Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 28 
Сентябрь

10 сентября.

Сталин стоял у окна кабинета и смотрел, как капли бегут по стеклу, каждая своим путём, и сливаются внизу в ручейки, и ручейки стекают на подоконник, и подоконник темнеет от воды. Москва за окном была серой, мокрой, с низким небом, которое опустилось на крыши, как крышка на кастрюлю. Первый осенний дождь, ровный, терпеливый, тот, что идёт часами и не собирается прекращаться.

Осень. Он произнёс это слово про себя, и впервые за три месяца не почувствовал тошноту. Не расслабленность – нет, война не кончилась, и та штука, которая сидела у него внутри с двадцать второго июня, никуда не делась. Но раньше он просыпался с ней каждое утро, как с камнем в животе, а сегодня проснулся и не сразу вспомнил.

Лето прошло, и немцы не взяли ни Москву, ни Ленинград, ни Киев. Дороги, по которым шли танковые колонны Гудериана и Гёпнера, через неделю превратятся в реки грязи, и танки встанут, и грузовики сядут по ось, и снабжение, растянутое на тысячу километров, захлебнётся.

Он отвернулся от окна. Но перед тем как сесть за стол, подошёл к карте. Не к той, где красные и синие линии обозначали фронт, к другой, висевшей на боковой стене, которую он повесил сам в июле и на которую посторонние не смотрели. Карта тыла. Урал, Сибирь, Поволжье. Железнодорожные линии, идущие на запад, – чёрные нитки, каждая из которых означала эшелоны.

С Урала шло то, чего в той истории не было бы ещё год. ППШ из Коврова – не штуками, а партиями, которые сортировщики на узловых станциях называли «ковровскими». Гранатомёты те самые, которые Королёв собирал в Софрино и которые жгли немецкие танки с первого дня войны. Грузовики «уральцы», неуклюжие, тряские, но свои, идущие с конвейера десятками в месяц, а к зиме пойдут сотнями. Не хватало, всегда не хватало, фронт поглощал всё и просил ещё. Но разница между «не хватает» и «нет совсем» – разница между трудной войной и катастрофой. В той истории осенью сорок первого промышленность ещё только разгружалась из вагонов на пустых площадках за Уралом. Люди ставили станки в грязь, под открытое небо, и работали на морозе, и это было подвигом, но подвигом от отчаяния. Здесь заводы работали. Дублирование производств, которое он запустил когда Ванников смотрел на него как на сумасшедшего, – дублирование работало. И то, что шло по этим чёрным ниткам на запад, было не тоненьким ручейком, а потоком. Недостаточным, но потоком.

Сталин постоял у карты ещё несколько секунд, потом сел за стол. На столе лежали три папки. Три доклада, пришедших утром, как приходят каждое утро, неотличимые друг от друга по формату и разные по содержанию, как три разных человека, рассказывающих об одной и той же войне.

Открыл первую. Ленинград. Доклад Жукова, от вчерашнего вечера. Сухой, точный, без лирики, как все доклады Жукова. Жуков писал так, как стрелял: короткими очередями, каждое слово в цель.

Красногвардейский рубеж стабилизирован. Рейнгардт предпринял два штурма, оба отбиты. Корабельная артиллерия работает как по графику – «Марат» и «Октябрьская революция» превратили подступы к Гатчине в зону, куда немецкие колонны заходят неохотно и откуда выходят не все. Две вологодские дивизии и танковая группа удерживают центральный участок.

Коридор у Шлиссельбурга. Узкий, простреливаемый, но живой. 198-я дивизия потеряла половину людей, но позиции удерживает. Немцы прекратили лезть в лоб, перешли к артобстрелу и блокированию огнём. Дорога работает ночами. Ладожская флотилия обеспечивает огневую поддержку и перевозку грузов.

Эвакуация завершена. Больше миллиона по железной дороге до падения Мги. Ещё – по Ладоге, баржами, в штормы, под бомбами. Сталин перечитал эту строку и задержался на ней, потому что ни один документ, ни один учебник, написанный после той войны, не содержал такой цифры.

В городе осталось много – гарнизон, рабочие оборонных предприятий, те, кто не успел или не захотел. Снабжение шло по двум нитям: грузовики через коридор ночами и баржи через Ладогу. Вместе – треть от потребного. Мало. Дефицит покрывается из запасов, которые он приказал заложить ещё весной, когда никто не понимал, зачем забивать ленинградские подвалы мукой и крупой, когда война ещё не началась. Теперь понимали.

Треть потребности. Это не сытость. Но голод и голодная смерть это разные вещи. Треть потребности плюс подвалы это не сто двадцать пять граммов. Это в три раза больше. Мало. Но достаточно, чтобы люди не падали на улицах. Не хоронили детей в мёрзлой земле.

Он закрыл папку. Положил ладонь на обложку. В той истории к этому дню кольцо уже замкнулось, и ленинградцы начали есть столярный клей, и в заводских столовых варили кожаные ремни, и счёт умершим шёл на сотни в день и рос. Здесь кольца не было. Коридор – да, узкий, простреливаемый, но коридор, не петля. Клей остался клеем, хлеб хлебом.

Смоленск.

Доклад Тимошенко. Длиннее, чем у Жукова, с подробностями, которые Жуков бы опустил, потому что считал их очевидными, а Тимошенко считал важными. Тимошенко всегда писал так, будто объяснял не Верховному, а самому себе, раскладывая картину по кусочкам, чтобы убедиться, что ничего не упустил.

Днепр не форсирован. Нойман с 18-й танковой так и стоял на плацдарме, который скорее напоминал большую воронку, чем плацдарм, – расширить его мешали доты Карбышева.

Южный фланг. Павлов удержал шоссе. 47-й корпус Лемельзена после тяжёлых потерь в танках перешёл к обороне. Б-4 молчали – снаряды кончились, новая партия в пути. Но зенитные ракеты Королёва сорвали два авианалёта за неделю, и Люфтваффе лишились машин. Немцы стали осторожнее, заходили с больших высот, точность бомбометания упала. Это было важно не само по себе – важно было то, что происходило в немецких штабах. Когда лётчики начинают выбирать высоту не по цели, а по страху, это уже не господство в воздухе.

Флёров. Батарея получила боеприпасы, провела два залпа по железнодорожным станциям в немецком тылу. После каждого залпа поле горящего железа на месте эшелонов с горючим и боеприпасами. Снабжение группы армий «Центр» не просто затруднено, оно трещит по швам.

Партизаны… Тайники, заложенные ещё до войны, работали – боеприпасы не кончались, взрывчатка была, и каждый мост, рухнувший в белорусской глуши, означал ещё один день без бензина для танков на Днепре. Немцы выделили целую охранную дивизию на борьбу с партизанами, но в лесах Белоруссии охранная дивизия теряла больше, чем находила.

Сталин читал доклад Тимошенко и видел не отдельные пункты, а целую картину. Каждый пункт по отдельности – мелочь, эпизод, строчка в сводке. Но вместе они складывались в нечто, чего не было ни в одном учебнике, ни в одной мемуарной книге, которые Волков читал в прошлой жизни. Немцы стояли на Днепре третий месяц. Не на Волге. Не у ворот Москвы. И не потому, что наступать не хотели, а потому, что не могли.

Последний абзац доклада. Тимошенко писал о дождях, и Сталин улыбнулся, потому что Тимошенко написал ровно то, что он сам думал, почти теми же словами.

Дороги размокают. Подвоз снабжения противнику затруднён. Танки ограничены в манёвре. Активность снижается. Две-три недели – и наступательные возможности группы армий «Центр» будут ограничены существенно.

Киев.

Доклад Кирпоноса. Короткий, тревожный, с тем надломом в интонации, который появляется, когда командующий фронтом знает, что дела плохи, но ещё не знает, насколько.

Клейст перешёл в наступление третьего сентября. 1-я танковая группа ударила южнее Киева, на Кременчуг. Прорыв неглубокий, Кирпонос маневрирует, контратакует. Но силы неравны, и Клейст наращивает давление.

Сталин читал и думал не о Клейсте. Думал о Гудериане. В той истории именно Гудериан решил судьбу Киева. Клейст бил с юга, в лоб, и один бы не справился. Но Гудериан развернул свою танковую группу на девяносто градусов, ушёл с московского направления на юг, прошёл от Смоленска до Лохвицы, обогнул весь Юго-Западный фронт с тыла и захлопнул ловушку. Самое крупное окружение в истории войн.

Здесь Гудериан стоял под Смоленском. Сталин пометил в блокноте: «Киев. Следить. Если Клейст прорвётся к Кременчугу – дать Кирпоносу приказ на отход. Армия дороже города.»

Армия дороже города. Фраза, которую тот, другой Сталин, из той истории, не произнёс бы никогда. Тот запретил отход, и армия осталась в котле. Этот, сержант Волков в теле вождя, знал цену котлов и знал, что города можно вернуть, а людей нельзя.

Он закрыл третью папку. Сложил все три стопкой, аккуратно, углы к углам. Встал, подошёл к окну. Дождь не прекращался. Москва внизу дышала паром, крыши блестели, и по Красной площади, мокрой, пустой, шёл одинокий человек с зонтом, торопясь куда-то, не глядя по сторонам.

Получилось? Он не мог ответить. Война шла, и впереди были месяцы, годы. Он помнил названия – Сталинград, Курск, Днепр, Берлин – но уже не верил в даты, потому что даты изменились, и карта войны, которую он носил в памяти, расплывалась, как акварель под дождём.

Он отвернулся от окна. Подошёл к фронтовой карте. Но смотрел не на линию соприкосновения. Смотрел восточнее. Там формировались дивизии, которых немцы ещё не видели. Танковые бригады на тридцатьчетвёрках, артиллерийские полки, тяжёлые, те, которые решают судьбу наступления. Всё это копилось, как вода за плотиной, тихо, невидимо, и плотину он пока держал закрытой, потому что рано.

Сел за стол. Взял телефонную трубку.

– Шапошникова.

Щелчки. Гудки. Голос Бориса Михайловича, усталый, с той одышкой, которая появилась в августе и не проходила:

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Борис Михайлович. Зимний план. Начинайте разработку.

Пауза. Короткая, но Сталин услышал, как Шапошников перестал дышать.

– Контрнаступление, – сказал Сталин.

Ещё пауза. Потом, негромко:

– Где?

Вот это «где» стоило дорого. Потому что Шапошников не спросил «возможно ли» и не спросил «достаточно ли сил». Он спросил «где», и это означало, что он тоже видел плотину, и воду за ней, и понимал, что вопрос не в том, будет ли удар, а в том, куда его направить.

Глава 29 
Стенка

Рейнгардт ударил одиннадцатого сентября, на рассвете, как Жуков и ожидал. Ожидал, потому что на месте Рейнгардта сделал бы то же самое: прощупал рубеж, нашёл, где стало тоньше, и ударил туда. Центральный участок, Красное Село – Пушкин, десять километров по карте, но не десять по земле. Местность здесь была изрезана водой: Дудергофское озеро, Безымянное, цепочка прудов и болотец, речка Ижора с заболоченной поймой. Между озёрами – проходы, три штуки, шириной от восьмисот метров до полутора километров. Всё остальное – топь, камыш, жидкая грязь, в которой танк сядет за минуту. Танки могли пройти только по проходам, и Жуков это знал, потому что в первый же день, когда объезжал рубеж, заехал в пойму Ижоры и сел по ступицы. Его вытаскивали трактором. Больше в пойму не совался, но пометил на карте: «непроходимо».

Три прохода – три горла бутылки. Жуков выбрал этот участок для ослабления, когда отдавал 198-ю под Шлиссельбург, и выбрал не только потому, что здесь доставал «Марат», а потому, что местность сама по себе была крепостью. Озёра и болота заменяли дивизию. Роте на километр в чистом поле не выстоять, но роте на восьмистах метрах прохода, с водой на обоих флангах – можно. И против этой роты шла танковая дивизия, которая могла пройти только по трём дорогам.

Жуков сделал ещё одну вещь, о которой Рейнгардт не узнает до самого боя. За неделю до штурма два траншейных экскаватора работали по ночам южнее Дудергофского озера, прокапывая канаву от берега к просёлку, который вёл к шоссе. Канава шла с уклоном, и вода из озера текла по ней сама, медленно, упрямо, затапливая низину, превращая сухую полосу в болото. Левый проход, самый широкий, полтора километра, сузился до девятисот метров. Рейнгардт, глядя на карту, видел полтора километра. Жуков, глядя в стереотрубу, видел девятьсот. Шесть ночей работы и озеро, которое никто не додумался использовать как оружие.

Артподготовка началась в четыре двадцать. Жуков стоял на КП фронта, в подвале Смольного, и слушал по проводу доклады командиров участков. Центральный сектор: огонь по первой и второй траншеям, 105-миллиметровые и 150-миллиметровые, плотность высокая. Южнее: демонстративный огонь, редкий, отвлекающий. Севернее, у залива: тишина.

Значит, центр. Только центр. Рейнгардт не стал распылять силы, собрал кулак и бьёт в одну точку. Грамотно. Жуков оценил бы это, если бы точка была чужой.

– Данные по колоннам? – спросил он начальника разведки.

– Аэрофотосъёмка утренняя невозможна, облачность. Наземные наблюдатели докладывают: движение по дороге Гатчина – Красное Село, колонна бронетехники, до сорока единиц. За ней пехота на грузовиках.

Сорок танков. На лужском рубеже у Рейнгардта было тридцать, и этого хватило для прорыва в три километра. Здесь сорок. Но здесь есть «Марат». И «Октябрьская революция».

Жуков поднял трубку прямой связи с флотом.

– Трибуц.

– Слушаю, товарищ генерал армии.

– Колонна на шоссе Гатчина – Красное Село. Квадрат шестнадцать-четыре. До сорока танков, пехота. Дистанция от рубежа двенадцать километров. Подпустите до восьми и накройте. «Марат» по голове, «Октябрьская» по хвосту. Потом оба по середине.

– Принял. Две минуты от команды до залпа.

– Жду вашего доклада.

Положил трубку. Посмотрел на часы. Артподготовка идёт семнадцать минут. Если немцы действуют по шаблону, закончат через двадцать – двадцать пять минут. Потом танки. У него есть полчаса, чтобы разложить огонь по полочкам.

Повернулся к начальнику артиллерии фронта.

– Гаубичный полк. Заградительный огонь по рубежу «В», четыреста метров перед первой траншеей. Начать по моей команде, одновременно с атакой. Расход – половина боекомплекта, не больше. Остальное на вторую волну.

– Есть.

– Танковая группа?

– На исходных, в лесу у Пулково. КВ и тридцатьчетвёрки. Замаскированы, моторы прогреты.

– Не трогать. Ждать моей команды. Никакой самодеятельности от командира группы. Если дёрнется без приказа – снять.

Снять. Не расстрелять, не угрожать, а снять. Заменить кем-то, кто понимает, что танковый кулак бьёт один раз, и этот раз выбирает не командир группы, а он, Жуков. На Луге это сработало, потому что танки ждали. Здесь они тоже будут ждать.

Артподготовка смолкла через двадцать пять минут. Жуков отметил: короче, чем на Луге. Рейнгардт экономил снаряды или торопился. И то, и другое означало, что немцы пойдут сразу, без паузы.

Пошли.

Доклад с центрального участка пришёл через три минуты. Голос командира 268-й дивизии, полковника Борщёва, ровный, с той механической чёткостью, которая появляется, когда человек читает по карте, а не по памяти:

– Танки противника перешли в атаку по центральному проходу, между Дудергофским озером и поймой Ижоры. Фронт атаки – тысяча двести метров, больше не развернуться: справа озеро, слева болото. Определены «тройки», «четвёрки», штурмовые орудия. До тридцати единиц, но идут плотно, колонной по четыре, потому что проход узкий. За ними пехота, не менее полка. Дистанция до переднего края тысяча двести метров, сближаются.

Тридцать танков в проходе шириной тысяча двести метров. Плотность – двадцать пять машин на километр. На открытом поле это рассредоточение, которое трудно накрыть. В узком проходе между озером и болотом это толпа, которую трудно не накрыть. Жуков посмотрел на карту и подумал, что Рейнгардт совершает ошибку, но ошибку вынужденную: обойти озёра он не может, через болото не пройдёт, а левый проход, который на его карте значился проходимым, залит водой по колено. Остаётся центральный. Значит, ещё десять в резерве, за лесом, для развития прорыва. Как на Луге. Рейнгардт не стал менять схему. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что Жуков знал, чего ждать. Плохо, потому что Рейнгардт не дурак, и если он повторяет схему, значит, добавил что-то новое.

– Наблюдатели на правом фланге докладывают: 88-миллиметровые зенитки, четыре орудия, выкатываются на позиции за пехотой. Дистанция полтора километра от переднего края.

Вот оно. Новое. На Луге зенитки появились в середине боя, когда КВ уже вышли на фланг. Здесь Рейнгардт вывел их сразу, заранее, в первой же волне. Он ждал танковой контратаки. Он к ней готовился.

Жуков подошёл к карте. Большая, на всю стену, с квадратами, с нанесёнными позициями, с красными и синими стрелками, которые ординарец обновлял каждый час. Нашёл участок атаки – центральный проход, зажатый между Дудергофским озером и болотом. Провёл пальцем от переднего края вглубь. За первой траншеей – вторая, в полутора километрах. За второй – артиллерийские позиции. За артиллерией – танковая группа в лесу, в четырёх километрах от передовой.

Маршрут, который он планировал для танковой группы, шёл через просеку южнее Пулково, выход на фланг атаки с востока. Тот же приём, что на Луге: ударить в бок, пока немцы вязнут в обороне. Но теперь на этом маршруте стояли четыре 88-миллиметровых зенитки. КВ выйдут из леса и попадут под огонь с полутора километров. На этой дистанции 88-миллиметровый пробивает лобовую броню КВ-1. Каждый КВ – пятеро людей и сто миллиметров брони, которые не заменить ничем. Терять их на подходе, не успев дать ни одного выстрела, – расточительство, которого Жуков себе позволить не мог.

Он стоял у карты и считал. Не секунды – варианты. Вариант первый: отправить танковую группу по тому же маршруту, принять потери от зениток, рассчитывать на то, что оставшиеся КВ довершат разгром. Арифметика сходится, но с кровью. Вариант второй: подавить зенитки гаубицами до выхода танков. Возможно, но зенитки подвижны – к моменту залпа они могут сменить позицию. Вариант третий…

Вариант третий. Жуков посмотрел на карту левее, севернее участка атаки. Там, между Безымянным озером и руслом Дудергофки, в низине, лежал овраг. Его промыла талая вода, каждую весну ручей расширял русло, и за десятки лет овраг стал глубоким, с глинистыми стенками и плоским дном. Летом по нему бежал ручей, осенью ручей разливался, но в сентябре ещё не разлился – воды по щиколотку, грунт держит. Жуков знал это, потому что проехал по нему на «эмке» четыре дня назад, когда объезжал рубеж, и «эмка» застряла, и его вытаскивал трактор, и Жуков, стоя по колено в глине, смотрел на стенки оврага и думал: танк здесь пройдёт. Не быстро, не красиво, но пройдёт. КВ-1 – три метра двадцать в ширину. Овраг – четыре с половиной. Достаточно.

Овраг выходил к шоссе в двух километрах западнее немецких зениток. С фланга, с той стороны, откуда Рейнгардт не ждал, потому что овраг на немецких картах был помечен как непроходимый. Как лес на Луге. Немцы и их карты.

– Связь с командиром танковой группы.

– На проводе, товарищ генерал армии.

Жуков взял трубку.

– Подполковник. Смена маршрута. Просеку южнее Пулково отставить. Новый маршрут: через овраг у отметки девяносто шесть, выход к шоссе западнее Большого Виттолово. Карту квадрата я вам отправлю с нарочным, но ориентир простой: от вашей опушки на северо-запад, два километра до входа в овраг, по оврагу три километра, выход на шоссе. КВ первыми, Т-34 за ними. Выход по моей команде, не раньше.

– Товарищ генерал армии, овраг не разведан для бронетехники. Если застрянем…

– Я его разведал. Ширина четыре с половиной метра, грунт глинистый, плотный. КВ пройдёт. Не торопитесь, идите на первой передаче. Главное – не высовываться из оврага до моей команды.

Пауза. Подполковник переваривал. Водить танки через овраги по личной разведке командующего фронтом – это было не в уставе. Но Жуков и сам был не по уставу.

– Понял, товарищ генерал армии. Выполняю.

Положил трубку. Повернулся к карте. Теперь – флот.

Корректировщик на высотке у залива, тот самый моряк, которому Жуков объяснял, как запечатывать колонну, доложил по рации:

– Колонна на шоссе. Квадрат шестнадцать-четыре. Голова колонны прошла отметку десять, хвост у Гатчины. Растянулась на четыре километра. Танки впереди, грузовики с пехотой сзади. Обойти шоссе не могут – слева от дороги Кавелахтинское болото, справа пруды. Только по полотну.

Четыре километра колонны на единственном шоссе, зажатой между болотом и прудами. Дистанция до берега – «Марат» и «Октябрьская» доставали.

– Трибуц. Огонь.

Оба линкора дали залп почти одновременно – «Марат» на секунду раньше. Жуков не видел и не слышал залпа – Кронштадт был далеко, – но услышал результат: доклад корректировщика, пришедший через полторы минуты.

– Накрытие. Голова колонны. «Марат» – четыре попадания в район шоссе, два прямых. Два грузовика уничтожены. Танки пытаются сойти с дороги, но слева болото – головная «тройка» съехала в кювет, села по катки, экипаж бросил.

– Хвост. «Октябрьская» – три попадания. Грузовик с боеприпасами, детонация. Движение остановлено.

Второй залп. Оба по середине.

– Накрытие. Центр колонны. Воронки на шоссе, проезд перекрыт. Наблюдаю пожары, не менее восьми единиц техники горят.

Два линкора работали по шоссе, как по полигону. Корректировщик на высотке едва успевал давать данные, и каждый залп – а их было шесть за первые десять минут – оставлял на дороге горящее железо, воронки и тела. Колонна, которая двадцать минут назад была козырем Рейнгардта, перестала существовать как единое целое. Голова – тридцать танков – проскочила. Всё остальное – подкрепления, снабжение, вторые эшелоны – осталось на дороге, между воронками, в которые помещался грузовик.

Жуков кивнул. Работает. Как на Луге, когда транспортёры отсекли вторые эшелоны. Только здесь не транспортёры, а два линкора, и эффект другой: колонна не просто разорвана – она уничтожена. Рейнгардт сегодня не получит ни подкреплений, ни боеприпасов, ни горючего. Тридцать танков, которые проскочили, – всё, что у него есть.

Но тридцать танков – это тридцать танков. Они проскочили зону обстрела и свернули с шоссе в центральный проход, между озером и болотом, – единственный путь к рубежу. Линкоры били по дороге, по тылам, по тому, что ещё не успело проскочить. Танки, которые вошли в проход, были уже не флотской целью. Они были целью пехоты, артиллерии и – когда придёт время – танковой группы в овраге.

К шести утра немецкие танки вышли на рубеж атаки. Тридцать машин втиснулись в проход между озером и болотом, развернулись насколько позволяла теснота – не в линию, а в три эшелона, по десять, – и пошли на траншеи 268-й дивизии. Борщёв встретил их по схеме, которую Жуков утвердил неделю назад: противотанковые орудия с фланга, на прямой наводке, огонь с восьмисот метров. Минные поля перед передним краем, три полосы. Пехота в траншеях, с гранатами и бутылками.

Первая «тройка» подорвалась на мине. Вторая получила снаряд из ЗиС-3 в борт и загорелась. Третья прошла дальше, но застряла во рву и получила гранату в моторное отделение от пехотинца, который подполз по ходу сообщения. Немецкая пехота за танками залегла под пулемётным огнём, поднялась, снова залегла.

Жуков слушал доклады и не вмешивался. Борщёв справлялся. Не блестяще, не красиво – грязно, с потерями, с криком в телефонных трубках, – но справлялся. Первая волна вязла в обороне. Минные поля, рвы, фланговый огонь. Немцы теряли машину за машиной и продвигались, но медленно, по сто метров в час.

К восьми утра немцы потеряли восемь танков и прошли шестьсот метров. Первая траншея была оставлена, пехота отошла во вторую. Немецкие «четвёрки» стояли на гребне перед второй траншеей и стреляли по окопам осколочными. Пехота накапливалась за танками для следующего броска.

88-миллиметровые зенитки, те четыре, которые Жуков заметил в начале боя, выдвинулись ближе. Встали в восьмистах метрах за танковой линией, развернулись. Их стволы смотрели не вперёд, на траншеи, а вправо, на восток. На ту просеку, через которую, по расчёту Рейнгардта, должны были выйти русские танки.

Рейнгардт ждал контратаки. Рейнгардт приготовил ловушку. Четыре ствола, каждый из которых пробивал КВ в лоб с полутора километров. Если бы танковая группа пошла по просеке, первые КВ попали бы под огонь ещё на выходе из леса. Открытое пространство, прямая линия стрельбы – как в тире. Контратака захлебнулась бы, и Рейнгардт прорвал бы рубеж к полудню.

Но танковая группа не пошла по просеке. Она шла по оврагу, в двух километрах западнее, невидимая, неслышимая за грохотом боя. КВ и тридцатьчетвёрки ползли по глинистому дну, первая передача, три километра в час. Стенки оврага скрывали их от наблюдения, кустарник на краях закрывал от воздушной разведки. Подполковник, командир группы, шёл в головном КВ и матерился сквозь зубы, потому что глина налипала на гусеницы и машину водило из стороны в сторону, но КВ шёл. Три метра двадцать в ширину, овраг четыре с половиной. Прошёл. Как на Луге, где лес был три с половиной метра, а КВ – три двадцать. Тот же зазор. Та же разница между «невозможно» и «возможно, если проверить лично».

К девяти тридцати танковая группа достигла выхода из оврага. Перед ними лежало шоссе, а за шоссе, в полутора километрах, – левый фланг немецкой атакующей группировки. Танки, развёрнутые фронтом на север, к траншеям 268-й. Борта подставлены. Зенитки – в восьмистах метрах правее, стволы направлены на восток, на просеку, откуда ждали.

Жуков поднял трубку.

– Танковая группа. Выход. Атака с ходу, направление – юго-восток, по левому флангу атакующей группировки противника. КВ в первой линии. Т-34 эшелоном правее, перекрёстный огонь. По зениткам – не увлекаться, их подавит артиллерия. Ваша цель – танки.

– Понял. Выходим.

– Начальник артиллерии. Гаубичный полк. Три залпа по квадрату восемнадцать-два, позиции зенитных орудий противника. Немедленно.

– Есть.

Гаубицы ударили первыми. МЛ-20, по квадрату, где стояли зенитки. Жуков не знал, попали ли, – важно было не попадание, а то, что расчёты зениток прижмутся к земле, перестанут наблюдать, потеряют секунды. Секунды, за которые КВ выйдут из оврага и развернутся.

Первый КВ поднялся из оврага в девять тридцать четыре. Тяжёлая машина, облепленная глиной по башню, вылезла на ровное, как медведь из берлоги, и сразу повернула башню вправо. Второй, третий, четвёртый – они выходили один за другим, разворачиваясь веером, и каждый нёс сто миллиметров лобовой брони, которые не пробивал ни один немецкий танк на поле боя.

Немецкие танкисты увидели КВ не сразу. Они были развёрнуты фронтом на север, к траншеям, башни смотрели в сторону пехотного боя. Первым заметил командир «четвёрки» на левом фланге – увидел движение слева, развернул бинокль и в первые секунды, вероятно, не поверил. КВ появились оттуда, откуда их не ждали. Не с востока, от просеки, где стояли зенитки. С запада, из оврага, которого на немецких картах не было. Или был, но помечен как непроходимый.

Головной КВ открыл огонь с шестисот метров. Бронебойный в борт «тройки». На шестистах метрах, в борт, под прямым углом – снаряд прошёл насквозь. «Тройка» вспыхнула, башню перекосило, из люков повалил дым. Второй КВ ударил по следующей, третий – по «четвёрке», которая пыталась развернуть башню.

Т-34 вышли правее, развернулись, ударили по другому краю немецкой линии. Десятки стволов по флангу немецкой группировки, которая не успела развернуться. Первые тридцать секунд – расстрел: немецкие танки стояли бортами, экипажи не ожидали, башни поворачивались медленно, а снаряды уже летели.

Зенитки. Жуков думал о них, считая секунды. Гаубицы отработали, но четыре ствола могли уцелеть. Если расчёты опомнятся, развернут орудия на запад – КВ окажутся под огнём с фланга.

Расчёты опомнились. Две зенитки из четырёх пережили гаубичный обстрел – осколки посекли прислугу, но стволы были целы, и оставшиеся номера, оглушённые, в крови, разворачивали орудия. Первая зенитка выстрелила. Снаряд прошёл мимо головного КВ, ударил в землю за ним. Вторая попала. КВ, шедший третьим, получил снаряд в лобовую плиту, под углом – рикошет, полоса содранной краски на броне, искры. Не пробил. Угол был слишком острый. Но следующий мог быть прямым.

– Гаубицы! Повторный по зениткам, три залпа!

МЛ-20 ударили снова. На этот раз ближе: корректировщик успел дать поправку, и снаряды легли рядом с зенитными позициями. Одну зенитку опрокинуло ударной волной, расчёт разбросало. Вторая замолчала – то ли убиты, то ли залегли.

Третья зенитка, которую Жуков считал уничтоженной при первом обстреле, ожила. Выстрел – и КВ, шедший пятым в линии, дёрнулся, встал. Из-под башни потянулся дым, тонкий, белый – не пожар, пробитие. 88-миллиметровый снаряд вошёл в стык башни и корпуса, там, где броня тоньше. Башня замерла, ствол задрался вверх. Люки открылись, экипаж полез наружу. Четверо. Пятый не вылез.

Второй выстрел той же зенитки. Следующий КВ – попадание в борт, в моторное отделение. Машина загорелась сразу, жарко, с чёрным дымом, и экипаж не успел – люки не открылись.

Третий КВ за три минуты. Снаряд в лоб, на этот раз прямой угол. Лобовая плита выдержала, но от удара заклинило башню. Танк продолжал двигаться, но стрелять не мог и стал стальной коробкой без зубов.

Три КВ. За три минуты. Одна зенитка. Жуков сжал карандаш так, что грифель хрустнул.

– Гаубицы! Последняя зенитка, все стволы!

Гаубичный полк ударил по одной точке. Снаряды легли в квадрате пятьдесят на пятьдесят метров. Зенитка исчезла. Не замолчала – исчезла. Воронки на месте позиции слились в одну яму, на дне которой не было ничего, что можно было опознать как орудие.

Танковый бой продолжался. Без зениток немецкие «тройки» и «четвёрки» оказались один на один с КВ и Т-34, и расклад был тот же, что на Луге: снаряды «троек» отскакивали от лобовой брони КВ, оставляя вмятины. «Четвёрки» с короткоствольными пушками пробивали только в борт, с близкой дистанции, а КВ бортов не подставляли. Тридцатьчетвёрки, быстрые, маневренные, прошли вдоль западного края прохода, расстреливая немецкие машины в борт одну за другой – в тесноте коридора между озером и болотом немцы не могли ни развернуться, ни рассредоточиться, и каждый снаряд находил цель.

К одиннадцати часам бой закончился.

На полосе прохода между первой и второй траншеями 268-й дивизии, на шоссе, на опушке леса горели и дымили двадцать три немецких танка. Ещё четыре были брошены экипажами: у одного заклинило башню, у другого перебило гусеницу, два просто встали. Пехота, оставшаяся без танков, откатилась за гребень. Линкоры продолжали бить по шоссе, не давая подойти подкреплениям.

Вторая траншея устояла.

Жуков посмотрел на карту и принял решение, которого от него не ждали.

Тридцатьчетвёрки – те, что уцелели, – ещё стояли на поле, моторы работали, башни дымились от стрельбы. Немецкие танки горели или стояли брошенные. Пехота отходила. За гребнем, в двух-трёх километрах – артиллерийские позиции, с которых Рейнгардт вёл огонь утром, и те самые зенитные позиции, от которых остались воронки. За позициями – шоссе, перепаханное линкорами.