Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Пробуждение 7.
Огонь с небес.

Глава 1 
Улицы

Колобанов проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Не сильно осторожно, как трясут человека, который может и по морде дать спросонья. Разумная предосторожность. Он действительно мог.

– Товарищ капитан. Товарищ капитан, вас к телефону.

Он открыл глаза. Над ним склонился Никифоров – механик-водитель, лицо серое от недосыпа, под глазами мешки. Впрочем, у всех сейчас такие лица. Двенадцатый день войны, а кажется двенадцатый год.

– Который час?

– Пять сорок, товарищ капитан.

Пять сорок. Значит, поспал часа три. Роскошь, если вдуматься. Колобанов сел на нарах, потёр лицо ладонями. Подвал пах сыростью, кирпичной пылью и чем-то кислым. Их временный КП располагался в бывшем овощехранилище при каком-то заводе. Название завода он не помнил. Да и какая разница. Минск за последние дни превратился в город без названий: улицы стали просто «та, где сгоревший трамвай» или «та, где воронка у фонтана».

Телефон стоял в углу, на перевёрнутом ящике. Провод уходил куда-то вверх, в дыру в потолке, и Колобанов знал, что там, наверху, связист Петров сидит у катушки и молится всем богам, чтобы очередной снаряд не перебил линию. Боги пока слушали, линия работала. Чудо, в общем-то.

– Колобанов у аппарата.

Голос на том конце был незнакомый. Штабной, судя по интонации та особая смесь усталости и раздражения, которая появляется у людей, передающих приказы, которые сами считают безумными.

– Капитан, говорит полковник Сидоренко, штаб обороны города. Немцы прорвались через промзону на северо-западе. Вышли к заводу «Коммунар». За ним жилые кварталы, улица Ворошилова, площадь Свободы. Понимаете, что это значит?

Колобанов понимал. Площадь Свободы это центр. Если немцы дойдут город будет разрезан пополам.

– Сколько их?

– По данным наблюдателей до двух рот пехоты на бронетранспортёрах и танковый взвод. «Тройки», возможно, «четвёрки». Точнее сказать не могу, связь с передовым постом потеряна.

Потеряна. Хорошее слово. Мягкое такое. На самом деле – пост уничтожен, люди мертвы, и «связь» теперь только с тем светом.

– Что от меня требуется?

Пауза. Короткая, но заметная. Полковник набирал воздух.

– Остановить их. Не пустить дальше завода. Выиграть время.

– Какими силами?

– Вашими. Четыре КВ. Рота пехоты капитана Егорова. Это всё, что есть.

Колобанов помолчал. Четыре танка против танкового взвода – нормально, КВ против «троек» это даже не бой, это избиение. Но рота пехоты против двух рот уже хуже. И «выиграть время» это формулировка, которая обычно означает «погибнуть, но не сразу».

– Понял. Выдвигаемся.

– Капитан. – Голос полковника изменился. Стал человечнее, что ли. – Там эвакуация последних колонн идёт. Раненые, штабные документы. Если немцы прорвутся всё это попадёт к ним. Вы понимаете?

– Понимаю, товарищ полковник. Не прорвутся.

Он положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно. Четыре КВ. Рота пехоты. Два километра до центра. Всё просто, если подумать. Не пустить значит, не пустить. Сложные задачи он любил меньше.

– Никифоров!

– Здесь, товарищ капитан.

– Буди экипажи. Всех. Выдвигаемся через пятнадцать минут.

Никифоров исчез быстро, бесшумно. Колобанов натянул комбинезон провонявший маслом, порохом и собственным потом, застегнул ремень, проверил кобуру. ТТ на месте, магазин полный. Не то чтобы пистолет сильно поможет, если придётся вылезать из горящего танка, но привычка есть привычка.

Он вышел во двор. Точнее, в то, что осталось от двора: кирпичные стены, полуразрушенные, с дырами от снарядов; бетонный пол, засыпанный битым стеклом; и четыре громады КВ-1, стоящие в ряд, как спящие слоны. Серо-зелёные, приземистые, с характерными башнями, похожими на перевёрнутые кастрюли. Красивые машины. Смертельно красивые – для тех, кто окажется перед их пушками.

Экипажи уже возились у танков. Колобанов знал каждого не по именам даже, по движениям, по силуэтам. Вон Усов, его наводчик, высокий, сутулый, с вечно прищуренными глазами; он целился так, будто лично ненавидел каждую мишень. Вон Родин, заряжающий, широкий, молчаливый, руки как лопаты; снаряд в казённик он отправлял одним движением, без суеты. Кисельков, радист, самый молодой, двадцать лет, и лицо ещё не задубело, как у остальных; он смотрел на войну с тем удивлением, которое потом проходит, а потом вспоминается как что-то почти детское.

– Товарищ капитан! – Это Сергеев, командир второго танка. Невысокий, плотный, с обветренным лицом и голосом, который, казалось, натёрли наждаком. – Что случилось?

– Немцы прорвались. Идут к центру. Мы их останавливаем.

Сергеев кивнул. Не спросил «как» или «сколько их». Хороший командир – тот, кто не задаёт лишних вопросов.

– Усов! – крикнул Колобанов. – Сколько снарядов?

– Сорок два бронебойных, двадцать осколочных, товарищ капитан!

– Хватит?

Усов показал зубы. Улыбкой это было трудно назвать.

– Хватит, если не мазать.

– Тогда не мажь.

Они выехали через десять минут раньше, чем планировал. Колобанов шёл первым, за ним Сергеев, потом Усович и Ласточкин. Пехота капитана Егорова сто двадцать человек с ППШ, винтовками и гранатами двигалась следом, на двух грузовиках и пешком. Егоров, седой, с перебитым носом, который делал его похожим на битого жизнью боксёра, ехал на подножке первого грузовика и курил папиросу так, будто это было последнее, что ему осталось в жизни. Может так и было.

Минск в пять утра выглядел как декорация к фильму о конце света. Улицы пустые, ни души; окна выбиты, ставни болтаются на петлях; стены в выбоинах от осколков. Кое-где горело не сильно, тлело, как угли в потухшем костре. Дым стелился по мостовой, и КВ шёл сквозь него, как корабль сквозь туман.

Они проехали мимо сгоревшего трамвая – вагон лежал на боку, красная краска облупилась, стёкла вытекли. Мимо воронки от бомбы, в которой стояла вода – мутная, радужная от бензина. Мимо баррикады из мешков с песком, за которой никого не было то ли ушли, то ли погибли. Город умирал, и Колобанов видел это смерть в каждой детали.

На перекрёстке Ворошилова и Первомайской он остановил колонну. Вылез из люка, огляделся. Хорошее место. Улица прямая, широкая, метров пятнадцать; по бокам дома, четырёх– и пятиэтажные, с подворотнями и подвалами. Триста метров просматриваются насквозь. Справа остов сгоревшего дома, одни стены; слева баррикада из трамвайных вагонов, кто-то строил её вчера или позавчера. Если встать здесь – немцам придётся идти прямо на него, в лоб. А лоб КВ – сто миллиметров брони. Пробить такое из «тройки» невозможно. Физически невозможно. Он это знал, и немцы это знали, и от этого знания война становилась чуть-чуть понятнее.

– Сергеев! Встаёшь рядом, справа. Усович и Ласточкин в пятидесяти метрах за нами, прикрываете фланги.

Сергеев кивнул, полез обратно в люк. Его КВ заурчал, развернулся, занял позицию.

– Егоров!

Капитан пехоты подбежал – пригибаясь по привычке, хотя пока не стреляли.

– Слушаю, товарищ капитан.

– Пехоту – в подвалы и подворотни. Автоматчиков – вперёд, к баррикаде. Если немцы попрут пехотой через дворы это ваша работа. Танки – моя.

– Понял.

Егоров убежал, раздавая команды. Его люди рассыпались по улице серые фигуры, ныряющие в подворотни, занимающие позиции. Колобанов проводил их взглядом. Сто двадцать человек. У каждого – имя, семья, мать где-нибудь в деревне под Рязанью или в коммуналке на Выборгской стороне. Через час часть из них будет мертва. Он это знал, и они это знали, и всё равно делали свою работу, потому что другого способа остановить врага не было.

Он залез обратно в танк. Люк закрылся с глухим лязгом, отрезая его от мира. Внутри было тесно, жарко, пахло маслом, порохом и железом. Привычные запахи. Запахи войны.

– Усов, готов?

– Всегда готов, товарищ капитан. – Наводчик сидел у прицела, глаз прижат к окуляру. – Жду клиентов.

– Никифоров?

– Мотор в порядке, ходовая в порядке. Готов.

– Родин?

– Бронебойный в стволе. Остальное под рукой.

– Кисельков?

– Связь есть, товарищ капитан. Сергеев, Усович, Ласточкин – все на частоте.

Колобанов кивнул, хотя никто не видел. Экипаж готов. Танк готов. Он сам – тоже готов, насколько вообще можно быть готовым к тому, что сейчас начнётся.

Время на войне ведёт себя странно. Иногда оно несётся так, что не успеваешь вдохнуть между событиями. Иногда растягивается, как жвачка, и минута становится часом. Сейчас было второе. Колобанов сидел в командирском кресле, смотрел в перископ, и секунды падали, как капли из протекающего крана.

Шесть ноль пять. Шесть десять. Шесть пятнадцать. Ничего. Пустая улица, дым, утренний свет – серый, мутный, без солнца. Шесть двадцать…

– Товарищ капитан. – Голос Кисселькова. – Сергеев докладывает: слышит моторы. С северо-запада.

Колобанов прислушался. Ничего. Потом да, еле слышно, на грани восприятия рокот. Низкий, утробный, знакомый. Танковые дизели. Много.

– Всем готовность. Огонь по моей команде.

Он приник к перископу. Улица Ворошилова, прямая, как стрела. В конце поворот, за ним завод «Коммунар». Оттуда они придут. И они пришли.

Первая «тройка» выползла из-за угла медленно, осторожно – командир высунулся из люка, оглядывался. Серая машина с крестом на башне, короткоствольная 50-миллиметровая пушка, приплюснутый корпус. Рабочая лошадка вермахта.

За первой вторая. Третья. Четвёртая. Выстраивались в колонну, неторопливо, уверенно. Командир первого танка что-то говорил в ларингофон, жестикулировал. Показывал вперёд – на улицу Ворошилова. На КВ Колобанова, который стоял в трёхстах метрах, серый на сером фоне, почти невидимый в утреннем дыму.

Пять танков. Шесть. Семь. Колонна двинулась вперёд. Не быстро километров пятнадцать в час, городская скорость. За танками – бронетранспортёры, полугусеничные, с пехотой в кузовах. Автоматчики, Колобанов видел короткие стволы MP-40, торчащие над бортами.

Двести пятьдесят метров. Двести.

– Усов. Первый танк. В лоб.

– Вижу. – Голос наводчика был спокоен, почти ленив. – Дистанция сто восемьдесят. Готов.

Сто пятьдесят.

– Огонь.

КВ дёрнулся от выстрела. Грохот – оглушительный даже через шлемофон. Снаряд ушёл, Колобанов не видел его, но видел результат: вспышка на лобовой броне «тройки», искры, дым. Танк замер, будто споткнулся. Башня дёрнулась, пушка задралась вверх. Из щелей повалил чёрный дым.

– Есть! – Усов, без эмоций, как будто в тире попал в десятку.

– Родин, бронебойный!

– Есть бронебойный!

Лязг затвора, глухой удар – снаряд в казённике.

Вторая «тройка» остановилась. Колобанов видел, как командир исчез в люке – нырнул, захлопнул крышку. Башня повернулась, пушка искала цель. Нашла. Вспышка, грохот – снаряд ударил в лобовую броню КВ.

И ничего не произошло. Колобанов почувствовал удар как будто кто-то ударил кувалдой по корпусу. Звон, вибрация, запах горячего металла. Но броня держала. Сто миллиметров против пятидесяти – это даже не бой, это издевательство.

– Усов, второй.

– Понял.

Выстрел. Попадание. Вторая «тройка» – вспышка, дым, пламя из люков.

Третья «тройка» пыталась сдать назад, но упёрлась в четвёртую. Заклинило. Колобанов почти засмеялся – почти, потому что смеяться на войне он разучился ещё под Халхин-Голом. Но ситуация была… комичная. Немцы влезли в бутылку, и он был пробкой.

– Третий. Четвёртый. Работаем.

Выстрел. Попадание. Выстрел. Попадание.

Улица превращалась в ад. Горящие танки, дым, крики. Немецкая пехота сыпалась из бронетранспортёров, залегала, стреляла – но куда стрелять? В танк, который не пробить? Пули щёлкали по броне КВ, как горох, и Колобанов слышал эти щелчки, и в них было что-то почти уютное. Как дождь по крыше.

– Товарищ капитан! – Кисельков. – Сергеев докладывает: пехота пошла через дворы. Справа.

Правильно. Немцы поняли, что в лоб не пройти. Значит, попробуют обойти. Стандартная тактика – танки отвлекают, пехота заходит с флангов, закидывает гранатами, выкуривает экипаж.

– Егорову передай: его выход. Пусть встретит.

Где-то справа затрещали автоматы. ППШ против MP-40 – звук разный, узнаваемый. ППШ чаще, злее. MP-40 глуше, размереннее. Потом гранаты, глухие хлопки, крики. Пехота Егорова встречала гостей.

Колобанов вернулся к своей работе. Пятый танк. Попытался развернуться, уйти и подставил борт. Ошибка. Усов не прощал ошибок. Выстрел,снаряд вошёл в борт, за башней, там, где тоньше всего. Вспышка. Боекомплект сдетонировал, башню сорвало с погона, подбросило вверх, она упала на мостовую с грохотом, который был слышен даже сквозь рёв мотора.

Шестой. Седьмой. Восьмой. Улица горела. Дым стал таким густым, что перископ почти ничего не показывал – только силуэты, тени, вспышки. Колобанов стрелял на вспышки. Усов не мазал.

– Товарищ капитан! Снарядов двадцать три!

Половина. Хорошо, что немцы не бесконечны.

Девятый танк – «четвёрка», Panzer IV, крупнее и опаснее, с длинноствольной пушкой. Колобанов увидел её слишком поздно – она выползла из переулка справа, там, где не ждали. Башня уже поворачивалась, пушка смотрела прямо на него.

(Все же Panzer IV читается привычнее чем Панзер 4)

– Никифоров, назад!

КВ дёрнулся. Снаряд «четвёрки» ударил в лобовую броню – ближе, чем предыдущие, угол острее. Колобанов почувствовал удар, сильнее, чем раньше. Что-то лязгнуло, посыпалось. Но броня держала.

– Усов!

– Вижу!

Выстрел. Попадание – в башню, сбоку. «Четвёрка» замерла, задымила, но не загорелась. Экипаж полез наружу из люков, как тараканы из щелей. Кисельков открыл огонь из курсового пулемёта. Короткая очередь, потом ещё одна. Тараканы перестали двигаться.

– Десять, – сказал Усов. – Или одиннадцать, я сбился.

– Одиннадцать. – Колобанов считал. Профессиональная привычка.

Связь ожила – голос Сергеева, хриплый, возбуждённый:

– Командир, у меня гусеницу порвало! Снаряд попал в ленивец. Стою, но двигаться не могу.

– Стреляй с места. Пехота прикроет.

– Понял!

– Сколько у тебя?

– Двоих положил. «Тройки», обе.

Тринадцать. Тринадцать танков на двоих он и Сергеев. Усович и Ласточкин держали фланги, стреляли меньше.

Бой продолжался. Колобанов потерял счёт времени минуты слились в одну бесконечную ленту, состоящую из выстрелов, попаданий, команд, ударов по броне. Немцы лезли и лезли, как муравьи на сахар, и он давил их одного за другим, и конца этому не было видно.

А потом он увидел её. Зенитка. 88-миллиметровая, на крестообразном лафете, с длинным тонким стволом. Её выкатывали на прямую наводку четверо расчёта, в касках, пригибаясь. Выкатили, развернули, опустили ствол. Полтора километра. Далеко для танковой пушки, но для «ахт-ахт» – рабочая дистанция.

 ^{8.8 cm FlaK 37 В музее зенитной артиллерии Туусула, Финляндия. Применялось три модификации FlaK 18/36/37.}

– Никифоров, назад! Быстро!

КВ попятился – медленно, неуклюже. Зенитка выстрелила – Колобанов увидел вспышку, услышал свист. Снаряд прошёл мимо, ударил в стену дома за ними. Кирпичи брызнули во все стороны.

– Товарищ капитан! – Кисельков. – Ласточкин!

Колобанов глянул в перископ. КВ Ласточкина стоял в пятидесяти метрах позади, прикрывая левый фланг. Стоял – и горел. Из башни валил дым, чёрный, густой. Люк механика открылся, кто-то полез наружу – полез и упал, и лежал на броне, и одежда на нём горела.

– Ласточкин, ответь! Ласточкин!

Тишина. Только треск пламени и далёкий грохот зенитки.

Колобанов сглотнул. Четверо. Ласточкин, его наводчик, заряжающий, радист. Четверо мгновенно, одним снарядом. Восемьдесят восемь миллиметров пробивали КВ в лоб. Он это знал теоретически. Теперь знал практически.

– Отходим. Все отходим. Сергеева на буксир.

Они уходили медленно, отстреливаясь. Немцы не преследовали – улица была завалена их танками, горящими, дымящими, мёртвыми. Колобанов считал: тринадцать на его и Сергеева. Усович доложил ещё один, «тройка», на фланге. Четырнадцать. Четырнадцать немецких танков – четырьмя КВ, один из которых теперь догорал на мостовой.

Пехота Егорова отходила следом перекатами, прикрывая друг друга. Колобанов видел их в перископ – серые фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Меньше, чем было. Намного меньше.

Они вышли к перекрёстку, где утром начинали. Сергеев на буксире, его КВ тащил Усович. Гусеница болталась, скребла по асфальту. Колобанов остановился, вылез из люка, огляделся.

Минск горел. Не весь западные кварталы, промзона, привокзальная площадь. Дым поднимался столбами, сливался в одно серое облако, закрывавшее небо. Город умирал, и он видел эту смерть, и ничего не мог сделать.

Егоров подошёл без папиросы, без шуток. Лицо в копоти, рукав гимнастёрки порван, на щеке кровь, не его, чужая.

– Сколько осталось? – спросил Колобанов.

– Шестьдесят три. Из ста двадцати.

Шестьдесят три. Значит, пятьдесят семь убиты или ранены. За полтора часа. Колобанов кивнул. Что тут скажешь?

– Раненых в тыл. Остальные со мной. Мы ещё не закончили.

Они держались до вечера. Немцы перегруппировались, подтянули подкрепления, пошли снова уже осторожнее, уже зная, что их ждёт. Колобанов менял позиции, бил из засад, отходил, снова бил. Три КВ против… он уже не считал, сколько танков у немцев. Много. Достаточно, чтобы задавить числом. Но они не давили боялись. После утреннего разгрома боялись.

К шести вечера пришёл приказ: отход. Общий. Минск оставлен. Армия уходит к Борисову, к Березине. Колобанов прочитал приказ, сложил бумажку, убрал в карман.

– Никифоров. Заводи. Уходим.

– Куда, товарищ капитан?

– На восток. Куда же ещё.

Они шли через ночной Минск – три КВ, один на буксире. Улицы пустые, тёмные; только пожары освещали путь, багровые отсветы на стенах домов. Иногда попадались люди – солдаты, беженцы, раненые. Шли на восток, все на восток. Великий исход.

На выезде из города, уже на рассвете, они наткнулись на немцев. «Четвёрка» – одна, отбившаяся от своих, потерявшаяся в переулках. Выскочила из-за угла, прямо перед КВ Колобанова. Командир высунулся из люка, увидел и лицо его изменилось. Колобанов видел это лицо в перископ: молодое, испуганное, с открытым ртом.

– Усов.

– Вижу.

Выстрел. Попадание. «Четвёрка» вспыхнула, как спичка. Командир исчез в люке, но люк уже не открылся башня горела, внутри что-то взрывалось, и Колобанов отвернулся, потому что смотреть на это было незачем.

Они вышли из города на рассвете. Колобанов остановил танк, вылез на броню. Достал гвоздь обычный, ржавый, подобранный где-то в руинах. Начал царапать на башне. Одна звёздочка, вторая, третья… Двенадцать. Двенадцать его личных, без утреннего.

Усов высунулся из люка, посмотрел.

– Красиво, товарищ капитан.

– Красиво, – согласился Колобанов. – Только Ласточкина не вернёшь.

Усов помолчал. Потом сказал:

– Не вернёшь. Но и немцам эти танки не вернуть.

Колобанов кивнул. Посмотрел на запад туда, где догорал Минск.

– Поехали, – сказал он. – Нас ещё ждут.

КВ заурчал, дёрнулся, пополз по дороге на восток. Три танка – один на буксире, – рота пехоты, шестьдесят три человека. Всё, что осталось.

Глава 2 
Березина

Тимошенко не спал вторые сутки. Время превратилось в кашу, в которой отдельные события плавали, как куски мяса в солдатском котелке: совещание, звонок, донесение, снова звонок, снова донесение. Иногда чай, горький, остывший. Иногда папироса, последняя в пачке, потом новая пачка, потом снова последняя. Сон нет, сна не было. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить. Штаб переехал в Борисов ночью, в колонне из трёх машин, без огней, по дороге, забитой отступающими войсками. Грузовики, подводы, пехота всё это тянулось на восток бесконечной лентой, и Тимошенко смотрел на эту ленту из окна «эмки» и думал, что она похожа на кровь, вытекающую из раны. Страна кровоточила, и он был врачом, который не мог остановить кровотечение только замедлить.

Борисов встретил их тишиной. Странной, неестественной тишиной города, из которого ушла половина жителей. Улицы пустые, окна тёмные, только собаки бродили по дворам брошенные, одичавшие, с голодными глазами. Штаб разместился в здании райкома двухэтажном, кирпичном, с портретом Сталина в вестибюле. Портрет висел криво, и кто-то из штабных машинально поправил его, а потом посмотрел на Тимошенко и отвёл взгляд.

Карбышева вывезли первым. Приказ Сталина личный, не подлежащий обсуждению. Тимошенко помнил этот разговор, короткий, жёсткий.

– Дмитрий Михайлович, вы едете в тыл.

– Я нужен здесь.

– Вы нужны живым. Это приказ.

Карбышев смотрел на него – старик с седой бородой, с глазами, в которых было что-то такое, чего Тимошенко не мог понять. Обида? Усталость? Принятие?

– Семён Константинович. Я строил эти укрепления. Каждый дот, каждый ров, каждую огневую точку. Вы просите меня уехать, когда они горят.

– Я не прошу. Я приказываю.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Хорошо. Но запомните: если меня убьют в тылу, я вам этого не прощу.

И ушёл – сутулый, медленный, с палкой, на которую опирался всё сильнее. Машина увезла его на восток, в Смоленск, и Тимошенко проводил её взглядом и подумал, что, может быть, только что спас человека, который этого не хотел.

Теперь Борисов. Березина. Новый рубеж.

Река была красивой если смотреть на неё не как на военный объект, а просто как на реку. Широкая, метров двести в этом месте, с быстрым течением, с заросшими ивами берегами. Вода тёмная, почти чёрная торфяная, болотистая. На том берегу лес, густой, непролазный. На этом – город, дороги, мосты.

Мосты взорвали вчера. Тимошенко сам наблюдал, стоял на берегу, смотрел, как сапёры укладывают заряды, как бегут по настилу, как за ними вспухает огонь и дым, и мост деревянный, старый, помнивший ещё Наполеона складывается, падает в воду, уносится течением. Потом второй, железнодорожный. Потом третий. Переправы больше нет. Немцам придётся строить свою. А это время.

– Товарищ нарком.

Он обернулся. Климовских стоял в дверях – бледный, с красными глазами, в мятом кителе. Начальник штаба выглядел так, будто его пропустили через мясорубку и собрали заново, но не до конца.

– Что?

– Колонны прошли. Последние. Мост у Студёнки свободен.

– Понтонный?

– Да.

Тимошенко кивнул. Понтонный мост у Студёнки это последняя ниточка, связывающая два берега. По нему шли отступающие части, раненые, техника. Теперь всё. Можно рвать.

– Разбирайте.

Климовских исчез. Теперь Березина – граница. По эту сторону советская армия. По ту немцы. Он вышел на берег. Утро было пасмурным, низкие облака цеплялись за верхушки деревьев. Река дышала паром – вода теплее воздуха, и над ней стелилась белёсая дымка, скрывавшая противоположный берег. Там, в тумане, были немцы. Тимошенко не видел их, но знал они там. Подтягивают понтонное имущество, сапёрные части, пехоту. Готовятся.

Сколько у него времени? День? Два? Неделя? Неделя если повезёт.

– Семён Константинович.

Он обернулся. Павлов стоял рядом – когда подошёл, Тимошенко не заметил.

– Дмитрий Григорьевич. Докладывайте.

– Армия на позициях. Восточный берег укреплён – окопы, огневые точки, артиллерия. Первая линия вдоль берега, вторая в трёх километрах. Резерв в Борисове.

– Сколько людей?

– Восемьдесят пять тысяч. Из ста двадцати, которые были под Минском.

Тимошенко кивнул. Тридцать пять тысяч убитые, раненые, пропавшие. За шестнадцать дней. Много. Но могло быть больше.

– Техника?

– Танков сорок семь. Из них КВ восемь, Т-34 двенадцать, остальные БТ и Т-26. Артиллерия шестьдесят процентов от штата. Авиация работает, но потери тяжёлые.

– Моральный дух?

Павлов помедлил. Потом сказал честно, без попытки приукрасить:

– Держатся. Не бегут. Но устали. Две недели без отдыха, без нормального сна, без горячей еды. Люди на пределе.

– Все на пределе, – сказал Тимошенко. – Немцы тоже.

– Немцы?

– У них растянуты коммуникации.

Павлов посмотрел на него внимательно, изучающе.

– Откуда вы знаете?

– Разведка. И логика. Двести километров от границы за шестнадцать дней это перенапряжение. Они выдохлись не меньше нашего.

Это была полуправда. Разведка действительно докладывала о проблемах со снабжением у немцев. Но Тимошенко знал больше – знал от Сталина, который знал от источников, о которых не говорил. Источники эти были странными, почти мистическими, и Тимошенко давно перестал спрашивать. Просто принимал информацию и действовал.

– Сколько мы продержим Березину? – спросил Павлов.

– Неделю. Может, две.

Павлов кивнул. Они стояли на берегу, двое мужчин в мятых кителях, и смотрели на реку, которая отделяла их от врага. Туман рассеивался, и на том берегу проступали контуры – деревья, кусты, что-то тёмное, похожее на технику. Немцы готовились. Времени было мало.

– Идёмте, – сказал Тимошенко. – Работы много.

Колонна пришла в полдень. Тимошенко стоял у штаба, когда услышал далёкий гул моторов, много моторов, и скрип колёс, и топот ног. Вышел на крыльцо, посмотрел. Они шли по дороге с запада серая лента, растянувшаяся на километры. Грузовики, подводы, пехота. Техника – то, что осталось: пушки на конной тяге, бронеавтомобили, редкие танки. И люди – тысячи людей, в пыльных гимнастёрках, с винтовками за плечами, с лицами, на которых была написана усталость.

Он спустился с крыльца, пошёл навстречу колонне. Адъютант молодой лейтенант, имени которого Тимошенко не помнил, – бежал следом.

– Товарищ нарком, вам нельзя…

– Можно.

Колонна остановилась. Командир – майор с перевязанной головой – спрыгнул с подножки грузовика, подбежал, вытянулся.

– Товарищ нарком обороны! Сводный батальон майора Демьянова прибыл в ваше распоряжение!

Демьянов. Тимошенко знал это имя. Батальон на Буге, первый день войны, танки, сожжённые из РПГ. Потом ещё на отходе, в арьергардных боях. Легенда, если легенды рождаются за две недели.

– Сколько вас?

– Двести восемьдесят три человека, товарищ нарком.

Меньше половины. Тимошенко посмотрел на людей, стоявших за спиной Демьянова. Грязные, измученные, в рваном обмундировании. Но оружие – чистое. Винтовки, автоматы, несколько карабинов, которые он узнал – СКС, новые, из первой партии. И гранатомёты три трубы РПГ.

– Карабины и РПГ – сколько осталось?

– Карабинов восемь, гранатомётов три из двадцати. Гранат одиннадцать.

– Работают?

Демьянов позволил себе улыбку – короткую, невесёлую.

– Работают, товарищ нарком. Восемнадцать танков на счету батальона. Подтверждённых. Ещё штук пять-шесть вероятных, но подтвердить некому было.

Восемнадцать танков. Батальон, который должен был погибнуть в первый день выжил, отступил, дрался, сжёг восемнадцать танков. Это было… Тимошенко не знал, как это назвать. Чудо? Нет, не чудо. Работа. Тяжёлая, кровавая работа, которую эти люди делали две недели без перерыва.

Он протянул руку. Демьянов пожал её крепко, коротко.

– Спасибо, майор. Вы и ваши люди сделали больше, чем можно было ожидать.

– Мы делали то, что должны, товарищ нарком.

– Именно поэтому спасибо.

Он отпустил руку, посмотрел на колонну.

– Отдых двое суток. Потом на позиции. Пополнение будет, но не скоро. Пока держитесь тем, что есть.

Демьянов козырнул. Колонна двинулась дальше к месту, которое им отвели, к отдыху, которого они заслужили. Тимошенко смотрел им вслед и думал о том, что война делает с людьми. Одних ломает. Других закаляет. Демьянов и его люди были из вторых.

– Товарищ нарком. – Адъютант, запыхавшийся. – Срочное донесение из Москвы. Товарищ Сталин на проводе.

Тимошенко развернулся, пошёл к штабу. Сталин на проводе это значит, что-то важное. Сталин не звонил по пустякам.

– Слушаю, Иосиф Виссарионович.

– Семён Константинович. Обстановка.

Голос Сталина был ровным, спокойным. Как всегда. Тимошенко за две недели не слышал в этом голосе ни паники, ни раздражения, ни страха. Только работа. Только вопросы и ответы. Только война.

– Минск оставлен вчера в двадцать три ноль-ноль. Армия отошла к Борисову. Потери за шестнадцать дней тридцать пять тысяч убитых, раненых и пропавших. Техника сорок процентов потеряно. Но армия боеспособна.

– Немецкие потери?

– По нашим оценкам около двухсот танков под Минском. Пехоты до тридцати тысяч.

Пауза. Короткая, значительная.

– Соотношение улучшается.

– Да, товарищ Сталин. Улучшается.

– Березина. Сколько её продержите?

– Неделю минимум. Две если будет подкрепление.

– Будет. Первые части прибудут через трое суток.

Тимошенко почувствовал, как что-то внутри него тугое, сжатое чуть ослабло.

– Понял, товарищ Сталин.

– Держите Березину. Изматывайте их.

– Понял.

– Хорошо. Держитесь.

Гудки. Тимошенко положил трубку, постоял секунду, глядя в стену. Сталин был прав. Время – главный ресурс. Время, за которое заводы производят оружие, резервы выдвигаются к фронту, страна перестраивается на военный лад. Время, которое он покупал кровью своих солдат.

Ночью он вышел на берег. Не спалось. Вторые сутки без сна, и тело давно перестало требовать отдыха. Просто существовало, функционировало, как машина. Голова болела – тупо, постоянно, где-то за глазами. Но это была привычная боль, фоновая, он научился её не замечать.

Березина лежала перед ним чёрная, блестящая в свете звёзд. На том берегу огни. Костры, фонари, фары машин. Немцы не скрывались. Зачем скрываться, когда ты сильнее? Но сильнее ли? Тимошенко смотрел на эти огни и думал. Двести километров за шестнадцать дней. В плане «Барбаросса» – он знал этот план, Сталин показывал, – предполагалось триста. Отставание сто километров. Минск должен был пасть на шестой день пал на шестнадцатый. Десять дней разницы. Десять дней, за которые ушли на восток тысячи эшелонов с оборудованием, с людьми, с детьми.

Дети. Он вспомнил донесение, которое читал вчера. Эвакуация из приграничной полосы – завершена до пятнадцатого июня. Сотни тысяч детей – в Саратове, в Куйбышеве, в Казани. В безопасности. Не под бомбами, не под оккупацией. Живые.

Сталин знал. Каким-то образом знал заранее. Знал, что война начнётся двадцать второго июня. Знал, что главный удар будет на Минск. Знал, что авиацию нужно рассредоточить, что детей нужно вывезти, что резервы нужно подтянуть. Откуда знал – Тимошенко не спрашивал. Не его дело. Его дело воевать.