Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17 

Артподготовка началась в четыре тридцать, как было написано в приказе, который Нойман составил двое суток назад, сидя в палатке над картой. Приказ исполнялся точно, потому что немецкая армия умела исполнять приказы точно, и в четыре тридцать двадцать восемь орудий 18-й танковой дивизии открыли огонь по восточному берегу Днепра, и земля на том берегу встала дыбом.

Форсирование шло одновременно на трёх участках как решил Гот, командующий 3-й танковой группой, и Нойман, при всех своих сомнениях, не мог не признать: замысел был грамотный. На севере, у Катыни, переправлялась 7-я танковая дивизия, усиленная полком 20-й моторизованной. На юге, у Рославльского шоссе, – 12-я и 17-я танковые из 2-й группы Гудериана, весь 47-й моторизованный корпус Лемельзена. Центральный участок – его, Ноймана, 18-я танковая. Три удара веером, чтобы русские не знали, где главный. Позади, в полутора переходах, подтягивались пехотные дивизии 9-й армии – пять, может, шесть, Нойман точно не знал, штаб группы армий не делился подробностями. Всего на Смоленск шло не меньше пятнадцати дивизий, и это не считая авиации, которая с рассвета утюжила русские тылы.

Нойман стоял на наблюдательном пункте, на холме, с биноклем. Рядом Кригер с блокнотом, связист с рацией, два ординарца. Рассвет, туман над рекой, и сквозь туман вспышки разрывов на восточном берегу, одна за другой, частые, мерные, как удары метронома. Фугасные, осколочные, дымовые. Дым нужен был, чтобы ослепить наблюдателей русских, чтобы снайпер, тот самый, с полуавтоматическим карабином, не видел сапёров. Нойман помнил этого снайпера. Двадцать три сапёра за один день, парализованная переправа, контрснайперская группа, которая так и не нашла его. Сегодня снайпера нужно было если не убить, то ослепить. Дым и миномёты, квадрат за квадратом, как Нойман приказал Хартману.

Артподготовка длилась час. Час, за который двадцать восемь орудий выпустили полторы тысячи снарядов – почти весь оставшийся боеприпас. После этого стрелять будет нечем. Нойман знал это, принимая решение, и принял, потому что переправа без артподготовки обойдётся дороже, чем переправа без последующей артиллерийской поддержки.

В пять тридцать огонь прекратился. Тишина, которая после часа грохота казалась оглушительной. Дым стелился над рекой, белый, густой, закрывавший восточный берег. Из дыма торчали обломки деревьев и что-то тёмное, угловатое, что Нойман не сразу опознал.

Доты. Он поднял бинокль. Сквозь дым, сквозь пыль, сквозь оседающую взвесь он увидел: бетонные коробки на берегу, серые, приземистые, с тёмными прямоугольниками амбразур. Три, нет, четыре, нет, больше. Целые. Полторы тысячи снарядов, час артподготовки, и доты стоят. Щербины на бетоне, выбоины, куски арматуры торчат из стен, но стены на месте. Метр бетона. Его 105-миллиметровые не пробили.

– Доты, – сказал Кригер, который тоже смотрел в бинокль. – Полевые укрепления. Бетонные. Этого не было в разведданных.

– Теперь есть, – ответил Нойман. – Зенитки на позициях?

– Так точно. Три орудия, прямая наводка, дистанция восемьсот метров.

– Начинайте.

«Ахт-ахт». Три 88-миллиметровые зенитки, установленные на прямую наводку, его последний аргумент. Восемьдесят восемь миллиметров пробивали КВ, пробивали всё, что было на вооружении русской армии. Пробьют и бетонный дот. Если попадут. Первая зенитка выстрелила. Плоский, резкий звук, не похожий на гаубичный. Снаряд ушёл через реку и ударил в стену дота. Вспышка, облако бетонной пыли. Нойман смотрел в бинокль: выбоина, глубокая, но стена на месте. Метр бетона. Восемьдесят восемь миллиметров против метра бетона – недостаточно. Нужно бить в амбразуру.

– По амбразуре! – крикнул он в рацию.

Второй выстрел. Ближе, снаряд ударил в край амбразуры, куски бетона отлетели. Третий – мимо, в стену. Четвёртый в амбразуру. Попадание, снаряд вошёл внутрь, и изнутри дота вырвался столб дыма и пыли. Нойман не знал, убил ли расчёт, но на несколько минут этот дот замолчит. Если расчёт жив, они оглушены, контужены, не в состоянии стрелять.

Вторая зенитка била по второму доту. Третья по третьему. Били методично, по три-четыре снаряда, выцеливая амбразуры. Попадали не каждый раз, дистанция восемьсот метров, амбразура полтора на полметра, цель маленькая. Но попадали достаточно часто, чтобы доты замолкали один за другим.

– Сапёры. Вперёд, – приказал Нойман.

Сапёрная рота пошла к воде. Понтонные секции несли на руках, шестеро на каждую, тяжёлые, неуклюжие. Дым ещё стелился над рекой, не так густо, как вначале, ветер сносил, и сквозь прорехи в дыму Нойман видел противоположный берег, изрытый воронками, в дыму и пыли.

Снайпер.

Первый выстрел прозвучал в пять сорок три. Нойман не слышал его, далеко, но увидел результат: один из сапёров, несших понтонную секцию, упал. Остальные пятеро замерли, секция накренилась, потом они подхватили её и побежали к воде. Второй выстрел. Ещё один сапёр. Третий. Снайпер стрелял быстро, точно, из того же полуавтоматического оружия, и каждый выстрел находил цель. Дым его не остановил: он стрелял по звуку, по движению, по силуэтам, которые мелькали в прорехах. Или у него была позиция выше уровня дыма. Или он просто был настолько хорош, что дым не имел значения.

– Миномёты! – Нойман в рацию. – Квадрат 14-Б, подавить!

Миномётная батарея начала бить по берегу, по предполагаемой позиции снайпера. Мины ложились часто, через каждые три-четыре секунды, взрывы шли цепочкой вдоль берега. Снайпер замолчал. На десять минут, за которые сапёры спустили понтоны на воду и начали наводить мост.

Потом снайпер начал стрелять снова. С другой позиции, метров на двести левее. Ещё один сапёр упал, и ещё один, и Нойман почувствовал злость, знакомую, холодную, которая появлялась каждый раз, когда этот невидимый стрелок начинал работать. Один человек. Один. С винтовкой, которой не должно существовать, на позиции, которую невозможно найти. Он убил или ранил за последние две недели больше людей, чем иной русский взвод за всю войну.

– Продолжать наводку, – приказал Нойман. – Не останавливаться. Потери неизбежны.

Сапёры продолжали. Понтоны ложились на воду, секция за секцией, и мост рос, медленно, под огнём. Снайпер стрелял, миномёты отвечали, и эта дуэль, бессмысленная и кровавая, шла сама по себе, как побочный сюжет основного действия. Основное действие было в другом: мост.

К шести двадцати мост был готов. Двадцать тонн грузоподъёмности, деревянный настил на понтонах, шаткий, узкий, но проходимый. Двенадцать сапёров убиты, девятнадцать ранены. Цена моста.

– Пехота, вперёд.

Первый батальон 52-го мотопехотного полка пошёл по мосту. Бегом, пригибаясь, автоматы наготове. Мост качался под ногами, понтоны проседали, вода хлестала через настил. Нойман смотрел в бинокль, считая фигуры. Десять, двадцать, тридцать. Первые добежали до восточного берега, залегли, начали окапываться. Огня с того берега пока не было. Артподготовка и зенитки подавили доты, снайпер переключился на сапёров. Пехота проскочила.

Сорок, пятьдесят, шестьдесят. Полурота на том берегу. Потом рота. Потом полторы. И тогда доты ожили.

Пулемёт ударил из дота, того самого, в амбразуру которого попали снарядом. Нойман увидел вспышки, услышал далёкий стрёкот. Расчёт жив. Оглушены, может быть, ранены, но живы, и пулемёт работает, и пехота на восточном берегу, та, что залегла и окапывалась, теперь лежит и не может поднять головы.

Второй дот ожил через минуту. Третий через две. Они все ожили, один за другим, как будто артподготовка, полторы тысячи снарядов, была не более чем лёгким неудобством. Бетон. Метр бетона, который его 105-миллиметровые не пробили и который его 88-миллиметровые пробивали, только если попадали в амбразуру. А попадать в амбразуру на восьмистах метрах было непросто.

– Зенитки! По дотам, снова!

Три «ахт-ахт» снова начали бить. Снаряд за снарядом, по амбразурам, по щелям, по любому отверстию в бетоне. Один дот замолк, потом второй. Третий продолжал стрелять, и Нойман видел, как пулемётные трассеры с того берега тянутся к мосту, по которому всё ещё бежала пехота.

Два солдата упали с моста в воду. Ещё один упал на настил, и бежавшие за ним перепрыгнули через тело. Мост, качающийся, мокрый, простреливаемый, стал дорогой смерти, и пехота всё равно бежала по нему, потому что приказ есть приказ, и потому что остановиться на мосту было ещё хуже, чем бежать.

Нойман перевёл бинокль на восточный берег. Его пехота, две роты, лежала в воронках и наскоро отрытых ячейках. Огрызалась, стреляла по дотам, но что может сделать пехота против бетонного укрепления? Пули щёлкали по стенам, как горох. Нужна была артиллерия на том берегу. Или танки. Но мост держал двадцать тонн, а «тройка» весила двадцать три.

– Кригер. «Четвёрку» по мосту пустить можем?

Кригер посмотрел на него поверх очков.

– Panzer IV – двадцать пять тонн. Мост рассчитан на двадцать.

– Знаю. Вопрос: рухнет или выдержит?

– Сапёры говорят: рискованно. Может выдержать, если двигаться медленно, не больше пяти километров в час.

– Одну «четвёрку». С длинноствольной. Она дот расковыряет с двухсот метров.

Кригер не стал спорить. Записал.

«Четвёрка» пошла по мосту в семь двадцать. Медленно, осторожно, как слон по подвесному мостику. Понтоны просели, настил прогнулся, вода хлынула через края. Мост скрипел, трещал, стонал. Нойман смотрел, не дыша. Двадцать пять тонн на конструкции, рассчитанной на двадцать. Если рухнет, танк уйдёт на дно, экипаж утонет, и мост придётся строить заново, под огнём, без сапёров, которых снайпер выкосил наполовину.

Мост не рухнул. «Четвёрка» доползла до восточного берега, съехала с настила, и Нойман выдохнул. Танк развернулся, башня начала поворачиваться, ствол искал цель. Дот, тот самый, который не замолкал, в трёхстах метрах.

Выстрел. Снаряд 75-миллиметровой пушки ударил в стену дота, рядом с амбразурой. Бетон треснул, куски отлетели. Второй выстрел. Попадание в амбразуру, прямое. Из дота вырвался дым, и пулемёт замолк. На этот раз надолго.

Нойман позволил себе кивнуть. Работает. «Четвёрка» на том берегу меняла расклад. Её пушка доставала до дотов, и на трёхстах метрах попасть в амбразуру было проще, чем на восьмистах. Один танк, четыре дота. Математика не идеальная, но лучше, чем было.

Русские тоже считали. Нойман увидел это через пять минут, когда из траншеи, которую он не заметил, потому что она была вырыта за дотом, поднялась фигура. Одна, маленькая на расстоянии, с чем-то на плече. Труба.

– Гранатомёт! – крикнул Кригер.

Нойман видел, как фигура побежала вперёд, пригибаясь. «Четвёрка» не видела её, башня смотрела в другую сторону, экипаж работал по доту. Фигура добежала до канавы, метрах в семидесяти от танка, встала на колено.

Вспышка. Свист гранаты. Попадание, в борт «четвёрки», за башней, в моторное отделение. Танк дёрнулся, замер. Дым повалил из решётки, густой, чёрный. Люки открылись, экипаж полез наружу, и пулемёт из ожившего дота ударил по ним. Двое упали. Двое других скатились за корпус, побежали к мосту.

Труба. Гранатомёт. Тот самый, о котором Кригер составлял справку. Пятьдесят метров дальности, пробитие до шестидесяти миллиметров. Семьдесят метров, и «четвёрка» с двадцатимиллиметровой бортовой бронёй не имела шансов.

Нойман опустил бинокль. Поднял. Опустил.

– Кригер. Потери?

Кригер листал блокнот, говорил в рацию, записывал.

– Сапёрный батальон: двенадцать убитых, девятнадцать раненых при наводке моста. 52-й полк: семнадцать убитых, тридцать один раненый при переправе. «Четвёрка» потеряна, двое из экипажа убиты. Итого по состоянию на восемь ноль-ноль: тридцать один убитый, пятьдесят раненых. – Он помолчал. – Мы на том берегу, герр генерал. Две роты.

– Доты?

– Один подавлен «четвёркой», замолчал. Два подавлены зенитками, но, вероятно, временно. Один продолжает стрелять.

– Снайпер?

– Продолжает работать. Сменил позицию трижды. Сапёры отказываются выходить на мост без дымовой завесы.

Нойман посмотрел на часы. Восемь утра. Три с половиной часа. Две роты на том берегу, один подавленный дот, один сожжённый танк. Это не прорыв. Это плацдарм, крошечный, простреливаемый, уязвимый. Если русские контратакуют, две роты не удержатся. Если подгонят танк, КВ или «тридцатьчетвёрку», мост будет уничтожен одним выстрелом, и две роты окажутся в ловушке.

– Вторую «четвёрку» на мост, – приказал Нойман. – И противотанковое орудие, пятидесятимиллиметровое. Пехоте расширить плацдарм вправо, занять рощу. Зенитки – продолжать работу по дотам.

Кригер записывал. Нойман смотрел на реку, на мост, на далёкий берег, где его солдаты лежали в воронках и стреляли по бетону, который не пробивался. Укрепления. Настоящие укрепления, которых не было в разведданных, потому что разведка прошляпила. Или потому что их построили недавно, за последние недели. Кто-то у русских знал, что немцы придут к Смоленску, и подготовился. Кто-то грамотный, кто понимал в фортификации больше, чем среднестатистический сапёр.

Вторая «четвёрка» пошла по мосту в девять. Мост снова заскрипел, просел, вода хлестнула через настил. На этот раз Нойман не смотрел. Сидел в палатке, склонившись над картой, и считал.

Два батальона пехоты на том берегу к десяти часам. Два танка, если вторая «четвёрка» дойдёт. Противотанковое орудие, если сапёры протащат его по мосту. Три подавленных дота из четырёх, один продолжает стрелять. Снайпер продолжает стрелять.

На южном участке, у Рославльского шоссе, форсирование начал весь 47-й корпус Лемельзена – 12-я и 17-я танковые, больше ста танков, два полных дивизии. Нойман слышал канонаду оттуда, далёкую, слитную, тяжёлую – не его масштаб, там стволов было вдвое больше. Подробностей не знал, связь со штабом группы работала с перебоями. Но если Лемельзен прорвётся по шоссе, русские будут вынуждены отвести силы с центрального участка, и доты замолчат.

На севере, у Катыни, 7-я танковая тоже должна была начать в четыре тридцать. Нойман не слышал оттуда ничего – далеко, двадцать километров, – но если всё шло по плану, три удара одновременно растягивали русскую оборону на сорок километров, и где-то она должна была лопнуть.

Если.

В одиннадцать русские контратаковали. Нойман увидел это в бинокль: из-за дотов, из траншей, которые тянулись вглубь обороны, поднялась пехота. Серые фигуры, много, рота, может, больше. Бежали цепью, стреляя на ходу, и впереди, на левом фланге, шёл кто-то с автоматом, и Нойман видел вспышки очередей, короткие, экономные.

Его пехота встретила огнём. Пулемёты, автоматы, из воронок и ячеек. Русские залегли, потом поднялись снова, продвинулись ещё на пятьдесят метров. Потом ещё. Они не бежали стеной, как в кино, и не шли в полный рост, как рассказывали пропагандисты. Перебежками, от укрытия к укрытию, прикрывая друг друга, грамотно. Как обучены.

Вторая «четвёрка» открыла огонь. Осколочным, по цепи. Разрывы среди бегущих фигур, крики, падающие тела. Русские залегли, откатились. Потом поднялись снова, и на этот раз с ними был пулемёт, и пулемёт ударил по «четвёрке», бесполезно, пули отскакивали от брони, но расчёт «четвёрки» занервничал и начал пятиться.

– Стоять! – крикнул Нойман в рацию. – Танку стоять, огонь продолжать!

«Четвёрка» остановилась. Башня развернулась, выстрел. Разрыв среди русских, и контратака захлебнулась. Фигуры отползали назад, к траншеям, к дотам. Тащили раненых.

Нойман сел, снял фуражку, протёр лоб. Контратака отбита. Плацдарм удержан. Но какой ценой. К полудню потери его дивизии составили пятьдесят семь убитых и девяносто два раненых. За восемь часов. Без продвижения, без прорыва, без взятия ни одного значимого рубежа. Плацдарм пятьсот метров в глубину и триста в ширину. Пятачок земли, за который заплатили полторы сотни человек.

Кригер принёс обед. Хлеб, консервы, кофе из термоса. Нойман ел, не чувствуя вкуса. Думал.

Укрепления русских были серьёзнее, чем он предполагал. Доты, бетонные, с толстыми стенами, с пулемётами в амбразурах. Траншеи, ходы сообщения, запасные позиции. Минные поля перед окопами, его пехота уже наступила на три, потеряв пятерых. Противотанковые рвы на подступах к дотам, которые «четвёрка» не могла пересечь. И снайпер, который продолжал стрелять из своего проклятого полуавтоматического карабина и за утро положил ещё одиннадцать человек.

Кто строил эти укрепления? Когда? Две недели назад этого здесь не было, аэрофотосъёмка подтверждала. Значит, построили за две недели. Бетонные доты за две недели. Это требовало инженера, который знает, что делает, рабочих, которые умеют лить бетон, и организации, которая способна обеспечить и то, и другое в условиях войны.

– Герр генерал. – Кригер. – Донесение от штаба 47-го корпуса, южный участок.

– Читайте.

Кригер взял бланк, поправил очки. Нойман заметил, что пальцы у начальника штаба чуть дрогнули, – Кригер успел прочитать текст раньше и знал, что там.

– «Переправа на Рославльском направлении приостановлена. Противник оказывает организованное сопротивление из бетонных укреплений. При выдвижении к переправе головная колонна попала под огонь тяжёлой артиллерии с закрытых позиций. Калибр предположительно 152 и 203 миллиметра. Позиции батарей не обнаружены. Потери на марше: шесть танков, до сорока единиц автотранспорта, свыше ста двадцати человек убитыми и ранеными. Потери при попытке переправы: четыре танка подбиты противотанковой батареей на восточном берегу. Общие потери за день – десять танков и свыше двухсот человек. Переправочное имущество частично уничтожено артиллерийским огнём противника до начала наводки. Требуется тяжёлая артиллерия для подавления батарей и контрбатарейной борьбы.»

Кригер опустил бланк. Тишина в палатке была такой, что Нойман слышал, как тикают часы на его запястье.

Двести три миллиметра. Он знал, что это такое. Русская Б-4, гаубица большой мощности, снаряд сто килограммов. На Халхин-Голе японцы рассказывали о ней шёпотом. Одно попадание превращало полевое укрепление в яму. И теперь эти орудия стояли где-то за русскими позициями и методично разносили колонну 47-го корпуса на подходе к реке. Не на переправе – на подходе, за километры, до того, как танки успевали увидеть воду. Шесть машин на марше, ещё не вступивших в бой. Сорок грузовиков. Сто двадцать человек. И батареи не обнаружены – бьют с закрытых позиций, из-за холмов, невидимые, неуязвимые для ответного огня. Целый корпус, две танковые дивизии, больше ста танков – и стоит. Стоит перед рекой, которую в плане предполагалось форсировать за шесть часов.

– Сто пятьдесят два и двести три, – повторил Нойман. – Откуда у них тяжёлая артиллерия на этом участке?

Кригер снял очки, протёр стёкла полой кителя – жест, который у него означал не близорукость, а необходимость выиграть три секунды на размышление.

– Из приграничных укрепрайонов, герр генерал. Видимо, они успели вывезти. Или вывезли заранее.

– Заранее?

– Перед войной. Мы знаем, что часть техники из Бреста и Гродно была переброшена на восток в мае-июне. Абвер считал, что это плановая ротация. Возможно, это была эвакуация.

Нойман не ответил. Если это была эвакуация – если русские в мае знали, что война начнётся, и целенаправленно оттягивали тяжёлую артиллерию вглубь страны, – то всё, что он видел за последний месяц, складывалось в картину. Доты, которых не было на разведснимках, потому что их построили по готовому проекту за две недели. Склады для партизан, заложенные до войны. Авиация, которая не сгорела на аэродромах, потому что была рассредоточена. И тяжёлая артиллерия, сохранённая в тылу, которая теперь выкатилась на позиции и крушила его фланг.

Тяжёлая артиллерия. Нойман усмехнулся, коротко и зло. «Требуется тяжёлая артиллерия для подавления батарей и контрбатарейной борьбы» – написал штаб 47-го корпуса. Красиво. Тяжёлой артиллерии нет. Их 150-миллиметровые гаубицы, которые могли бы вести контрбатарейную борьбу, стоят в ста километрах западнее, потому что нет бензина для тягачей. Бензин сожгли русские на станции Орша, вместе с двенадцатью эшелонами. А мост, по которому шло снабжение, треснул под первым же поездом и обрушился, потому что русские партизаны подорвали опору.

Всё связано. Партизаны взорвали мост, бензин не дошёл, тяжёлая артиллерия стоит без тягачей, контрбатарейная борьба невозможна, русские 203-миллиметровые безнаказанно бьют по колоннам, переправа буксует. Цепочка, в которой каждое звено тянет следующее, и где-то в начале этой цепочки – мост, который подорвали трое диверсантов в дождливую ночь.

– Кригер. Наши потери за день?

– К четырнадцати часам: пятьдесят семь убитых, сто четырнадцать раненых. Один танк потерян. Боеприпасы: артиллерия – десять процентов от утреннего запаса. Зенитные – тридцать снарядов на три орудия. Бензин – полтора дня.

Нойман закрыл глаза. Полтора дня бензина. Десять процентов боеприпасов. Тридцать зенитных снарядов. Этого не хватит ни на что. Ни на продолжение атаки, ни на расширение плацдарма, ни даже на удержание того, что захватили.

– Приказ, – сказал он. – Плацдарм удержать. Пехоте окопаться, без продвижения. Танк на мосту в готовности, контратаки отбивать. Мост охранять сапёрной ротой, круглосуточно. Ждём подвоза.

– Ждём подвоза, – повторил Кригер. – По дороге, которая разбита, мостом, который обрушился, от станции, которую сожгли.

– Вы циник, Кригер.

– Я реалист, герр генерал. Как и в прошлый раз.

Нойман не ответил. Встал, вышел из палатки. Солнце, жара, запах реки и гари. На том берегу его пехота лежала в воронках, и доты смотрели на неё амбразурами, и снайпер сидел где-то в окопе и ждал, когда кто-нибудь высунется.

Смоленск к двадцать пятому. Сегодня двадцать пятое. Три удара – север, центр, юг – и ни один не прорвался. Пятнадцать дивизий, под тысячу танков, вся 4-я танковая армия, – и Смоленск по-прежнему в двадцати километрах. На его участке плацдарм в пятьсот метров, бензина на полтора дня, снарядов на десять процентов. На юге Лемельзен потерял десять танков и стоит. На севере 7-я танковая молчит, что, скорее всего, означает то же самое. Доты, которые не ломались. И 203-миллиметровые гаубицы за холмами, которые превращали Рославльское шоссе в мясорубку. Двадцать километров, которые он мог бы проехать на машине за полчаса. На войне эти двадцать километров могут стоить недель.

Или месяцев.

Он вернулся в палатку. Сел за стол, взял карандаш. Нужно было писать донесение в штаб 3-й танковой группы, на имя Гота. Честное, без приукрашиваний, потому что Нойман не умел приукрашивать, и потому что приукрашивать было нечего.

«Переправа через Днепр осуществлена на центральном участке. Захвачен плацдарм 500 на 300 метров. Потери за день: 57 убитых, 114 раненых, 1 танк. Противник обороняется из бетонных укреплений, артподготовкой не подавленных. Снайпер противника продолжает действовать. Боеприпасы: 10% артиллерийских, 30 зенитных. Горючее: 1,5 дня. Продвижение приостановлено до подвоза.»

Он перечитал. Добавил:

«Укрепления противника представляют собой долговременные огневые точки, бетон толщиной до 1 метра. Ранее не фиксировались разведкой. На южном участке противник применяет тяжёлую артиллерию калибра 152–203 мм с закрытых позиций, позиции батарей не обнаружены. Контрбатарейная борьба невозможна ввиду отсутствия собственной тяжёлой артиллерии. Требую пересмотра разведданных по Смоленскому направлению и срочного решения вопроса снабжения.»

Подписал. Пусть генерал-полковник читает и делает выводы. Нойман свои уже сделал. Он отдал бланк связисту. Сел и закрыл глаза.

Он думал обо всём сразу, и мысли громоздились друг на друга, как танки в пробке на грунтовой дороге. Доты, которых не должно было быть. Снайпер с оружием, которого не должно было существовать. Гранатомёт, который пробивает борт с семидесяти метров. Реактивные установки, которые за минуту уничтожают станцию. И теперь – тяжёлая артиллерия, которая расстреливает колонны за десять километров до фронта, невидимая, неуязвимая, с позиций, которые разведка не может найти. Каждая неделя войны приносила что-то новое, и каждое «новое» убивало его людей, и никто ни Абвер, ни штаб группы армий, ни Берлин не мог объяснить, откуда у русских берётся оружие, которого у них быть не должно.