Текст книги "Дверь в лето (сборник)"

Автор книги: Роберт Энсон Хайнлайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Саттонам я свои игрушки не показывал. Не то, чтобы я чего-то боялся, просто не хотел разговоров и бесполезных советов, пока не закончу работу. В последнюю сентябрьскую субботу я собирался с ними в клуб и потому пахал до поздней ночи, нагоняя график. Будильник задребезжал слишком рано – я сам его так поставил, чтобы успеть побриться к приезду Саттонов. Бритва, будильник! Слава богу, что в 2001 году нет таких садистических предметов. Побрившись, я собрался с духом и пошел в угловую аптеку позвонить и объявить своим друзьям, что не смогу с ними поехать.

К телефону подошла Дженни.

– Дэнни, ты слишком много работаешь. Уикэнд на природе пойдет тебе только на пользу.

– Ничего не поделаешь, Дженни. Я должен работать. Простите меня.

Джон взял отводную трубку.

– Что за вздор ты несешь, Дэн?

– Мне нужно работать, Джон. Времени не хватает. Передавай всем в клубе привет.

Я поднялся к себе, сжег пару гренок, вулканизировал несколько яиц и сел за чертежи.

Часом позже ко мне постучали Саттоны.

Отдыхать мы так и не поехали. Зато я показал им обе машины, чертежник Дэн не особо впечатлил Дженни (оно и понятно, если женшина не инженер), но от Пита-Протея ее было не оторвать, дома у нее была пятая модель Горничной и она живо поняла, что Пит может много больше.

А вот Джон сразу оценил Чертежника Дэна. Перебирая клавиши (кое-какая практика у меня была) я, ловко изобразил свою подпись, неотличимую от настоящей. Он поднял брови.

– Слушай, парень, так ты всех чертежников оставишь без работы.

– Не оставлю. Нашей стране не хватает инженеров, вот эта штука и восполнит дефицит. Лет тридцать спустя такая машина будет у каждого инженера и архитектора. Без нее они просто загнутся, как современный механик – без электрического инструмента.

– Ты говоришь так, будто знаешь наверняка.

– Так оно и есть.

Он осмотрел Пита-Протея – я приказал тому навести порядок на рабочем столе – потом вернулся к Чертежнику Дэну.

– Знаешь, Дэнни… иногда мне кажется, что ты тогда сказал правду… помнишь, когда мы встретились впервые.

Я пожал плечами.

– Назови это предвидением… но я точно знаю. Уверен, так и будет. Разве важно – откуда?

– Пожалуй, нет. И что ты хочешь делать с этими штуками.

Я нахмурился.

– В том-то и заковыка, Джон. Я хороший инженер, вполне приличный механик, но делец из меня никакой, это доказано. Ты разбираешься в патентных законах?

– Нет, я же тебе уже говорил. Для этого нужен узкий специалист.

– Найди мне какого-нибудь, почестнее. И чтоб не надо было подгонять. Мне нужен свой патентный адвокат. Я собираюсь основать фирму и управлять ею, но с финансами связываться не хочу. И у меня совсем нет времени.

– Почему?

– Я собираюсь вернуться туда, откуда явился.

Он уселся и долго молчал.

– Сколько у тебя времени? – спросил он наконец.

– Гм… недель девять, если считать со следующего вторника.

Он снова глянул на машины.

– Я бы на твоем месте пересмотрел сроки. Девять месяцев, если все пойдет гладко, только тогда их можно будет пустить в производство.

– Джон, это невозможно.

– То же самое говорю и я.

– Я имею в виду, что не могу изменить срок. Это мне неподвластно… уже.

Я закрыл лицо руками. Я смертельно устал: в среднем, мне доводилось спать не более пяти часов в сутки. В конце концов, у бизнеса свои законы – с ними можно бороться, но победить невозможно.

Я посмотрел ему в глаза.

– А ты мог бы управлять всем этим?

– Чем? И в какой степени?

– Целиком. Я уже сделал все, что мог и умел.

– Это большое дело, Дэн. Ведомо ли тебе, что я смогу тебя обкрадывать, как захочу? Этот бизнес, может принести миллионы.

– Так оно и будет. Я точно знаю.

– Зачем же делиться со мной? Не лучше ли просто выплачивать мне гонорар?

Я честно попытался обдумать это, но голова адски болела. Однажды у меня уже был компаньон – но нельзя же, черт побери, из-за одного мошенника не доверять всем и каждому. Так можно уподобиться одноглазому отшельнику в глухой пещере. Абсолютной безопасности не бывает; если уж человек живёт, он должен рисковать. И надо же, в конце концов, доверять людям.

– Джон, ты же наперед знаешь мой ответ. Ты-то мне поверил. Сейчас мне снова нужна твоя помощь. Ты мне поможешь?

– Конечно, поможет, – мягко вставила Дженни. – Хотя, честно говоря, я не знаю, что вы обсуждаете. Слушай, Дэнни, эта штука может мыть посуду? У тебя же нет ни одной чистой тарелки!

– Как ты сказала, Дженни? О, конечно, сможет. Несомненно.

– Тогда вели ему перемыть посуду. Смотреть тошно.

– Он еще не запрограммирован на мытье посуды. Но если тебе угодно, я мигом это сделаю. Все это займет часа два, зато он станет лучшей судомойкой в мире. Но сначала надо… ммм, видишь ли, мытье посуды – работа тонкая, не то, что класть кирпичи или водить трактор. Здесь слишком много вариантов и потому работать надо с умом.

– Великий Боже! Наконец-то хоть один мужчина понял, что такое домашняя работа. Дорогой, ты слышал, что он сказал? Ну ладно, возитесь дальше. Посуду я вымою сама. – Она осмотрелась. – Дэн, у тебя, мягко выражаясь, не комната, а свинарник-

Святая правда, я даже не подумал, что Пит-Протей мог бы обиходить меня. Я старался, чтобы он мог делать все, что понадобится покупателям, а сам тем временем заметал мусор в угол, да и то изредка. Я начал учить его всему, что умел Умница Фрэнк. Он был способный ученик, благо ламп Форзена было в нем втрое больше, чем у Фрэнка.

Теперь у меня было на это время, все остальные дела взвалил на себя Джон.

Дженни отпечатала описания, а для оформления заявки Джон нанял патентного адвоката. Не знаю, платил ли ему Джон наличными или заинтересовал в прибылях. Я ни о чем не спрашивал, доверял Джону все дела, вплоть до определения наших дивидендов с будущих прибылей и был совершенно уверен, что он не пойдет по майлзовой дорожке. Теперь я был свободен и мог всерьез заняться своей настоящей работой. Честное слово, до всего прочего мне не было дела; в конце концов, не в деньгах счастье. Я должен был или полностью доверять Джону и Дженни, или подыскать пещеру и стать отшельником.

Но на двух пунктах я настоял.

– Джон, мы должны назвать нашу фирму “Аладдин”.

– У тебя богатая фантазия. Чем плохо “Дэвис и Саттон”?

– Так нужно, Джон, так должно быть.

– Почему? Опять твое предвидение?

– Может быть. На товарном знаке мы изобразим Аладдина с лампой и выходящего из нее джинна. Я сделаю черновой набросок. И еще одно: главная контора должна быть в Лос-Анджелесе.

– Что? Ты спятил, если думаешь сманить меня туда. Чем тебе не нравится Дэнвер?

– Всем нравится. Дэнвер – красивый город, но строить здесь фабрику нельзя. Стоит только подобрать здесь приличное место, как окажется, что эта земля нужна какому-нибудь федеральному ведомству и тебе снова придется искать. А время уходит. Кроме того здесь не хватает рабочей силы, строительные материалы – на вес золота, некоторые детали днем с огнем не сыщешь. А в Лос-Анджелесе – неисчерпаемый рынок рабочей силы, Лос-Анджелес – морской порт, в Лос-Анджелесе…

– А как насчет смога? Его-то к достоинствам не отнесешь.

– Смог скоро победят. Поверь мне. Кстати, разве ты не заметил, что и в Дэнвере взялись его производить?

– Подожди минутку, Дэн. Мне вполне ясно, что тебя не переспоришь – значит это и в самом деле важно. Но у меня должна быть кое-какая свобода.

– Естественно, Джон.

– Конечно, надо быть полным психом, чтобы из Колорадо Переезжать в Калифорнию. Я бывал там во время войны, видел. Спроси у Дженни; она коренная калифорнийка – это ее тайные грех. Ее туда багром не затащишь. А здесь – чудесные зимы, свежий горный воздух, великолепные…

– Я никогда не зарекалась вернуться в Калифорнию, – сказала Дженни, оторвавшись от вязания.

– Что такое, дорогая?

Дженни не любительница трепаться; если уж она заговорила значит, ей есть что сказать.

Она отложила спицы – добрый знак.

– Дорогой, в Калифорнии мы могли бы вступить в Клуб Дубовой Долины; они там купаются круглый год. Когда мы в последний раз ездили в Боулдер, весь бассейн был затянут льдом.

Наконец, наступил урочный день – 2 декабря 1970 года. Я тянул с отъездом до последней минуты. Из-за чудовищной дороговизны деталей я совсем издержался и мне пришлось занять у Джона три тысячи в счет будущих прибылей. Он позволил мне написать расписку, потом порвал ее и бросил клочки в корзину.

– Расплатишься, когда станешь миллионером.

– Это будет лет через тридцать, Джон.

– Неужто так долго?

Я задумался. После первой нашей встречи он ни разу не попросил меня рассказать мою историю. Да и тогда он прямо заявил, что не верит ни единому моему слову – однако, поручился за меня в клубе.

Пришло время рассказать все до конца; я так и сказал ему

– Может, разбудишь Дженни? Она тоже имеет право узнать обо всем.

– Ммм… не стоит. Пусть себе спит, пока не придет время прощаться. Дженни – цельная натура, Дэн. Уж если она любит человека, ей наплевать, кто он и откуда взялся. Если хочешь, я потом все ей перескажу.

– Как знаешь… – и я рассказал ему все в подробностях, изредка прикладываясь к стакану с прохладительным (у меня были причины не прикасаться к алкоголю) и кончил тем моментом, когда мы встретились на горном склоне близ Боулдера.

– Вот и все, – сказал я. – Пожалуй, стоит сказать еще об одном. Мне пришлось падать, правда, невысоко; это значит, что для строительства лаборатории грунт насыпали. А если бы его срыли бульдозером, я бы заживо оказался под землей. Скорее всего, вы бы тоже погибли – такой взрыв может стереть в пыль весь округ, хотя никто точно не знает, что случается, когда две массы оказываются в одной точке пространства.

Джон молчал, покуривал.

– Ну, – спросил я, – что ты обо всем этом думаешь?

– Дэн, ты мне много рассказал о будущем Лос-Анджелесе – я имею в виду Большой Лос-Анджелес. Я дам тебе знать, когда сам проверю, насколько точен твой рассказ.

– Все точно. Разве что забылись какие-то мелочи.

– Ммм… все логично, Но пока позволь мне считать тебя самым приятным психом из всех, что я встречал. Это не мешает тебе как инженеру… и как другу тоже. Ты мне нравишься, парень. К Рождеству я тебе подарю новую смирительную рубашку.

– Что ж, думай как хочешь.

– Да, именно так. Иначе я сам сойду с ума… а это может не понравиться Дженни. – Он глянул на часы. – Давай-ка разбудим ее. Если я позволю тебе уехать, не попрощавшись с нею, она меня оскальпирует.

– Давай.

Они отвезли меня в Дэнверский международный аэропорт и Дженни чмокнула меня на прощанье. Одиннадцатичасовым рейсом я отправился в Лос-Анджелес.

XI

На следующий вечер, 3 декабря 1970 года, я взял такси и поспешил к дому Майлза. Я не знал в точности, в каком часу оказался там в тот, первый раз, и потому решил подъехать загодя. Отпустив такси за квартал до майлзова особняка, я подошел к дому пешком. Было темно, у дома стояла только одна машина, майлзова. Я отошел метров на сто и стал ждать.

Две сигареты спустя подъехала другая машина, остановилась, фары погасли. Я подождал еще пару минут, потом подошел к ней. Это была моя машина.

Ключа у меня не было, но это мало меня беспокоило: погруженный по самые уши в инженерные проблемы, я вечно забывал ключ где ни попадя и потому давно выработал привычку держать в багажнике запасной. Я достал его и забрался в машину. Не зажигая фар, я снял машину с ручного тормоза, позволил ей катиться вниз по улице до угла и только тогда запустил двигатель. На малых оборотах, без огней, я объехал квартал и остановился в переулке позади майлзова дома и как раз напротив его гаража.

Гараж был заперт. Я глянул сквозь грязное окошко и увидел какую-то темную массу. Вглядевшись попристальней, я различил очертания моего старого друга, Умницы Фрэнка.

В южной Калифорнии того времени гаражи строились без расчета на взлом. С замком я разобрался в считанные секунды. Гораздо больше времени я извел, разбирая Фрэнка на части и запихивая их в машину. Перво-наперво я отыскал чертежи и записи – они оказались там, где я и ожидал их найти. Я снес их в машину и бросил прямо на пол, а уж потом занялся самим Фрэнком. Никто лучше меня не знал его соединений, к тому же, я не слишком аккуратничал – все это ускорило дело, но все равно вкалывать пришлось битый час.

Я еле успел затолкать в багажник последний блок (это было шасси от инвалидного кресла) и черепашьим ходом отогнать машину подальше. Пит завыл. Ругая себя за неуклюжесть и нерасторопность, я обежал гараж и задний двор. Представление началось.

Я твердо обещал себе, что уж на этот раз обязательно наслажусь зрелищем питова триумфа, но ничего не увидел. Хотя задняя дверь была открыта, проем был затянут сеткой и ни один из бойцов так и не попал в поле моего зрения. Зато я слышал беготню, треск, леденящий кровь вой Пита, взвизгивания Белл и прочее. Я подкрался к двери, надеясь увидеть хоть финал кровавой сцены.

Дьявол! Рама сетки была на крючке! Этого я не учел. Я лихорадочно достал нож, сломал ноготь, открывая его, откинул крючок и вовремя отскочил. Пит ударил в сетку, словно киношный мотоциклист, таранящий забор.

Приземлился я прямо в розовый куст. Я не знал, продолжат ли Майлз и Белл свою погоню. Сомнительно; я бы на их месте не рискнул. Но мне было не до них – я освобождался от шипов.

Наконец, я отцепился от куста, выбрался на тротуар и отошел подальше от освещенной двери. Теперь надо было ждать, пока Пит утихнет. Я знаю котов. В таких случаях лучше их не трогать.

Но каждый раз, когда он проходил мимо меня, издавая свой боевой клич, я тихонько подзывал его:

– Пит. Поди ко мне, Пит. Успокойся, парень, все в порядке.

Он знал, что я близко и даже видел меня, но все равно игнорировал. Ему нужно было сперва расправиться с врагами, а уж потом нежничать со мной. Я знал, что он придет ко мне, когда немного успокоится.

Пока я ждал, сидя на корточках, в доме послышался шум воды – враги зализывали раны, оставив меня в гостиной. Тут меня осенила ужасная мысль: а что, если я подкрадусь к моему бесчувственному телу и перережу ему горло? Я подавил ее в зародыше: не настолько я любопытен, чтобы из академического интереса идти на самоубийство.

Тем более, что результата так и не увидишь.

Кроме того, мне вообще не хотелось входить в этот дом. Конечно, я мог бы прирезать Майлза… но он и так скоро умрет.

Наконец, Пит остановился футах в трех от меня.

– Мррроурр? – сказал он, имея в виду: “Давай-ка вернемся и порвем их на куски. Ты ударишь сверху, а я – снизу”.

– Нет, парень, забава кончилась.

– Ay, ш’маннн!

– Пора домой, Пит. Иди к Дэну.

Он сел и начал умываться.

Когда он кончил, я вытянул руки и он прыгнул ко мне:

– Влеррр? (“А где ты был, когда я дрался?”)

Я отнес его к машине и опустил на водительское сиденье – единственное свободное место. Он обнюхал железяки, громоздящиеся на его обычном месте и с упреком посмотрел на меня.

– Поедешь у меня на коленях, – сказал я. – Не суетись.

Мы выехали на улицу и я включил фары. Я направлялся к Большому Медвежьему озеру, к лагерю девочек-скаутов. Через десять минут я вышвырнул вон расчлененного Фрэнка и освободил Питу его законное место – так было удобнее нам обоим. Проехав несколько миль, я снова остановился, выгреб с пола записи с чертежами и отдал их на волю ветров. Шасси от инвалидного кресла я приберег до той поры, пока не поднялся в горы – там я спихнул его в ущелье; то-то загрохотало.

К трем часам утра я подъехал к мотелю, что стоял неподалеку от лагеря и снял комнату. Пришлось переплатить – Пит не вовремя высунулся и мяукнул.

– Когда приходит утренняя почта из Лос-Анджелеса? – спросил я хозяина.

– Вертолет прилетит точно в семь тридцать.

– Чудесно. Разбудите меня в семь, ладно?

– Мне вас жаль, мистер, если вы надеетесь доспать здесь до семи. Я ни разу не смог. А теперь позвольте, я запишу вас.

К восьми часам мы с Питом позавтракали, я побрился и умылся. Потом я учинил Питу медосмотр и убедился, что из битвы он вышел невредим, если не считать пары синяков. Я выписался из мотеля и по частной дороге поехал к лагерю. Мне повезло – грузовичок с почтой только-только уехал туда.

Никогда в жизни я не видел столько девчонок разом. Они веселились как котята, а скаутская форма делала их совершенно одинаковыми. Всех их очень заинтересовал Пит, хотя большинство из них благоразумно поглядывали на него издали. Я направился к домику, на котором было написано “Штаб”. Там я встретил еще одну скаутшу, но уже далеко не девочку.

Ко мне она отнеслась с подозрением: как еще прикажете относиться к типу, решившему навестить маленьких девочек, которые только становятся девушками?

Я объяснил, что прихожусь дядей одной из девочек, что зовут меня Дэниэл Б.Дэвис и что я должен сообщить племяннице нечто, касающееся семейных дел. Она заявила, что к детям допускаются только родители, а все прочие – лишь в сопровождении родителей, а и то после четырех часов пополудни.

– Мне не обязательно видеть Фридерику, я должен лишь сообщить ей кое-что. Это очень важно.

– В таком случае, напишите все, что нужно, а я передам ей как только закончатся гимнастические игры.

Я расстроился (и попытался показать это).

– Нет, так не пойдет. Такое нельзя сообщить письмом.

– У вас в семье кто-то умер?

– Нет. Скажем так: семейные неприятности. Простите, мэм мне не хотелось бы говорить об этом с посторонними. Это касается ее матери.

Она смягчилась, но не до конца. Тут в дискуссию вступил Пит. Все это время он удобно возлежал у меня на руках; я не хотел оставлять его в машине, знал, что Рикки непременно захочет увидеть его. Он не любитель лежать на руках и как раз в этот момент это ему надоело.

– Уаррр? – сказал он.

– О, какой хороший. У меня дома тоже есть кошка и, похоже, тех же кровей.

– Это кот Фридерики, – торжественно объявил я. – Мне приходится таскать его с собой, потому что… ну, некуда девать. О нем некому позаботиться.

– Ох, бедненький! – и она почесала его под челюстью. Обычно Пит резко пресекает все поползновения незнакомых людей, но она, слава богу, сделала все, как надо, и он разомлел до неприличия.

Наконец блюстительница юных сердец велела мне подождать за столом, что стоял под деревьями неподалеку от штаба. Там можно было присматривать за мной, не нарушая, однако, приватности разговора. Я поблагодарил ее и сел дожидаться.

Я не заметил, как подошла Рикки.

– Дядя Дэнни! – услышал я, и тут же, стоило мне обернуться. – Ты и Пита привез! Как чудесно!

Пит мурлыкнул и перескочил к ней на руки. Она ловко поймала его, уложила, как он больше всего любил и с полминуты они не обращали на меня внимания, исполняя тонкости кошачьего протокола. Потом она посмотрела на меня и совершенно спокойно сказала:

– Дядя Дэнни, я очень рада тебя видеть.

Я не стал целовать ее; даже не прикоснулся. Я сроду не любил тискать детей, да и Рикки с малых лет терпеть этого не могла. Наше своеобразное родство всегда держалось на принципах взаимного уважения личного достоинства.

Зато я пожирал ее глазами. Мускулистая, с торчащими коленками, еще не сформировавшаяся она уже была не такой миленькой, как в маленьких девочках. Шорты, рубашка навыпуск, шелушащийся загар, царапины, синяки и необходимое количество грязи тоже не добавляли ей женских чар. Это был набросок женщины, но вся ее угловатость с лихвой искупалась огромными смеющимися глазами и Неистребимым очарованием эльфа-замарашки.

Она была восхитительна.

– И я рад, Рикки, – ответил я.

Пытаясь совладать с Питом одной рукой, она порылась в набитом кармане шорт и достала смятый конверт.

– Удивительно. Я только что получила письмо от тебя, даже не успела распечатать. Ты писал, что собираешься приехать?

– Нет, Рикки. Я писал, что должен уехать. Но потом решил, что непременно должен попрощаться лично.

Она расстроилась.

– Ты уезжаешь?

– Да. Я все тебе объясню, Рикки, хотя это займет много времени. Садись и я тебе обо всем расскажу.

Итак, мы сидели за столом, под кронами деревьев, а между нами, словно пресс-папье, лежал Пит. Передние лапы он положил на смятое письмо и щурил глазки, мурлыкая на басах, словно пчелы в клевере жужжали.

Оказывается она уже знала, что Майлз женился на Белл – и слава богу, мне не хотелось бы первым сообщать ей об этом.

– Я знаю, – сказала она невыразительно. – Папа написал мне.

– Да, да.

Тут она глянула мрачно, совсем не по-детски.

– Я больше не вернусь туда, Дэнни. Никогда не вернусь.

– Но… Послушай, Рикки-тикки-тави, я знаю, что ты должна чувствовать. Конечно, тебе там нечего делать… я бы с радостью взял тебя с собой, если бы мог. Но тебе придется вернуться. Он твой отец, а тебе только одиннадцать лет.

– Не придется. Он же не настоящий мой отец. Приедет бабушка и заберет меня.

– Что? А когда она приедет?

– Завтра. Она живет в Браули. Я написала ей обо всем и попросилась жить у нее. Я больше не хочу жить с папой и с этой. – В простое местоимение она вложила столько презрения, сколько иной взрослый не выжмет из богохульства. – Бабушка ответила, что если я не хочу жить там, то и не должна. Он никогда не удочерял меня, а мой “официальный опекун” – бабушка. – Она серьезно посмотрела мне в глаза. – Они ведь не смогут силой забрать меня? Правда?

Нет слов, чтобы описать мое облегчение. Все это время я думал, как уберечь Рикки от подчинения Белл и ее вредного влияния на протяжении… пары лет. Мне казалось, что до смерти Майлза Рикки придется жить бок о бок с Белл.

– Если он не удочерил тебя, то все права на стороне бабушки и вы можете сделать все, как задумали. – Я нахмурился и пожевал губу. – Но вам могут помешать. Тебя могут не отпустить к ней.

– А кто мне помешает? Я просто сяду в машину и мы уедем.

– Не так все просто, Рикки. Здешнее начальство обязано соблюдать правила. Твой отец – Майлз; я имею в виду – именно Майлз привез тебя сюда. Они отдадут тебя только ему и никому больше.

Она выпятила нижнюю губу.

– Я не хочу к нему. Я хочу к бабушке.

– Да. И я помогу тебе – расскажу, как это лучше сделать. На твоем месте я не стал бы никому говорить, что собираюсь уехать из лагеря насовсем. Скажи, что едешь с бабушкой на прогулку, а потом – только тебя и видели.

Она повеселела.

– Верно.

– И не собирай чемодан, а то они догадаются. Оставайся в этой одежде, возьми с собой деньги и то, что в самом деле нельзя бросать, но чтобы все убралось в карманы. Надеюсь, у тебя здесь немного такого, что жалко оставить.

– Немного, – согласилась она и тут же грустно добавила. – Только вот мой новый купальник…

Невозможно объяснить ребенку, что бывают случаи, когда нужно плюнуть на весь багаж. Дети бросятся в горящее здание – лишь бы спасти куклу или игрушечного слона.

– …Ммм… Рикки, а что, если бабушка скажет, будто вы хотите искупаться в Эрроухэд. а потом – пообедать в гостинице и пообещает вернуть тебя к отбою? Тогда ты сможешь захватить купальник и полотенце. Но больше ничего. Сможет бабушка солгать ради тебя?

– Я думаю, сможет. Да, конечно. Она говорит, что не будь невинной лжи, люди давно бы перегрызлись. Но ложь, говорит она, не должна употребляться во зло.

– Твоя бабушка – очень умная женщина. Надеюсь, вы так и сделаете.

– Так и сделаем, Дэнни.

– Вот и хорошо. – Я взял многострадальный конверт. – Рикки, я уже говорил тебе, что должен уехать. И очень надолго.

– На сколько?

– На тридцать лет.

Ее глаза распахнулись шире всех человеческих пределов. Когда тебе всего одиннадцать, тридцать лет – это не просто “надолго”, это значит – навсегда.

– Прости, Рикки, – добавил я, – но это необходимо.

– Почему?

Я не мог ответить. Правда была невероятна, а ложь – недопустима.

– Это очень трудно объяснить, Рикки. Я должен и никуда от этого не денешься, – и добавил, поколебавшись. – Я ложусь в анабиоз. Гинотермия – ты ведь знаешь, что это такое.

Она знала. Дети вообще усваивают новые идеи быстрее, чем взрослые; к тому же, анабиоз был излюбленной темой комиксов.

– Но ведь я тебя больше никогда не увижу, Дэнни! – сказала она с ужасом.

– Увидишь. Это долгий срок, но я еще увижу тебя. И Пит тоже, ведь Пит тоже ложится в анабиоз.

Она удрученно посмотрела на Пита.

– Дэнни… а почему бы тебе с Питом не поехать в Браули и не жить с нами? Так же будет лучше. Бабушка будет любить Пита. И тебя она тоже полюбит – она говорит, что в доме должен быть мужчина.

– Рикки… дорогая моя Рикки… я должен. Не мучай меня.

Я разорвал конверт.

Она сердито глянула на меня, подбородок ее задрожал.

– Я знаю, что все из-за нее!

– Что? Если ты говоришь про Белл, то она тут ни при чем. Совершенно ни при чем.

– Она не собирается в анабиоз вместе с тобой?

– Боже мой, конечно, нет! – меня даже передернуло. – Мы разошлись на веки вечные.

Это мало успокоило Рикки.

– Я так сердилась на тебя из-за этой. Ты ужасно меня обидел.

– Прости, Рикки. Мне, честное слово, очень жаль. Ты была права, а я – нет. Но она здесь ни при чем. Я покончил с ней навсегда и вычеркнул из своего сердца. А теперь – смотри сюда. – Я достал сертификат моих акций в “Горничных, Инк.” – Ты знаешь, что это такое?

– Нет.

Я объяснил.

– Меня долго не будет, Рикки, и я хочу, чтобы это было у тебя.

Тут я достал мое письмо с инструкциями, порвал его, а клочки засунул в карман. Нельзя было рисковать – Белл способна на любой подлог.

Я перечел передаточную надпись на обороте сертификата, пытаясь сообразить, как сделать, чтобы в банке…

– Рикки, а как твое полное имя?

– Фридерика Вирджиния. Фридерика Вирджиния Джентри. Ты же знаешь.

– Джентри? Но ты же сказала, что Майлз не удочерил тебя.

– Ой! Меня так давно зовут Рикки Джентри, что я совсем забыла. Ты имеешь в виду мою настоящую фамилию? Хейнике, как У бабушки… и моего настоящего отца. Но меня никто так не зовет.

– Теперь будут.

Я написал: “Фридерике Вирджинии Хейнике” и добавил: “выплатить по достижению ею двадцати одного года”. Теперь я сообразил что мое первое поручение в любом случае не имело законной силы.

Тут я заметил, что наша церберша пристально на нас поглядывает. Я глянул на часы – мы разговаривали целый час.

Но нужно было заверить передаточную надпись.

– Мэм!

– Да?

– Скажите, пожалуйста, где я могу заверить документ? Есть здесь поблизости нотариус?

– Я – нотариус. Что вы хотите заверить?

– Господи! Чудесно! И печать с вами?

– Всегда со мной.

В ее присутствии я подписал передаточную надпись, а она даже погрешила немного против совести, избрав расширенную формулу свидетельства: “…и лично известный мне под именем Дэниэл Б.Дэвис…” (ведь Рикки достаточно ясно показала, что знает меня, да и Пит красноречивым молчанием подтверждал, что я – полноценный член кошачьего братства). Потом она поставила печать поверх моей подписи, подписалась сама и я облегченно вздохнул. Пусть теперь Белл попробует смухлевать!

Она удивленно посмотрела на меня, однако ничего не сказала.

– Ваша неоценимая помощь предотвратила трагедию, – торжественно объявил я. – Сами знаете, интересы детей – превыше всего.

Она отвергла гонорар и удалилась в домик. А я вернулся к Рикки и сказал:

– Отдай это своей бабушке. Скажи, пусть она отнесет это в местное отделение Американского Банка. Там сделают все, что нужно, – и положил сертификат перед ней.

Она даже не дотронулась до него.

– Это связано с деньгами, да?

– Да. Пока это немного стоит, но со временем…

– Я не возьму.

– Но я хочу, чтобы это было у тебя, Рикки.

– Я не возьму. Не хочу, – голос ее задрожал, на глаза навернулись слезы. – Ты уходишь навсегда, а меня бросаешь. – Она всхлипнула. – Совсем как тогда, когда ты был помолвлен с этой. Ты мог бы взять Пита и жить с бабушкой и со мной. Я не желаю твоих денег!

– Рикки. Послушай, Рикки. Уже поздно что-либо менять. Я ничего не могу сделать, даже если захочу. А этот сертификат – твой.

– А я не хочу с ним связываться. – Она погладила Пита. – Я даже не успела приласкать его хорошенько. И Пит меня бросает… У меня не будет даже Пита.

– Рикки. Рикки-тикки-тави, ты хочешь снова увидеть Пита… и меня?

– Конечно, – ответила она шепотом. – Но я не смогу.

– Сможешь.

– Да? Как? Ты же сказал, что ложишься в анабиоз… на тридцать лет.

– Да. Я должен. А тебе я скажу, что надо сделать, чтобы мы встретились. Будь хорошей девочкой, слушайся бабушку, ходи в школу – а деньги тем временем будут расти. Когда тебе исполнится двадцать один год и если ты к тому времени не забудешь нас – ляг в анабиоз, денег на это у тебя хватит. Когда ты проснешься, мы будем ждать тебя. Мы с Питом обязательно тебя дождемся. Торжественно обещаю.

Она немного успокоилась.

– А вы точно будете там? – спросила она после долгого раздумья.

– Да. Мы даже можем договориться о точной дате. Если ты не раздумаешь, делай точно так, как я скажу. Обратись в страховую компанию “Космополитэн” и распорядись, чтобы тебя положили в Риверсайдский санктуарий, что в Риверсайде… а еще – вели, чтобы тебя разбудили первого мая 2001 года. Я буду тебя дожидаться. Если ты захочешь, чтобы я был при твоем пробуждении – так и скажи им, если нет – я буду ждать тебя в вестибюле. Я знаю этот санктуарий; там тебе будет хорошо. – Я достал еще один конверт, приготовленный еще в Дэнвере. – Тебе нет нужды запоминать все это; здесь все написано. Сохрани его до совершеннолетия, тогда и прочтешь. Но помни: что бы ты ни решила, мы с Питом все равно будем ждать тебя.

И я положил конверт поверх сертификата.

Мне казалось, что я смог убедить ее, но она и теперь не дотронулась до бумаг. Она лишь глянула на них, а потом тихо сказала:

– Дэнни…

– Что, Рикки?

Я еле расслышал ее шепот. Но все-таки расслышал.

– Если я сделаю все это… – сказала она, глядя под ноги – ты женишься на мне?

Мне в голову ударила кровь, в глазах потемнело, но я ответил твердо и громко:

– Да, Рикки. Я только этого и хочу. Именно поэтому я ложусь в анабиоз.

Я оставил ей еще один конверт, с надписью “Вскрыть в случае смерти Майлза Джентри”. Я не стал объяснять, что в нем, просто попросил сохранить. Там были сведения о похождениях Белл, матримониальных и прочих. В руках адвоката это обеспечит Рикки наследство Майлза, даже против его воли.

Потом я снял с пальца кольцо, полученное при выпуске из института (другого у меня не было) и отдал Рикки, так мы и обручились.

– Оно тебе великовато, но ты все равно храни его. Когда ты проснешься, я приготовлю другое.

Она крепко зажала его в кулаке.

– Не нужно мне никакого другого.

– Хорошо. А теперь – попрощайся с Питом. Мне пора ехать. У меня больше нет ни минуты.

Она крепко обняла Пита, потом отдала его мне и твердо посмотрела мне в глаза. Две слезинки катились по ее щекам, оставляя за собой чистые дорожки.

– Прощай, Дэнни.

– Не “прощай”, Рикки. До свидания. Мы будем ждать тебя.

В четверть десятого я вернулся к мотелю. Там я узнал, что рейсовый вертолет уходит через двадцать пять минут, живо отыскал торговца подержанными автомобилями и провернул рекордную по скорости сделку, спустив свою машину за полцены. Я измудрился контрабандой протащить Пита в вертолет (летчики недолюбливают котов) и в одиннадцать с минутами уже был в кабинете мистера Пауэлла.