Текст книги "Огонь с небес (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

– Товарищ Сталин. Контратака успешна. Кампфгруппа противника у Бобра разгромлена. Одиннадцать танков уничтожено, четыре захвачены. Дорога на Могилёв свободна.

Пауза. Потом голос Сталина, и в нём, впервые за всё время, Тимошенко расслышал что-то похожее на облегчение.

– Потери?

– Два КВ повреждены, один Т-34 сгорел. Двадцать семь человек в пехоте.

– Кто командовал?

– Полковник Жаров. И капитан Колобанов, тот самый, минский.

– Колобанов. – Повторил Сталин, и Тимошенко мог поклясться, что Сталин улыбается. – Опять Колобанов.

– Он в передовой группе подавил обе зенитки в первые тридцать секунд. Без этого потери были бы другими.

– Представьте его к ордену. И Жарова. И Флёрова, «Катюши» отработали?

– Отработали. Без них бой выглядел бы иначе.

– Хорошо. – Пауза. – Семён Константинович. Что у нас по Березине?

Тимошенко помолчал. Контратака выиграла время, но не изменила общий расклад. Немцы подтянут свежие силы, ударят снова. Крупки, Бельничи, другое направление. Они будут давить, пока не прорвутся. Вопрос не «прорвутся ли», а «когда».

– Четыре-пять дней, товарищ Сталин. Максимум неделя. Потом придётся отходить.

– Смоленск.

– Да. Смоленск.

– Планы готовы?

– Шапошников подготовил рубежи. Отход организованный, по графику, с арьергардами.

– Хорошо, – сказал Сталин. – Держитесь.

– Будем держаться, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Посмотрел на карту. Красные кружки на синем поле: Борисов, Студёнка, Бобр. Демьянов, Колобанов, Жаров, Флёров. Люди, которые делали невозможное каждый день, каждый час. Не потому что были героями, хотя были. А потому что другого выбора не оставалось.

Связной добрался до Демьянова только к трём часам дня. Молодой лейтенант на мотоцикле, мокрый от пота, в пыльном комбинезоне.

– Товарищ майор! От наркома обороны! Утром немцы прорвались у Крупок, шли на Бельничи! Наши контратаковали, прорыв ликвидирован!

Демьянов выслушал, кивнул. Посмотрел на северо-запад, туда, где утром гремело. Вот, значит, что это было. Бой за его спиной, о котором он ничего не знал. Бой, от которого зависело, останется ли его батальон на Березине или попадёт в котёл. И пока он стоял в окопе и отбивал десант на лодках, кто-то дрался за его жизнь в сорока километрах отсюда.

– Кто контратаковал? – спросил он.

– КВ-1, товарищ майор! Двенадцать штук! Немцев в пыль стёрли!

«В пыль стёрли.» Демьянов посмотрел на своих людей, сидевших в окопах, грязных, усталых, ждущих следующей атаки. Они не знали, как близко были к окружению. Не знали и не узнают, потому что это не их забота. Их забота немцы на том берегу. Он достал из нагрудного кармана фотографию Маши. Посмотрел, убрал обратно.

Глава 9 
По ту сторону

Генерал-майор Вальтер Нойман сидел в штабной палатке и ненавидел цифры. Не сами цифры, разумеется, цифры ни в чём не виноваты. Он ненавидел то, что они ему сообщали. Боевой состав 18-й танковой дивизии на 16 июля 1941 года. Танки: 87 из 149. Мотопехота: 4200 из 6100. Артиллерия: 28 стволов из 36. Автотранспорт: 340 машин из 520, и половина из этих 340 скоро встанет, потому что запчастей нет и не предвидится.

Кригер, начальник штаба, стоял рядом и ждал, пока Нойман дочитает. Кригер был человеком полезным: худой, в очках, педантичный до тошноты, он умел извлекать из хаоса войны точные цифры и подавать их без украшательств. Нойман это ценил. Украшательств ему хватало в телеграммах из Берлина.

– Снабжение, – сказал Нойман, не поднимая головы.

– Бензин на три дня боёв. Боеприпасы на два. Станция Орша уничтожена, мост южнее повреждён партизанами. Подвоз по железной дороге встал. Автоколоннами возим, но дороги забиты.

– Когда восстановят мост?

– Сапёры говорят, неделя. Но сапёры всегда врут в меньшую сторону, так что десять дней.

Нойман отложил сводку, потёр переносицу. Голова болела с утра, тупо, за глазами. Солнце пекло, в палатке было душно, пахло брезентом и потом.

– Автоколонны. Сколько дошло за последние сутки?

– Из четырёх вышедших из Минска – две. Одна попала в засаду под Бегомлем, партизаны сожгли три грузовика с боеприпасами, убили восьмерых. Вторая просто встала на дороге, забилась в пробку с пехотными колоннами, стоит до сих пор.

– Охранение?

– Взвод мотопехоты на каждую колонну. Как вы приказывали.

– Значит, взвода не хватает.

– Не хватает, герр генерал. Партизаны стреляют из леса и уходят. Догнать их невозможно, лес густой, дорог нет. Мы тратим людей на охрану тылов, которых нам не хватает на фронте.

Нойман промолчал. Партизаны появились с первого дня, и это тоже было неожиданностью. Не стихийные группы окруженцев, а организованные отряды, русские готовились. Не к победе. К войне, которая пойдёт вглубь их территории. К отступлению, которое они планировали как операцию, а не как катастрофу.

– Что по кампфгруппе Штайнера?

– Штайнер здесь. Ждёт.

– Зовите.

Штайнер вошёл. Вернее, протиснулся, потому что полог палатки был узкий, а Штайнер широкий. Рука перевязана, китель в пыли, лицо серое. Три дня назад Нойман отправлял его на Бельничи в уверенности, что прорыв состоится: двадцать танков, мотопехотный батальон, две зенитки. Достаточно, чтобы перерезать дорогу и создать русским проблему. Простая задача, в общем-то. Штайнер справлялся и с более сложными. Во Франции, правда, не здесь.

– Докладывайте, оберст.

Штайнер доложил. Коротко, по-военному, без эмоций, хотя Нойман видел, чего ему стоит этот ровный тон. Остановились на дозаправку у Бобра. Фланговое охранение выставили, но лес на востоке посчитали непроходимым для тяжёлой техники. В десять двадцать ракетный удар. Тот же тип, что по Орше, множественные реактивные снаряды, одновременно, по площади. Продолжительность обстрела не более минуты. Сразу после танковая атака с востока, из леса. КВ, шесть единиц. Зенитки смотрели на юг. Пока расчёты разворачивали стволы, обе были уничтожены. Танки «тройки», которые успели ответить, попадали в КВ многократно, без видимого эффекта. Через пять минут вторая группа ударила с юга. «Тридцатьчетвёрки» и ещё КВ. Штайнер приказал отходить, но дорога была забита горящей техникой.

– Итог: одиннадцать танков уничтожено, четыре брошены экипажами. Батальон потерял свыше двухсот человек. Артиллерия потеряна полностью.

– За сколько?

– Час с небольшим. Может, полтора.

Нойман помолчал. Потом задал вопрос, который его занимал больше остальных:

– Лес на востоке. Вы сказали, непроходимый для тяжёлой техники. КВ весит сорок семь тонн. Как он прошёл?

Штайнер качнул головой.

– Просёлочная дорога. Мы её не проверили. На карте она есть, но обозначена как тропа, непригодная для транспорта. Видимо, русские её укрепили. Или КВ прошёл и так, у него гусеницы широкие, удельное давление на грунт ниже, чем у «тройки».

– То есть они спланировали фланговый удар, подвели тяжёлые танки через лес и скоординировали его с ракетным обстрелом и атакой с другого направления.

– Да, герр генерал.

– Кто командовал? У русских, имею в виду.

– Пленные не знают.

– Хорошо, оберст. Идите, отдыхайте, пополнение будет, когда будет.

– Когда будет, – повторил Штайнер без выражения. Встал, откозырял, вышел.

Нойман остался с Кригером и с раздражением, которое не отпускало уже несколько дней. Злое, холодное раздражение от того, что всё шло не так, как обещали. Обещали, что советская армия развалится. Обещали, что командование некомпетентно. Обещали, что техника устаревшая, моральный дух низкий. Абвер обещал, Генеральный штаб обещал. На этих обещаниях строился план «Барбаросса», и план этот, по мнению Ноймана, теперь стоил примерно столько же, сколько бумага, на которой он был напечатан.

– Кригер, что мы знаем о новом русском оружии? Всё, что есть. Из боевых донесений, а не из газет присланных из Берлина. Там кроме победных речей ничего нет.

Кригер сел напротив, раскрыл блокнот. Он собирал эти данные по собственной инициативе, потому что штаб группы армий не собирал.

– Реактивные установки залпового огня. Применены дважды: Орша и Бобр. Носитель – предположительно грузовик с направляющими. Снарядов в залпе до ста. Дальность не менее пяти километров. После стрельбы уходят, ни разу не обнаружены на позициях.

– Дальше.

– Ручные противотанковые гранатомёты. «Труба», кумулятивная граната. Пятьдесят метров, пробивает до шестидесяти миллиметров. «Тройку» берёт в борт. Немного, штук двадцать-тридцать на весь фронт, но где появляются, потери танков растут.

– Пятьдесят метров, – сказал Нойман. – Почти в упор. Дальше.

– Полуавтоматический карабин. Десять выстрелов без перезарядки, скорострельность втрое выше стандартной русской винтовки. Тоже редкий, но там, где есть, наши несут потери. Снайпер на Березине, который вчера положил семерых, стреляет, видимо, из такого. Контрснайперская группа не может его найти.

Нойман побарабанил карандашом по столу. Несколько видов оружия, о которых Абвер не предупреждал. Плюс КВ и Т-34, которые, положим, были известны, но никто не удосужился объяснить, что их нечем пробить, кроме зениток. А зенитки громоздкие, медленные и, как показал Штайнер, уязвимые, если русские добираются до них первыми.

– У Рихтера что-нибудь есть по этому поводу?

– Разведотдел корпуса запрашивал Абвер трижды. Ответ один: данные проверяются. Что означает «мы не знаем и не хотим признавать, что не знаем».

– Кригер, вы циник.

– Я реалист, герр генерал. Абвер прислал нам перед войной справку, в которой утверждалось, что русские ВВС будут уничтожены в первые сорок восемь часов. Сегодня двадцать пятый день, и русские истребители по-прежнему летают.

– Я помню справку.

– Там же говорилось, что КВ – экспериментальная машина, выпущенная в количестве нескольких штук. Штайнер вчера встретил их шесть в одном бою. Я полагаю, что наши оценки численности КВ занижены в несколько раз.

Нойман не стал это комментировать. Кригер был прав и обсуждать очевидное не имело практического смысла. Имело смысл готовить форсирование, потому что приказ есть приказ, и Гот не будет ждать, пока Абвер разберётся со своими справками.

– Ещё одно. – Кригер протянул бланк. – Из штаба корпуса.

Нойман прочитал.

«Фюрер требует ускорить продвижение. Смоленск должен быть взят не позднее 25 июля. Форсирование Березины начать немедленно. Промедление недопустимо. Гот.»

Девять дней. Сто сорок километров за рекой, за окопавшейся русской армией.

– Кригер. Готовьте приказ на форсирование. Послезавтра, рассвет. Два участка, артподготовка час, сапёры, понтоны. Зенитки на прямую наводку.

– Зениток три, герр генерал.

– Знаю, что три.

– А если у них на том берегу КВ?

– Тогда мы потеряем ещё танки. И будем терять дальше. Пока не дойдём или пока кто-нибудь из нас не закончится. Приказ есть приказ.

Кригер кивнул и вышел. Нойман посидел минуту, потом встал и тоже вышел. Ему нужно было проехать по позициям, посмотреть своими глазами. Карта показывала одно, сводки говорили другое, а правда обычно лежала где-то между, и увидеть её можно было только лично.

«Кюбельваген» ждал у палатки, за рулём ефрейтор Ланге, немолодой, молчаливый, из запасников, призванный в мае. Ланге водил хорошо и не задавал вопросов, что делало его идеальным водителем для генерала, не любившего разговоров в машине.

Дорога к передовым позициям шла через лес, петляла, ныряла в овраги. Грунтовка, разбитая гусеницами и колёсами до состояния каши, хотя дождя не было неделю. Просто слишком много техники прошло по ней за двадцать пять дней, и дорога не выдержала. Нойман трясся на заднем сиденье и думал о русских дорогах. Точнее, об их отсутствии. В плане «Барбаросса» предполагалось, что вермахт будет наступать по шоссейным дорогам, которые обозначены на картах. На картах дороги были. На местности чаще всего обнаруживалось вот это: полоса утоптанной земли между деревьями, с колеёй по колено и лужами в каждой низине.

Они проехали мимо полевой мастерской. Четыре «тройки» стояли с открытыми моторными отсеками, механики ковырялись внутри. Одна машина без башни, снятой для ремонта погона. Нойман остановился, вылез.

– Кто старший?

Гауптфельдфебель Зоммер, немолодой, в промасленном комбинезоне, вытирая руки ветошью, доложил. Из четырёх машин одна будет готова завтра, две через три дня, четвёртая только если пришлют коробку передач, а коробку передач не пришлют, потому что на складе в Минске их нет.

– Почему нет?

– Потому что эшелон с запчастями стоит где-то между Варшавой и Минском, герр генерал. Третью неделю стоит. Пути перегружены.

– А из подбитых машин?

– Снимаю всё, что можно. Но если танк горел, там снимать нечего.

Нойман кивнул, поехал дальше. Позиции 52-го мотопехотного полка тянулись вдоль берега, в полукилометре от воды. Окопы неглубокие, скорее канавы, потому что грунт здесь был каменистый и лопата входила плохо. Солдаты сидели в них, серые от пыли, с красными от недосыпа глазами. Командир полка, оберстлейтенант Хартман, встретил Ноймана у блиндажа наблюдательного пункта.

Хартман провёл его к наблюдательному пункту на бугре, откуда открывался вид на реку. Широкая, двести метров, с быстрым течением. На этом берегу кусты, ивы, песчаная отмель. На том берегу окопы, ходы сообщения, что-то похожее на ДЗОТы, прикрытые земляными валами. Позиции выглядели серьёзно. Не наспех вырытые ячейки, а полноценная линия обороны с огневыми точками и запасными позициями.

– Вчерашняя попытка переправы, – сказал Нойман. – Подробности.

Хартман достал карту, ткнул пальцем.

– Здесь, пятьсот метров южнее. Сапёрная рота начала наводить понтон в пять утра, ещё по темноте. Поставили три секции, дошли до середины реки. В пять тридцать рассвело, и с того берега открыли огонь. Пулемёты, миномёты, и снайпер.

– Снайпер?

– Один. Стреляет быстро, точно, из какого-то нового оружия. Полуавтоматического. Четыре выстрела за десять секунд, четыре попадания. Двое убиты, двое ранены. Сапёры бросили понтон и отошли. Мы пытались подавить его миномётом, накрыли участок берега, но он, видимо, ушёл. Через час начал стрелять снова, с другой позиции, на сто метров левее.

– Один человек остановил переправу.

– По сути, да. Пулемёты мы подавим, миномёты тоже. Но пока этот снайпер сидит на том берегу, сапёры отказываются работать. Не трусость,нет они просто не успевают. Выходят, начинают ставить секцию, и через минуту двое лежат. Потери сапёрного батальона за вчера – двадцать три убитых, сорок один раненый.

Нойман поднял бинокль. Посмотрел на восточный берег. Тихо. Ничего не движется, ничего не блестит. Позиции пустые, будто никого нет. Но он знал, что они там. Ждут.

Снайпер. Один стрелок с хорошей винтовкой, который за день вывел из строя шестьдесят четыре человека, считая убитых и раненых, и парализовал переправу. Во Франции такого не было. Французы сдавались подразделениями, ротами, батальонами. Здесь один человек в окопе удерживал двести метров реки. Нойман не знал, злость это вызывает или уважение. Скорее и то, и другое.

– Контрснайперская группа?

– Два стрелка с оптическими прицелами. Не могут засечь. Он меняет позицию после каждых двух-трёх выстрелов. Маскируется идеально. Обер-лейтенант Фишер, командир группы, говорит, что такого уровня подготовки не видел.

– Хартман. Когда начнём форсирование, ваш полк идёт первым. Снайпера подавить миномётным огнём, не одним миномётом, а всей батареей, квадрат за квадратом.

– Квадрат за квадратом – это расход боеприпасов, герр генерал.

– Знаю. Но переправу он остановить не должен.

– А если он уйдёт и вернётся?

– Значит, сапёры будут работать быстрее.

Хартман не стал спорить. Нойман ещё раз посмотрел на реку, на тот берег, на тихие пустые окопы, за которыми прятались люди, умевшие воевать лучше, чем предполагалось, и вооружённые лучше, чем ожидалось.

Обратно ехали молча. Ланге вёл машину, объезжая колдобины. Нойман смотрел в окно и думал. Думал не о стратегии и не о судьбах рейха, а о конкретных, практических вещах. О том, что три зенитки это мало. Что бензина на три дня, а после форсирования ещё сто сорок километров по дорогам, которые не дороги а одно название. Что пехота устала, не критично, но заметно: реже бреются, медленнее встают, дольше копают. Что экипажи «троек» после столкновений с КВ стали осторожнее, а осторожность у танкиста легко превращается в нерешительность.

Во Франции он взял Седан за два дня. Танки прорвали оборону, пехота хлынула в прорыв, французы побежали, и дальше было просто преследование. Красивая, чистая, учебниковая операция. Здесь красоты не было. Была грязь, потери, неизвестное оружие и противник, который стоял в окопах и не уходил, пока не решал уйти сам. А когда уходил, то уходил в порядке, на подготовленные позиции, и всё начиналось сначала.

На подъезде к штабу Нойман увидел толпу у полевой кухни. Солдаты из ремонтной роты, тыловики, писари. Стояли полукругом, смотрели на что-то, лежащее на земле. Нойман приказал остановиться, вышел.

На расстеленной плащ-палатке лежала труба. Зелёная, металлическая, с деревянной рукояткой и примитивным прицелом. Рядом граната, похожая на увеличенную ружейную, с хвостовым оперением и утолщением на головной части. Кумулятивная. Нойман узнал: один из тех русских гранатомётов, о которых докладывал Кригер.

– Где взяли?

Лейтенант Бауэр, командир разведвзвода, молодой, худощавый, с перебинтованным лбом, вытянулся.

– Утром, герр генерал. Русский разведдозор на нашем берегу, трое. Двоих убили, третий ушёл. При одном из убитых был гранатомёт. И вот это. – Он показал на карабин, лежавший рядом.

Нойман присел, взял карабин. Лёгкий, удобный, с деревянным ложем и коротким магазином. Не похож на стандартную русскую винтовку, совсем не похож. Затвор другой, газоотвод сверху. Полуавтомат.

– Это тот, из которого снайпер стреляет?

– Похоже, герр генерал. Десять патронов в обойме, калибр 7,62 миллиметра, но гильза короче стандартной. Другой патрон, не русский стандарт. Единственное… Какой идиот отправил их на задание с новейшим оружием? Но спасибо ему за это, нам это только на руку.

Нойман повертел карабин в руках. Хорошая вещь. Грамотная, продуманная, удобная. Он поставил бы такой на вооружение собственной пехоты, не задумываясь. Положил карабин обратно на плащ-палатку.

– Упакуйте и отправьте в штаб корпуса. С подробным описанием. И гранатомёт тоже.

– Есть, герр генерал.

Глава 10 
Высота

Полигон Софрино встретил Королёва жарой и комарами. Два обстоятельства, к которым он за последние недели так и не привык, хотя приезжал сюда четвёртый раз. Жара стояла с начала июля, сухая, пыльная, от которой трескались губы и хотелось пить постоянно, даже когда пил минуту назад. Комары были софринской породы, злые, настырные, равнодушные к табачному дыму и к чину.

Машина остановилась у барака, в котором располагалась мастерская. Королёв вылез, размял ноги. Три часа от Москвы по дороге, которую танки за последние дни разбили до состояния стиральной доски. Спина болела, но спина у него болела всегда, ещё с тридцать восьмого.

– Сергей Павлович!

Глушко шёл навстречу от мастерской, в комбинезоне, перепачканном чем-то чёрным, вытирая руки ветошью. Валентин Петрович Глушко, двигателист, человек, с которым Королёв работал с начала тридцатых, потом разошёлся, потом оба попали под каток тридцать восьмого, потом оба вышли и снова работали вместе. Общая беда сближает, хотя характеры у них остались несовместимые. Но двигатель, который Глушко сделал для зенитной ракеты, работал, и это было важнее любых характеров.

– Готовы?

– Готовы. – Глушко вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив чёрную полосу. – Двигатели проверены, заряды взвешены, взрыватели выставлены. Двадцать четыре штуки на направляющих, как договаривались.

Они пошли к пусковой площадке. Площадка располагалась в полукилометре от барака, на пологом холме, с которого открывался вид на поле и дальше, на лес. Два грузовика ЗИС-6 стояли рядом, и на каждом была смонтирована рама с направляющими, двенадцать стволов, задранных вверх под углом семьдесят пять градусов. Похоже на «Катюшу», но «Катюша» стреляла по горизонту, а эти смотрели почти в зенит.

Ракеты. Двадцать четыре штуки, по двенадцать на каждой установке. Калибр 132 миллиметра, длина чуть больше метра, в хвосте пороховой двигатель, в голове осколочная боевая часть с дистанционным взрывателем. Простые, как гвоздь. Пороховой заряд толкает ракету вверх, дистанционная трубка подрывает боевую часть на заданной высоте, осколки разлетаются в радиусе пятидесяти метров. Всё. Примитивно, грубо, и именно поэтому осуществимо.

Королёв стоял рядом с установкой и смотрел на ракеты. Он думал о другом. О ракете «217», которую проектировал в тридцать пятом, управляемой, наводящейся по лучу прожектора. Красивый проект, элегантный, далеко опередивший время. Настолько далеко, что к сорок первому он по-прежнему оставался проектом. Фотоэлементы не давали нужной точности, система стабилизации весила больше самой ракеты, и двигатель, который требовался для управляемого полёта, был в три раза сложнее того, что мог предложить Глушко. Управляемая зенитная ракета была делом будущего. Лет десяти, если повезёт. Пятнадцати, если нет.

Война не могла ждать пятнадцать лет. Война не могла ждать и пятнадцати дней. Немецкие бомбардировщики шли на Москву, на Смоленск, на Ленинград. «Хейнкели» и «Юнкерсы» летели строем, по двадцать, по тридцать машин, и зенитная артиллерия сбивала из них двух-трёх, а остальные сбрасывали бомбы и уходили. Нужно было оружие, которое работает сейчас, а не через десять лет. Грубое, неточное, но способное создать в небе зону, через которую строй бомбардировщиков пройти не сможет.

Вот он и сделал такое оружие. «Катюша», повёрнутая в небо. Залп двадцати четырёх ракет по строю на высоте от двух до четырёх тысяч метров. Дистанционные взрыватели, выставленные на одну высоту, подрывают боевые части одновременно, и в воздухе возникает облако осколков, шириной метров двести, высотой метров сто. Пролететь через такое облако и остаться целым можно, но маловероятно.

– Мишень? – спросил Королёв.

– Аэростат на трёх тысячах. Привязной. Лебёдка на том конце поля.

Королёв посмотрел вверх. Аэростат болтался в небе, серебристый, похожий на раздувшуюся рыбу. Три тысячи метров, обычная высота горизонтального полёта немецких бомбардировщиков. На ночные налёты они ходили ниже, на полтора-два, но днём предпочитали три. Зенитные пушки на такой высоте работали плохо: снаряд летел долго, рассеяние большое, попасть в конкретный самолёт можно было разве что случайно. Ракеты не должны попадать в конкретный самолёт. Они должны накрыть пространство.

– Расчёты?

– Иванцов проверил трижды. – Глушко кивнул в сторону молодого инженера, сидевшего на ящике с блокнотом. – Время горения двигателя девять секунд, расчётная высота подъёма при текущем угле три тысячи двести. Дистанционный взрыватель выставлен на десять с половиной секунд.

– Разброс?

– По вертикали плюс-минус сто пятьдесят метров. По горизонтали плюс-минус семьдесят. Это если всё сработает штатно. Если не штатно, то чёрт его знает.

– Ободряюще, Валентин Петрович.

– Я реалист, Сергей Павлович. Мы испытываем ракету, которую проектировали три месяца.

Королёв не стал спорить. Глушко был прав. Даже неуправляемая ракета могла преподнести сюрприз: двигатель мог не запуститься, мог взорваться на старте, мог отработать не положенные девять секунд, а пять, и тогда ракета взорвётся на полутора тысячах метров вместо трёх. Дистанционный взрыватель мог не сработать, и ракета упадёт обратно на землю, со всей боевой частью. Могло случиться что угодно.

– Готовимся, – сказал Королёв. – Первый залп через двадцать минут.

Расчёты заняли позиции. Четыре человека на каждую установку, в касках, в брезентовых куртках. Обученные, натасканные за последнюю неделю. Среди них были двое из РПГ-шников, которые стреляли из гранатомётов на этом же полигоне два месяца назад, и Королёв помнил, как один из них, молодой, с круглым лицом, промахнулся первым выстрелом и попал вторым, и как Сталин стоял рядом и смотрел. Сейчас Сталина рядом не было, Сталин ждал звонка.

Иванцов, инженер по баллистике, подбежал с блокнотом.

– Сергей Павлович, ветер. Северо-западный, три метра в секунду. Аэростат сносит. Нужно поправить угол на два градуса.

– Поправьте. Всем в укрытие. Залп по моей команде.

Укрытие – бетонный бункер в ста метрах от установок, с узкой смотровой щелью. Королёв, Глушко, Иванцов и двое наблюдателей, один из наркомата вооружений, второй от военных. Наблюдатели были молчаливые, серьёзные, с блокнотами. Записывали всё. Королёв смотрел в щель. Две установки, двадцать четыре ракеты, направленные в небо. Аэростат на трёх тысячах, серебристая точка. Ветер, облака, солнце.

– Залп!

Звук. Он уже слышал залп «Катюши», когда работал над ней, но это было другое. «Катюша» ревела, выла, свистела. Эти ракеты рявкнули. Коротко, злобно, одновременно. Двадцать четыре ракеты ушли с направляющих за две секунды, каждая оставляя за собой хвост белого дыма и ослепительно яркий огонь двигателя. Они поднимались стремительно, по крутой дуге, и дымовые хвосты повисли в воздухе, как расчёска, проведённая по небу снизу вверх.

Три секунды. Пять. Семь. Ракеты уходили всё выше, и Королёв следил за ними, задрав голову, щуря глаза от солнца. Часть шла ровно, по расчётной траектории. Две или три вильнули, одна завертелась, потеряла стабилизацию, пошла вбок. Брак, дефект оперения, или порыв ветра на высоте.

Девять секунд. Двигатели отработали, огненные точки погасли. Ракеты шли по инерции, невидимые на фоне неба. Десять. Десять с половиной. Вспышки. Не одновременно, россыпью, на протяжении полутора секунд. Белые облачка разрывов, возникающие в голубом небе, одно за другим, россыпью: одно, два, пять, десять, пятнадцать. Хлопки долетели через несколько секунд, приглушённые расстоянием, слившиеся в неровную дробь.

Королёв считал. Двадцать четыре ракеты. Разрывов он насчитал девятнадцать. Значит, пять не сработали: та, что завертелась, плюс четыре с отказом взрывателя или двигателя. Двадцать процентов отказов. Много. Но девятнадцать сработали как нужно.

Он смотрел на аэростат. Серебристая точка висела в небе, и на первый взгляд ничего не изменилось. Потом он увидел: оболочка начала сморщиваться, складываться. Аэростат проседал, медленно, тяжело, теряя форму. Осколок пробил оболочку, газ уходил, и аэростат падал. Не быстро, но неуклонно.

– Попали, – сказал Глушко.

Иванцов уткнулся в бинокль, потом оторвался, начал быстро писать.

– Разрывы на высоте от двух тысяч восьмисот до трёх тысяч четырёхсот метров. Разброс по высоте шестьсот метров. По горизонтали, на глаз, от ста до ста пятидесяти метров.

– Шестьсот по высоте, – повторил Королёв. – Многовато. Расчёт был триста.

– Дистанционные трубки, – сказал Глушко. – Разброс горения. Порох неоднородный, партия к партии отличается. Чем точнее порох, тем точнее высота подрыва. Но тот порох, который нам дают, – говно.

– Валентин Петрович, здесь наблюдатели.

– Наблюдатели тоже знают, что порох говно.

– Ладно. Шестьсот метров. – Он посмотрел на наблюдателей. – При залпе двадцати четырёх ракет с разбросом шестьсот метров по высоте и сто пятьдесят по горизонтали мы создаём зону поражения примерно двести на двести на шестьсот метров. Строй бомбардировщиков, идущий через эту зону, получает девятнадцать разрывов осколочных боевых частей. Каждая боевая часть даёт около трёхсот осколков в радиусе пятидесяти метров. – Он помолчал, считая. – При условии, что строй из двадцати бомбардировщиков проходит через зону, математическое ожидание поражения – от трёх до пяти машин.

Наблюдатель из наркомата поднял голову от блокнота.

– Три-пять из двадцати?

– Это расчёт. На практике может быть больше или меньше. Зависит от плотности строя, от высоты, от ветра. Но даже если мы собьём два самолёта из двадцати – это лучше, чем зенитная батарея, которая в среднем сбивает один.

– Перезарядка?

– Десять-пятнадцать минут. Два расчёта, по четыре человека.

– И стоимость?

– Двадцать четыре ракеты стоят столько же, сколько два часа работы зенитной батареи. Дешевле, проще и не требует обученных наводчиков.

Наблюдатель записал.

– Второй залп? – спросил Глушко.

– Да. Перезаряжайте. И скажите Иванцову, пусть пересчитает трубки: увеличить время горения на полсекунды, попробуем поднять зону на двести метров.

Расчёты побежали к установкам. Перезарядка – работа тяжёлая, физическая: каждая ракета весит двенадцать килограммов, подавать их нужно снизу вверх, на направляющие, закреплять, проверять контакт электрозапала. Двадцать четыре штуки, двенадцать минут. Королёв стоял рядом и смотрел.

Он думал о немцах, которые тоже наверняка работали над зенитными ракетами. Сталин как-то обронил в разговоре, что у немцев есть проекты управляемых зенитных ракет, и что рано или поздно они доведут их до ума. Откуда Сталин это знал, Королёв не спрашивал. Привык не спрашивать. Но если немцы шли по пути управляемых ракет, наведения по радио или по проводам, точного попадания в конкретный самолёт, значит, они придут к результату через годы. Красиво, технологично, но не скоро. Он выбрал другой путь: не попасть в один самолёт, а накрыть площадь. Не скальпель, а топор. Грубый, но для сорок первого года единственный рабочий вариант. Но война когда-нибудь закончится. И тогда…

– Готовы, Сергей Павлович!

Он отогнал мысль. Не время.

– Залп!

Второй залп был лучше. Двадцать четыре ракеты, двадцать одна отработала штатно. Три отказа – одна не сошла с направляющей, заклинило, расчёт успел отбежать, двигатель прогорел на пусковой, повредил раму. Две не взорвались на высоте, ушли дальше, куда-то за лес. Искать потом. Но двадцать одна сработала, и облачка разрывов легли кучнее, на высоте от трёх тысяч до трёх тысяч четырёхсот. Четыреста метров разброса вместо шестисот. Лучше.

Второй аэростат, поднятый вместо первого, тоже получил повреждения. Королёв видел в бинокль дырки в оболочке, газ уходил, но медленнее, этот не упал, повис на полутора тысячах, сморщенный и кривой, как мяч, из которого выпустили половину воздуха.

Глушко подошёл,.

– Ну?

– Работает, – сказал Королёв. – Грубо, с отказами, с разбросом. Но работает.

– «Работает» – это не то слово, которое хочет услышать Сталин.

– Сталин хочет услышать, что мы можем сбивать бомбардировщики. И мы можем. Это не то, о чём я мечтал, но это то, что реально.

– А ту ракету, что на направляющей заклинило?

– Доработать крепление. Люфт в пазу, я видел. Токарная работа на день.

– Ракеты, которые не взорвались?

– Взрыватели. Партию проверить, отбраковать. Или перейти на другой тип трубки, Иванцов предлагал контактно-дистанционный, но там свои проблемы.