл глаза на секунду. Открыл.

– Копайте. Вторая группа – готовность через пятнадцать минут. Канонерки обработают взгорок в пять десять. После огня – вперёд, без паузы.

– Понял. Люди готовы.

В пять десять канонерки перенесли огонь на взгорок. Пять минут беглого – короче, чем по Марьино, но взгорок был пустым, и задача была не уничтожить оборону, а поднять пыль и дым, чтобы моряки подобрались незамеченными. Сто человек пошли через Марьино, мимо подвалов, мимо свежих воронок, и дальше – по полю, вверх, к трём домам на взгорке. Сопротивления не было. Немцы сюда не дошли – не успели.

Моряки заняли взгорок в пять двадцать два. Лебедев принял доклад и впервые за сутки выдохнул.

– Копайте, – сказал он. – До рассвета два часа. Копайте так, будто от этого зависит жизнь. Потому что зависит.

Моряки копали. И в Марьино, и на взгорке. Врезались в землю так, как на корабле драят палубу – систематично, без суеты, метр за метром. Раненые, которые могли держать лопату, тоже копали, потому что на корабле раненый, который может работать, работает. К рассвету на месте деревни была траншея в полный рост, четыре пулемётных гнезда, два блиндажа в один накат – брёвна нашлись, от разбитого сарая. На взгорке – окопы полного профиля и два пулемётных гнезда, из которых простреливалось поле на юг.

Лебедев стоял у карты и измерял. Коридор. От позиций второго батальона до Ладоги – через Марьино – через взгорок. Четыре с половиной километра. Было четыре до вчерашнего боя. Стало два с половиной, когда немцы взяли Марьино. Теперь – четыре с половиной. Больше, чем было.

И дорога теперь шла не в полутора километрах от немецких позиций, а в двух с лишним. Два километра – это уже не зона пулемётного огня. Это дальность, на которой трассеры рассеиваются и пулемётчик стреляет вслепую, по звуку, по памяти. Потери грузовиков упадут. Не до нуля – до нуля на этой войне ничего не падает. Но упадут.

Утром немцы обстреляли Марьино. Полчаса, 105-миллиметровые. Траншея выдержала. Один блиндаж обвалился – один накат, мало, – но люди успели выскочить. Потом пришла пехота, рота, без танков, без бронетранспортёров. Проба. Моряки встретили её огнём из траншеи, пулемёты работали по пристрелянным рубежам, которые за ночь обозначили колышками – десять бойцов Лебедева научили, как это делается. Немцы залегли, поднялись, снова залегли. Потом отошли.

По взгорку немцы не стреляли. Может, не знали, что он занят. Может, не хватало снарядов на два участка одновременно. Лебедеву было всё равно – главное, что взгорок стоял.

Лебедев приехал в Марьино к полудню. Прошёл по траншее. Моряки сидели на дне, привалившись к стенкам. Лица в земле, бушлаты в глине, руки ободраны. Они уже не выглядели моряками. Они выглядели пехотой – той, настоящей, которая живёт в земле и из земли воюет.

Сазонов стоял у пулемётного гнезда, смотрел на юг, на поле, по которому его люди бежали ночью.

– Потери за утро? – спросил Лебедев.

– Девять убитых, семнадцать раненых. От обстрела в основном. При отражении атаки – двое.

– Взгорок?

– Ни одного. Тихо. Окопались, пулемёты установили. Обзор оттуда – на три километра на юг. Если немцы пойдут – увидим заранее.

– Пулемётчики целы?

– Целы. Ваши люди показали, как менять позицию после каждых двух-трёх лент. Немцы бьют по вспышкам, но вспышки уже в другом месте.

– Учатся быстро.

– На корабле учишься быстро или тонешь, – сказал Сазонов. – Здесь то же самое. Только вместо воды – земля.

Лебедев кивнул. Постоял рядом, посмотрел на поле. Четыреста метров пустоты, на которых лежали тела – те, которых не успели вынести. Свои и чужие, вперемешку, и дождь, начавшийся с утра, мочил их одинаково.

– Ночью заберём, – сказал Сазонов, перехватив его взгляд.

– Ночью, – согласился Лебедев. – Ночью здесь будут ещё грузовики. С мукой. По дороге за вашей спиной. Теперь дорога дальше от немцев, чем вчера. Два километра вместо полутора. Это ваша работа – ваша и тех, кто на взгорке. Пока вы стоите – грузовики идут. Пока грузовики идут – город ест. Понимаете?

– Понимаю, – сказал Сазонов. И по тому, как он это сказал, Лебедев понял: понимает.

Первый ночной рейс после расширения коридора вышел из Ленинграда тринадцатого сентября, в десять вечера.

Пётр Алексеевич Комаров водил грузовик шестой год. До войны возил кирпич на стройки, потом мебель, потом, в июле, когда началось, стал возить раненых. Теперь возил муку. Шесть тонн в кузове, мешки по пятьдесят килограммов, уложенные в четыре ряда.

– Фары не включать. Ориентир – белые тряпки на столбах, через каждые сто метров. Дистанция до впереди идущего – пятьдесят метров. Скорость – не больше двадцати. Опасный участок – от километрового столба «четыре» до столба «два». Два километра, простреливаются с юга, но сегодня дорога дальше от немцев. Немцы вешают осветительные ракеты, если увидят – по газам. Если попали в машину – не останавливаться, тянуть до конца участка. Вопросы?

Вопросов не было. Какие вопросы, когда всё и так понятно: два километра в темноте, с мукой в кузове, и если повезёт – доедешь.

Колонна шла в темноте. Пять грузовиков, один за другим, дистанция пятьдесят метров. Пётр Алексеевич шёл третьим. Перед ним – красные точки габаритных огней второго грузовика, еле различимые, замазанные грязью до крошечных щёлок. За ним – четвёртый, пятый. Дорога разбитая, в воронках, грузовик трясло так, что мешки в кузове ёрзали и один уже сполз к борту.

Километровый столб «четыре». Начало опасного участка. Пётр Алексеевич вцепился в руль, нагнулся к лобовому стеклу. Темнота. Тряска. Запах бензина и мокрой земли. Справа, где-то в темноте – немцы. Их не видно, не слышно, но они там, в окопах, у пулемётов, и смотрят в темноту, и ждут.

Осветительная ракета взлетела через минуту. Белая, мертвенная, она повисла в воздухе на парашюте и залила всё вокруг светом, от которого хотелось зажмуриться. Дорога стала видна как днём – воронки, колеи, белые тряпки на столбах, грузовик впереди, грузовик сзади. Всё открыто, всё голое, как на ладони.

Пулемёт ударил с юга. Трассеры пошли над дорогой – красные, тонкие, как нитки, протянутые от горизонта. Первая очередь легла левее, по обочине, взбив фонтанчики земли. Вторая – ближе, но не по дороге, а между дорогой и обочиной. Дальше, чем вчера, – Пётр Алексеевич этого не знал, но знал комендант, который утром сказал: «Дорогу отодвинули, теперь полегче будет».

Полегче. Третья очередь ушла за грузовик, в поле. Пулемётчик бил на звук, по памяти – дистанция была на пределе, и трассеры рассеивались, и огонь был не прицельным, а заградительным.

– По газам! – крикнул сам себе Пётр Алексеевич, хотя кричать было некому, он ехал один. Нога вдавила педаль, грузовик взревел, прыгнул вперёд, мешки в кузове заколотились друг о друга.

Второй грузовик, тот, что шёл перед ним, рванул тоже. Очередь ударила по нему – Пётр Алексеевич видел, как трассеры вошли в кузов, прошили мешки, и мука посыпалась из пробоин, белая, как снег, видная даже в мертвенном свете ракеты. Грузовик не остановился. Шофёр гнал, раненый или нет, гнал, потому что инструктаж был ясен: не останавливаться.

Ракета погасла. Темнота вернулась. Вторая ракета не взлетела – то ли кончились, то ли наблюдатель потерял колонну. Пулемёт бил ещё, длинными, но трассеры уходили левее, в пустоту, и Пётр Алексеевич понял: не видят. Стреляют наугад.

Километровый столб «два». Конец опасного участка. Пулемёт замолк. Пётр Алексеевич сбросил газ, и руки его на руле тряслись так, что он не мог их разжать – пальцы свело, как у того машиниста, который вёл эшелон через Тосно. Разные люди, одинаковые пальцы.

Пять грузовиков из пяти дошли до конца коридора. Тридцать тонн муки. Один грузовик – дырявый, мешки простреляны, мука сыплется, но шофёр жив и грузовик на ходу.

Пять из пяти. Вчера было четыре из пяти, и один шофёр сгорел в кабине. Сегодня – пять из пяти. Лебедев утром скажет: потому что дорогу отодвинули.

Утром Лебедев читал сводку за сутки.

198-я дивизия: тяжёлые потери за 12–13 сентября. Сводный батальон моряков: каждый четвёртый убит или ранен из тех, кто штурмовал Марьино. Марьино и взгорок удержаны. Коридор – четыре с половиной километра. Дорога работает.

Противник потерял четыре бронетранспортёра, один танк на мине, до двухсот человек пехоты. Отведён на исходные позиции. Активных действий на участке правого фланга не предпринимал.

Лебедев отложил сводку. Посмотрел на карту. Четыре с половиной километра. Шире, чем было до вчерашнего немецкого удара. Он знал арифметику: людей меньше, чем нужно, и каждый день кто-то гибнет, и пополнение приходит медленнее, чем убывает. Арифметика не в его пользу. Она никогда не была в его пользу с первого дня, когда дивизия встала на этот рубеж.

Но рубеж не просто стоял. Рубеж расширился. Вчера немцы ударили и сузили коридор вдвое, а к утру коридор стал шире, чем до удара. Немцы вложили танки, пехоту, боеприпасы – и получили обратно меньше, чем вложили. Это не победа. Но это и не «на зубах». Это – работа. Тяжёлая, кровавая, ежедневная работа, которая даёт результат.

И грузовики шли. И где-то в Ленинграде, в пекарне, мука из его грузовиков превращалась в хлеб, и женщина с карточкой получала четыреста граммов, чёрных, сырых, тяжёлых, и несла домой, и делила на троих: себе, дочке, свекрови. Четыреста граммов – это не сытость, но это жизнь. Мало, но достаточно, чтобы не умереть. Чтобы дождаться.

Чего дождаться – Лебедев не знал. Деблокады? Прорыва? Весны? Он не загадывал дальше следующей ночи, потому что следующая ночь – это следующий рейс грузовиков, и если грузовики пройдут – значит, ещё один день.

Позвонил Сазонову.

– Как люди?

– Держатся, товарищ майор. Окопы в Марьино углубили, второй блиндаж достроили. На взгорке – третий пулемёт установили, из трофейных, немецкий, лента другая, но работает. Потери за утро – два раненых.

– Ночью был рейс. Пять грузовиков. Все пять дошли.

Сазонов помолчал. Потом сказал:

– Все пять – это хорошо.

– Это ваша работа. Вы и взгорок. Канонерки ночью обработали немецкие позиции южнее вас – те, откуда стреляли по дороге. Будут обрабатывать каждую ночь. Пока мы на берегу, а они нет – озеро наше, и с озера можно достать любую их батарею. Пусть привыкают.

– Понял.

– Капитан-лейтенант.

– Слушаю.

– Ваши люди сегодня ночью решили не одну задачу, а две: взяли Марьино и взгорок. Коридор стал шире, чем до немецкого удара. Это значит, что мы не просто стоим. Мы отодвигаем их. Медленно, по метру, но отодвигаем. Теперь задача длинная – стоять. И расширять, если получится. Это труднее, чем бежать по полю. Потому что бежать – десять минут, а стоять – каждый день.

Сазонов помолчал. Потом сказал:

– На корабле тоже так. Вахта, четыре часа, и ничего не происходит, и волна одинаковая, и горизонт одинаковый. А потом шторм, и всё разом. Мы привыкли ждать, товарищ майор. Подождём.

Лебедев положил трубку. Вышел из блиндажа. Ночь стояла тёмная, с запахом мокрой земли и далёкой гари. Ладога за спиной чернела, канонерки мерцали огоньками на рейде – они уже работали, били по немецким позициям южнее коридора, и далёкие вспышки отражались в воде, как зарницы.