Текст книги "Воля владыки. В твоем сердце (СИ)"

Автор книги: Рия Радовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Дэла замолчала, и в гробовой тишине, воцарившейся в зале, раздался голос Джасима:

– Такая же бесполезная, как твоя глупая мать. Ты не дала мне ничего, кроме разочарования.

Асир вскинул руку, останавливая собравшегося вмешаться Ихтара. Если Дэла, на бледных щеках которой вдруг вспыхнул румянец, хотела ответить – стоило дать ей такую возможность.

– А что дал мне ты? Жизнь во лжи и постоянном ужасе? Знаешь ли ты, Джасим аль Даниф, что я даже про себя ни разу не назвала тебя отцом? Я ненавижу твою ядовитую кровь, будь она проклята песками и предками! Как и твое семя!

– Тогда тебе стоит умереть вместе со мной, – усмехнулся Джасим. – Иначе, дочь моя, все твои высокопарные речи ничего не стоят. Моя ядовитая кровь течет не только в твоих венах, но и в твоих детях. Я бы не отказался посмотреть, как ты собственноручно вонзишь кинжал им в сердце.

В Асира плеснуло яркой, ослепительной ненавистью, которую Дэла так долго пыталась приглушить в себе. Теперь ее ничего не сдерживало. Она уже сделала свой выбор. Призналась в том, что мудрейшим советом могло быть расценено, как покушение на власть законного владыки Имхары. Могло бы. Если бы законный владыка не имел на этот счет собственного мнения. Хотя Дэле, конечно, неоткуда было об этом знать.

– Только ничтожество может утверждать свою силу за счет слабейшего. Только такой проклятый выродок великого рода может бахвалиться убийством младенцев! Я готова умереть вместе с тобой хоть сотню раз, хоть тысячу, лишь бы от тебя под небом Ишвасы не осталось даже воспоминаний! Я не спрошу про моих детей и себя, не спрошу про Ирис, которой ты задурил голову так, что у нее не осталось ни собственных желаний, ни возможности разглядеть за напыщенными речами твою истинную гниль! Не спрошу про десятки таких же несчастных, как Башир, готовых своими телами выстелить тебе путь к трону! Они никто для тебя. Но Кадорим! Ты ведь приручал его с детства! Ты заменил ему и отца, и деда. Ты был для него всем! А он был истинно предан тебе. Так почему? За что?

– Если ты не понимаешь таких примитивных вещей, то ты поистине даже глупее, чем я думал. Кадорим – такое же ничтожество, как ты. Как все вы, – Джасим обвел взглядом зал, снова усмехнулся в ответ на волну шепота, а потом и нервного протестующего гула. Повторил с расстановкой. – Все вы. Жадные до крови и зрелищ бараны, пасущиеся там, где сытнее трава. Стадо, послушно бредущее за пастухом. Только кто пастух над вами? Способны ли вы увидеть и ощутить истинное величие или только длину хлыста, которым вас подгоняют, и величину зубов цепной псины, покусывающей вас за мохнатый зад? Ваш пастух… – Джасим скривился, и Асир впервые за это утро встретился с ним взглядом. – Мальчишка. Мягкотелое ничтожество. Ведет вас прямиком в бездну. Но какая баранам разница, где именно их освежуют.

В зале нарастал невообразимый гвалт. Кто-то возмущался, кто-то выкрикивал проклятья, сидящие повскакивали с мест, стоящие отхлынули от стен, и их пытались сдерживать стражники. Асир поморщился, отвел от Джасима взгляд и поднялся под зычные окрики и призывы к тишине Вагана и его помощников. Если Джасим жаждал всеобщей ненависти, то теперь он ее точно получит. А если надеялся на смуту во дворце или вспышку неуправляемого гнева от владыки, то просчитался.

– Я отвечу тебе, Джасим аль Даниф, единственный раз. Из уважения к твоему мудрому отцу и к твоему возрасту. Больше уважать и почитать тебя не за что. Как может говорить об истинном величии тот, кто, словно одичавшая дворняга, умеет нападать только из-за угла?

Пришлось сжать кулак, чтобы не сорваться на рык. Слишком много чести позволить такому противнику увидеть малейшее проявление собственной слабости.

– Кто предпочитал отсиживаться в подворотне, подставляя под удар беззащитных. Кто не защищал в своей жизни ничего, кроме собственной шкуры? Величие не в единоличной власти, а в готовности жить и умереть за свой лепесток, понимая, что ты сделал все для его процветания. И если ты, дожив до седин, так этого и не понял, мне жаль тебя, ничтожный потомок великих предков.

Асир попытался вздохнуть полной грудью, но задавленный комок клокочущей ярости в груди помешал. Пришлось стиснуть челюсти и помедлить пару мгновений.

– Увести подсудимого вниз. Через час в зале предков я выслушаю мнение мудрейшего совета и приму окончательное решение.

Он слышал громкий голос Ихтара, резкие выкрики стражников, не то одобрительный, не то осуждающий гул, монотонный речитатив старого Бакчара, обращавшегося к совету. Слышал, но не разбирал ни слова. В глазах мутилось, в висках стучало, а рука, пока шел по оцепленному стражей Сардара проходу к выходу, неостановимо тянулась к навершию наследного кинжала. В груди разрастался неудержимый пожар ярости, выжигая весь оставшийся воздух, и гасить его надо было срочно, сразу, не донося ни до собственных покоев, ни тем более до зала предков. За дверью зала советов между ним и стражниками втиснулась Лин, видимо, сразу кинувшаяся следом. И от нее пахло такой явственной решимостью, что удерживать ее на расстоянии от владыки сейчас, наверное, не рискнул бы даже Фаиз. Сардару же эта идея, заранее обреченная на провал, вероятно, даже в голову не пришла. Асир отстраненно отметил, что сам он где-то неподалеку, позади.

– Я не оставлю тебя одного, владыка.

Кинжал больше выхватить не получилось бы, потому что правую руку сжала Лин. Ухватилась за нее, будто собиралась удержать от чего-то непоправимого даже ценой собственной жизни. Но он не собирался рисковать чьими-то жизнями. Чьими угодно. А уж тем более – ее жизнью. Запах Лин слегка рассеивал туман в голове. Теперь Асир смутно чуял, кроме решимости, ее тревогу, которой не хватало совсем немного, чтобы перерасти в настоящий страх. Страх не за себя. За него. Асир с усилием сглотнул. Обернулся, осознавая, где именно находится. Удивительно, но от зала он успел отойти уже достаточно далеко. Отыскал взглядом Сардара. Сказал отрывисто:

– Лишних убери. Остальным – ждать здесь.

Распахнул первую дверь – в одну из бесконечных пустующих комнат для членов совета, и, обхватив Лин за пояс, шагнул вместе с ней внутрь.

Глава 21

В родном мире Лин всяческая мистика была не в чести. Там царили материалистический взгляд на мир, научный подход, логика и – по крайней мере, официально – записанные и утвержденные законы. Там выглядели бы одинаково дикими и несуразными и «Воля владыки» как высший закон, и апелляция к Великим предкам, как к наивысшей инстанции.

Наверное, когда их прежний мир раскололся надвое, вся мистика осталась здесь.

Огромный зал предков не стал казаться меньше, приняв в себя весь совет старейшин, Акиля и Наримана с их советниками, наблюдателей из числа приближенных Асира и городской знати и всех остальных, допущенных на суд. Лин хорошо помнила, что чувствовала, войдя сюда впервые: трепетное благоговение и радость. Тогда ей казалось, что духи предков, которые незримо присутствуют здесь, тоже радуются. И уж точно одобряют свадьбу Хессы с Сардаром.

Сейчас к благоговению добавлялся… не страх, нет, но, пожалуй, почтительный трепет на грани страха. Зал давил, как будто предки гневались на своих потомков – и, если Асир унаследовал их темперамент, то жутко было даже представить степень этого гнева.

Асир, по крайней мере, смог выплеснуть его, иначе как знать, не закончилось бы все банальным побоищем? Хорошо, что она смогла пробиться к владыке и была рядом! Лин отчетливо чувствовала, как наливаются на плечах синяки и саднят укусы, но гораздо сильнее ощущалось глубинное, сытое довольство. Она уже не задумывалась, как называть ту часть себя, которой так нужно было отдаваться Асиру, ощущать его власть и силу. Внутренний зверь, суть анхи – какая разница? Целое не нужно рвать на части. Лин ощущала себя целой, и это довольство легко и естественно сливалось с разумным удовлетворением и радостью – она помогла, оказалась нужной. Поэтому сейчас Асир суров и спокоен, как подобает великому владыке.

Тем временем огромный сумрачный зал, границы которого терялись в полумраке, несмотря на множество светильников, заполнился уже, кажется, до отказа. Старейшины совета, расположившиеся неподалеку от Асира, как и на первом сегодняшнем заседании, почтительно поклонились владыке, заняли свои места, стражники перекрыли входы, в которые до этого момента все стекались и стекались жаждущие увидеть своими глазами финал этого беспрецедентного действа. Лин знала, что и вся площадь перед дворцом заполнена народом, горожане и обитатели предместий, простой народ Имхары тоже хотел хоть так, хоть издали соприкоснуться с тем, что происходило во дворце.

Но давящую, угнетающую атмосферу зала предков, похоже, чувствовали все присутствующие: Лин казалось, что даже гул голосов здесь тише, чем наверху. Будто то ли из страха перед владыкой, то ли из почтения к памяти великих предков каждый старается вести себя сдержаннее и скорее шептать, чем говорить в полный голос.

Всего раз гул голосов усилился, разросся, отдался тревожным эхом от стен, заметался в высоких сводах – когда внутрь ввели Джасима. Он держался все так же: прямо, глядя сверху вниз на всех, кого соизволил замечать. И даже со связанными руками – впрочем, Лин видела, что путы здесь только для вида, уж слишком свободно обхватывала запястья веревка – выглядел не плененным преступником, а главой своей ветви. И Лин отчетливо чувствовала исходящее от него презрение. Даже не ненависть – видимо, ненавидеть презренных «баранов» Джасим считал ниже своего достоинства.

Поднялся Ихтар, кашлянул, проведя рукой по седой бороде, и голоса тут же смолкли, сменились тревожной, жадной тишиной.

– Слушайте, жители Им-Рока, народ Имхары, почтенные горожане, верные подданные, слушайте и запоминайте, дабы рассказать любому, кто спросит!

Теперь, казалось, даже дышать старались тише, как будто боялись упустить хоть слово, хоть звук. А Ихтар говорил торжественно и сурово, не играя интонациями, как во время суда, а роняя каждое слово неторопливо и весомо, словно камень к камню укладывал. Снова он перечислил все уже звучавшие обвинения, длинным списком, теперь добавляя к каждому: «И вина его в том доказана несомненно», – а иногда уточняя: «И усугубляется…» – и перечисляя отягчающие обстоятельства. И наконец, когда стало казаться, что этот ужасающий перечень будет звучать бесконечно, повысил голос:

– Совет полагает Джасима, сына Мусаила, предателем славного рода Данифа и с этих пор постановляет считать его отлученным от рода и имени предков, заслуживающим смерти, поношения и забвения. Но решение принимать тебе, владыка, – он повернулся к Асиру и низко склонился.

Абсолютная тишина, воцарившаяся в зале с последним словом Ихтара, показалась осязаемой и плотной. Все взгляды были прикованы к Асиру, и когда тот медленно поднялся со своего места, необыкновенно величественный и неожиданно далекий сейчас, Лин вдруг поежилась. Асир небрежным жестом откинул полу белого, расшитого золотом верхнего одеяния, и алый камень в навершии его родового кинжала, прячущегося в складках пояса, внезапно вспыхнул так ослепительно, что захотелось зажмуриться. Всего мгновение – Асир опустил ладонь на навершие, и алая вспышка угасла – может, и вовсе показалось? Но, судя по вздоху, пробежавшему по рядам зрителей, нет, не показалось. Лин снова поежилась от россыпи колких мурашек.

Это не было страхом, скорее почтительным опасением перед чем-то великим и необъяснимым. Священный трепет – всплыло в голове слышанное когда-то. Но Лин понятия не имела, как на самом деле должен ощущаться этот «священный трепет». Сейчас она понимала одно, самое главное: ее кродах, ее владыка, принял какое-то важное, возможно, судьбоносное решение, и алый камень его лепестка, его Имхары, откликнулся. Что это значит? И почему вдруг перехватывает горло то ли от страха, то ли от волнения и предчувствия чего-то недоброго, но неизбежного – на эти вопросы она в одиночку все равно не смогла бы найти ответ. И все, что ей оставалось сейчас – ежиться, сжимать кулаки, всеми силами стараясь удержать себя на месте, и неотрывно следить за самым важным и самым нужным человеком в ее нынешней жизни.

Асир сделал несколько шагов к центру зала, обернулся, обведя взглядом всех собравшихся, и остановился на членах совета.

– Благодарю почтенных советников за работу и принимаю их доводы. Я, признанный наследник рода великого Данифа и волею крови, предков и народа законный владыка Имхары, приказываю утвердить отлучение от рода Джасима, сына Мусаила, и впредь считать его безродным преступником, приговоренным к смерти за неисчислимые преступления против своего лепестка и своего народа. Ближайших его родичей, детей, жен, братьев, сестер и их семейства приказываю также лишить всех родовых титулов, а тяжесть их вины и меру искупления рассматривать для каждого в отдельности. Предоставляю великому совету все права на ведение судебных процессов по всем сопутствующим преступлениям. О результатах велю докладывать лично мне в означенную дату каждого месяца. Вину ближайших соратников безродного Джасима, выявленных третьим советником, достойным Фаизом дех Алима Ширах аль Суран, с этого дня приказываю считать доказанной и заслуживающей расплаты смертью. Даты проведения публичных казней оставляю на усмотрение совета. Воля владыки.

Асир нашел взглядом Ихтара, тот поспешно согнулся в поклоне.

– Почтенный Ихтар, доведешь ли ты до конца начатое сегодня и примешь ли на себя ответственность за работу своей гильдии, или назначишь достойного преемника?

– Приму ответственность, владыка. Почту за величайшую честь организовать и направить работу судейской гильдии в соответствии с вашими распоряжениями и постановлениями великого совета старейшин. Клянусь во всем действовать согласно законам моего лепестка и собственной совести.

– Поднимись и займи свое место.

Асир отвернулся и, так и не убрав руку с родового кинжала, пошел к центру зала, где перед камнем предков под надзором двух стражников стоял на коленях Джасим.

– А я уж думал, ты забыл про меня… родич, – протянул тот, нехорошо ухмыльнувшись. – Дети, братья… Ты все равно никого из них не тронешь. Мягкотелый слабак на троне великого лепестка!

По залу пронесся ропот, дернулись стражники, готовые в любой момент пустить в ход мечи. Но Асир повелительно взмахнул рукой, отсылая их прочь. Лин почему-то отчетливо увидела встревоженно-сосредоточенное лицо Сардара – тот был неподалеку и, кажется, происходящее ему сильно не нравилось. А Джасим, пытливо всматривавшийся во владыку, будто жаждал хоть какой-то реакции, но, так и не дождавшись ее, внезапно начал горячиться.

– Отлучение от рода? Кому нужен род, прогнивший у самого корня? Признанный владыка, дожив до тридцати весен, даже не хочет зачать наследника! – Джасим вдруг обернулся к толпе, воскликнул исступленно: – Не хочет? Или не способен? Скажи, родич, перед лицом великого совета и твоих цепных шавок, половина из которых безродные проходимцы – почему ты так беспечен, почему до сих пор не дал своему лепестку надежду на спокойное будущее? Почему до сих пор не взял себе жену и не дал Имхаре наследников? Хватит ли тебе смелости, о, величайший из величайших, ответить правду приговоренному к смерти старшему родичу перед лицом своего народа?

– А тебе нужна правда? – спросил Асир, и Лин снова поежилась. В его голосе, ледяном и ровном, почти лишенном эмоций, сейчас отчетливо читался тот самый смертный приговор Джасима и бесконечное, бескрайнее презрение. – Все, что нужно тебе, отлученец и предатель, по недоумию все еще считающий меня родичем, – посеять хаос в стране и смуту в сердцах. Но я отвечу сейчас моему народу, моему совету и моим предкам, чтобы твои ядовитые, порченые семена не укоренились и не проросли сомнениями и страхом. Я не желаю ни себе, ни Имхаре наследников, которые будут ненавидеть своего отца. Я не желаю десятка жен, грызущихся за власть или место в моей постели. У владыки красного лепестка не будет детей, вынужденных побираться в трущобах или прислуживать себе подобным, потому что их отцу наплевать на их матерей. Я дам моей стране наследников от единственной анхи, которая однажды станет моей единственной женой перед лицом закона и предков. Когда избавлю Имхару от посеянной тобой гнили. И от тебя.

– Давай, – осклабился Джасим. – Убей меня лично. Потешь свою ненависть. Пусть твои белые тряпки обагрятся моей кровью, непогрешимый владыка Имхары. Запачкай наконец руки. Ты же недаром цепляешься за этот кинжал. Не терпится всадить мне его в горло?

Асир усмехнулся и вдруг в самом деле выхватил кинжал из-за пояса. А в следующую секунду под дружное аханье и чьи-то вскрики полоснул им по собственной ладони. Сжал кулак и в два шага оказался на возвышении у камня предков.

– Народ Имхары! – заговорил он, и голос, напитанный силой и внутренней, сейчас ничем не прикрытой яростью, гулко и раскатисто разнесся по залу, отразился от стен и сводов, загрохотал, рассыпаясь звучным эхом. – Я, Асир аль Даниф, объявляю Джасима, старшего члена моего рода, преступником. И приговариваю его к смерти. Перед лицом предков клянусь собственной жизнью и впредь защищать интересы моего лепестка, уничтожать предателей, будь они из моей семьи или иной, и с честью носить имя великого рода Данифа. Властью и кровью, данными мне великими предками, призываю их в свидетели и судьи. Пусть суд предков покарает меня за преступление против родича или признает мою волю.

Асир вскинул руку, разжал кулак, и кровь густо и ало потекла с его ладони прямо на камень. А дальше время будто застыло в одном ярком медленном мгновении. Лин бессознательно вскочила на ноги – в едином порыве со всеми присутствующими. Она слышала крики со всех сторон, видела качнувшуюся к камню и Асиру толпу – и стражников, качнувшихся навстречу толпе. Отметила искаженное ужасом лицо Хессы, побелевшую, как ее одежды, Лалию, увидела Фаиза, Сардара, и даже владыку Акиля, застывших с одинаково потрясенными лицами. Но лучше всех, четче всех, конечно, Асира. Его сверкающие праведной яростью глаза, плотно сжатые челюсти и рассеченную кинжалом руку. Вряд ли бы даже самые умелые летописцы сумели подробно описать случившееся потом. Лин уж точно не сумела бы. От камня предков полыхнуло ослепительно-алым, до рези в глазах, до обжигающих слез, по залу прокатился жуткий, раскатистый гул, а в следующее мгновение все закончилось. Все так же капала с ладони Асира кровь, все так же кричали люди, а перед камнем предков на боку, с вывернутыми руками и открытым в немом крике ртом на застывшем лице, лежал Джасим. Мертвый.

– Тихо! – разнесся по залу звучный голос Ихтара.

Лин не думала, что это поможет, но люди и в самом деле замолчали – не сразу, постепенно, как стихает шум отхлынувшей штормовой волны. И в опустившейся наконец тишине Ихтар проговорил медленно и торжественно:

– Великие предки явили свою волю! Да будете вы все свидетелями. Пусть Им-Рок и Имхара узнают волю предков от вас, тех, кто видел их возмездие своими глазами.

– Вся Ишваса, – поправил его Акиль. – Я готов свидетельствовать перед всеми моими братьями-владыками. Особенно перед теми, – он нехорошо, ощерившись и показав клыки, усмехнулся, – кто разделял мысли Джасима.

– Я тоже, – Нариман, растерявший всю нервозность и суетливость последних дней, величественный, каким и должен быть владыка, встал рядом с Акилем. – Предки снова, у всех на глазах, подтвердили право моего брата Асира на трон Имхары. Это станет посланием для всех, кто сомневался.

«И вряд ли они будут довольны таким посланием», – подумала Лин, вспомнив презрительные физиономии Вахида и Рабаха. Для Им-Рока и Имхары Асир уже стал владыкой, которого любят и в праве которого не сомневаются – после своей речи у подножия Безумной статуи, а пленение Джасима только подтвердило чувства горожан. Но можно даже не сомневаться, что теперь немыслимо упрочится и положение Асира среди других владык. Может, и его законы все-таки примут окончательно по всей Ишвасе. Хотя хватит и того, чтобы перестали интриговать и строить козни, если не из уважения, то хотя бы из страха перед волей предков.

Асир между тем неторопливо сошел с возвышения и, даже на мгновение не задержавшись у тела Джасима, пошел к выходу. Лин подавила вздох: она хотела сейчас быть с ним и думала, что и ему, наверное, не помешало бы, но… Он наверняка хочет побыть один и, пожалуй, это понятно. Ничего. Его гнев утолен, теперь ему надо отдохнуть, а как – он решит сам. Лин огляделась и стала пробираться сквозь толпу к Лалии, стоявшей к ней ближе других.

Та увидела, шагнула навстречу. Проговорила с легкой улыбкой:

– Более чем неожиданно, не правда ли? Разговоров хватит на поколения вперед.

– На поколения? – растерянно переспросила Лин.

– Ах да, ты, наверное, и не поняла, что именно мы все здесь имели счастье лицезреть. Суд предков вовсе не предполагал подобного представления. Такого не случалось со времен владыки Имхаира, который приходился внуком самому Данифу. Легендарные времена, легендарные события. И вот, смотрите и не говорите, что не видели, легенды оживают у нас на глазах! Великие предки откликнулись на призыв своего истинного наследника и покарали предателя. Возмездие удалось на славу.

– Что теперь будет? – спросила Лин.

Лалия повела плечами:

– Как и повелел наш владыка – сначала казни, потом суды и, возможно, снова казни. Думаю, в итоге воздух Имхары станет чище. Но это все потом. А сейчас мы с тобой пойдем и исполним свой долг свидетелей – расскажем обо всем нашим цыпочкам. Я думаю, что их напрасно избавили от тяжелого зрелища, но, сама понимаешь, это всего лишь мое мнение. Но они наверняка не откажутся выслушать все леденящие душу подробности, – и Лалия засмеялась своим тихим, слегка пугающим смехом.

Глава 22

Асир все-таки позвал ее. Евнух пришел поздно вечером, когда Лин лежала на траве в саду, глядя в бархатно-фиолетовое небо, усыпанное сияющими звездами. После талетина это зрелище не надоедало. Как и чистая синева днем, но любоваться на небо днем было все-таки слишком жарко.

Давно привычный путь через потайную калитку показался слишком длинным – и, едва войдя к Асиру, Лин повисла у него на шее. Сейчас в нем не осталось ни ярости, ни напряжения, он пах призывно и страстно, и Лин подумала, что их ждет чудесная ночь. Ночь, когда они будут просто любить друг друга, дарить и принимать любовь – без всяких побочных целей и отвлекающих факторов.

Так оно и вышло, и Лин будто узнавала Асира заново. Она еще не видела его таким внутренне спокойным и удовлетворенным. Не просто сильным, не просто уверенным в своей силе и готовым давать поддержку и защиту, но еще и… беззаботным? Готовым радоваться? Не совсем: вряд ли мысли о важных делах и проблемах полностью исчезли, но теперь они точно гораздо меньше мешали ему жить – быть не владыкой и повелителем, а кродахом, который получает удовольствие вместе со своей анхой.

Утром, проснувшись в его постели, Лин подумала, что хотела бы просыпаться так всегда. Каждый день своей жизни. И растянуть утро – тоже хотела бы. Короткий и жаркий утренний секс, а после – неторопливый завтрак промелькнули слишком быстро.

– Сегодня заканчиваем с Нариманом, – сказал Асир, вставая. – Потом, думаю, он напьется, как караванщик, чудом избежавший талетина, а нам с Акилем придется составить ему компанию, по-братски. Завтра будут пышные проводы, а потом наконец-то начнется обычная рутина. Не то чтобы я по ней соскучился, – усмехнулся он, – но предпочту развеивать скуку чем-нибудь более приятным, чем спасение миров и разоблачение заговоров.

– Я тоже, – Лин торопливо поставила чашку, шагнула к нему, обняла. Прижалась и почти сразу отстранилась. – Может, поищем новые способы вместе?

– В тебе пробудилась тяга к экспериментам? – усмехнулся он, целуя.

– С тобой – да, – согласилась Лин с очевидным.

А потом Асир ушел, Лин допила кофе и тоже ушла – в сераль. К цыпочкам, которые снова будут навязчиво ее обнюхивать и задавать вопросы о ночных утехах. Ей теперь и сбежать от них нельзя, потому что надо незаметно выяснять, с кем там можно иметь дело и на кого опереться.

Хотя после вчерашнего рассказа о суде предков Лин казалось, что на нее стали смотреть как-то по-другому. Даже Гания поубавила ненависть. Как будто сам факт, что Лин оказалась свидетельницей «легендарного события», каким-то образом делал ее причастной, и ей перепала частица того осторожного благоговения, которое должно было достаться не ей лично и даже не Асиру, а Великим предкам. Логики в этом не было, но искать логику в серале Лин перестала давно.

А еще можно наконец-то навестить Исхири. И обязательно нужно спросить у Ладуша о тех занятиях, которые он обещал. Нет, ей скучать точно не придется… вернее, скучать она будет – по Асиру, но на безделье времени точно не останется! И слава предкам, что так. Ее новая жизнь входила в правильное и понятное русло.

На подходе к сералю ее остановил Ладуш. Посмотрел с непонятным грустным осуждением.

– Пойдем со мной, госпожа Линтариена.

– Что случилось? – Лин удивилась и даже слегка испугалась: она не знала ни одной причины, по которой Ладуш мог так на нее смотреть.

– Надеюсь, что ничего.

Больше он ни слова не сказал, и Лин, пожав плечами, пошла рядом. И выдохнула с облегчением, когда поняла, куда они идут. К Сааду. Даже удивительно, почему только сейчас: наверное, суд над Джасимом занял господина второго советника целиком и полностью, так что ему временно стало не до сераля в целом и не до одной неопытной, но готовой к экспериментам анхи, в частности. А теперь, значит, сопоставил душевное состояние Асира, то, что Лин была с ним рядом, что не ночевала в серале две ночи подряд…

Она оказалась права: первое, что сказал Ладуш Сааду, едва войдя, было:

– Нам нужно проверить, все ли в порядке с этой бестолковой анхой. Совсем себя не бережет.

Профессор демонстративно измерил Лин взглядом, задержавшись на шее, где наливался свежий засос, фыркнул:

– Это у нее хроническое. И, подозреваю, неизлечимое.

– Все со мной прекрасно, – не выдержала Лин.

– Позвольте судить специалистам, госпожа старший агент, – отрезал Саад. – Проходите в смотровую и раздевайтесь.

Пришлось вытерпеть осмотр и расспросы, но результат того стоил.

– Что ж, госпожа младшая митхуна, ваше состояние более чем удовлетворительно, – признал Саад. – Можете и дальше ублажать нашего повелителя так, как вам и ему будет угодно. Я почти уверен, что и роды вам уже можно разрешить, но все же подождем. Посмотрим, как пройдет течка.

На это Лин отвечать не стала, только спросила:

– Тогда я пойду?

Роды… Не то чтобы она мечтала о детях – честно говоря, вообще пока не думала. Но ведь Асир ясно сказал, что еще не нашел ту, кто станет матерью наследника. Станет его единственной женой и анхой. Может ли она надеяться? И что… что, если это будет не она? Другая? Как ей тогда жить, если она и помыслить не может о другом кродахе?

– Советую лечь спать, – Саад смотрел насмешливо и понимающе. – Одной. Могу предложить сонной настойки.

– У меня есть, – сказал Ладуш. – Я прослежу, чтобы госпожа Линтариена выспалась. Ей это и в самом деле не помешает.

И проследил – довел до сераля, налил сонной настойки, дождался, пока она выпьет, а потом еще и велел евнуху покараулить, чтобы спать не мешали! И Лин, смирившись с тем, что все ее планы и заботы подождут до завтра, провалилась в сон.

Проснулась ночью. В серале стояла тишина, спать больше не хотелось, и чем себя занять, было неясно. Не в библиотеку же идти?

Вышла в сад, вдохнула свежий ночной воздух, прошлась немного и вдруг заметила одинокую темную фигурку, сидящую на бортике фонтана. Подошла ближе.

– Зара?

– Удивлена, почему я здесь? – помолчав, отозвалась та.

– «Здесь»? Если ты о фонтане, то да, удивлена: никогда тебя здесь не видела. Хотя это, по-моему, лучшее место в нашем саду.

– В серале, а не в темнице, – резко ответила Зара. Почему-то даже после всего случившегося Лин думала о ней исключительно как о «Заре», а не о «Дэле-дочери-Джасима».

Лин села с ней рядом.

– Нет. Этому не удивлена. Владыка справедлив. Вот только… скажи, ты разве хочешь здесь оставаться?

– А от меня что-то зависит?

– Конечно. Не думаю, что владыка станет удерживать тебя силой. Зачем ему? У тебя ведь есть люди, с кем ты на самом деле хочешь быть.

Зара молчала долго. Лин не торопила, не пыталась снова заговорить. Эта анха ведь не из тех, кому нужны готовые ответы. Достаточно того, что она услышала вопрос, потому что сама, похоже, даже не думала о возможной свободе. А может, удивлялась тому, что до сих пор не в темнице, и ждала, что с минуты на минуту явится стража исправить этот недосмотр?

– Господин первый советник выехал сегодня днем во главе отряда, – глухо сказала Зара. – Разбираться с семьей предателя. Заходил в сераль перед отъездом, выспрашивал у меня о детях: как звать, как выглядят… Он не похож на человека, который станет попусту издеваться над анхой, но неужели он всерьез рассчитывает найти их живыми? Я не думаю, что Кадорим соврал.

– Всегда лучше знать точно, – помолчав, сказала Лин. Что еще могла она сказать? Что Кадорим мог не знать, пересказывать слухи или лживые слова Джасима? Наверное, Зара и сама об этом думала. Или боялась даже думать, чтобы не спугнуть зыбкую надежду?

Зара повела плечом, зачерпнула в ладонь воды, пролила обратно в фонтан. Совсем как когда-то сама Лин – алый песок пустыни. Может, и мысли у нее были сейчас похожими – о том, как ничтожна человеческая жизнь рядом с вечностью. Лин ободряюще коснулась ее плеча, встала. Трудно было не понять, что она здесь лишняя сейчас. Можно пойти к клибам, попросить кофе и завтрак, спросить, где Хесса, раз Сардар снова уехал…

Следующие несколько дней прошли на удивление спокойно. Сераль притих, переваривая удивительные новости, Лин с Хессой сходили вместе в зверинец, Сальме Ладуш передал письмо, коротко пояснив: «Клювач принес», – и она ходила то счастливая, то задумчивая. И даже пышный отъезд Наримана докатился до женской части дворца лишь отголосками, опечалив анх, которым уделяли внимание баринтарцы, и обрадовав абсолютно всех, включая клиб и серальную стражу, отъездом вместе с посольством изрядно надоевшей мамы-истерички.

Жизнь и правда входила в ровное, устоявшееся русло, причем жизнь не только Лин, но и всего Им-Рока, а может, и всей Имхары. Взбаламученные Джасимом волны недовольства успокаивались – не без участия Сардара и Фаиза, но все-таки истинно недовольных оказалось мало, гораздо больше нашлось тех, кто мутил воду за золото предателя, а теперь, после нашумевшей казни, спешил отречься от «проклятого». И чем больше возникало таких отрекавшихся, тем чаще звучало, что владыка Асир – истинный повелитель, угодный Великим предкам.