Текст книги "Греческая мифология, сформировавшая наше сознание"
Автор книги: Ричард Бакстон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Прежде чем отойти от краткого упоминания об Эдипе Гомером, следует отметить в нем два пробела, которые будут с лихвой заполнены в поздней традиции. Первый касается самоослепления – жуткого наказания, которому Эдип подвергает себя, когда открывается правда о его личности. Второй – это победа над чудовищной Сфинкс, благодаря которой Эдип завоевывает руку недавно овдовевшей царицы и получает право занять пустующий трон. Об этом эпизоде мы знаем в основном из изобразительного искусства: в действительности эту сцену художники выбирали из данного мифа чаще всего, а некоторые из них – как, например, вазописец Ахилла – неоднократно возвращались к ней. Сказание гласит, что богиня Гера наслала Сфинкс на Фивы в качестве кары за сексуальное преступление, совершенное фиванским царем Лаем (будучи гостем царя Пелопа на острове Пелопоннес, Лай возжелал и похитил юного сына Пелопа). Сфинкс представляла собой чудовищный гибрид: существо с головой женщины, телом льва и крыльями птицы. Поведение ее было не менее жутким, чем облик: она пожирала людей, выбирая жертв из числа путников, которым предлагала отгадать загадку. Спрашивала она вот о чем: кто имеет один голос и передвигается сначала на четырех ногах, затем на двух, а позже на трех?[216] (Ответ: человек – существо, которое ползает на четвереньках в младенчестве, ходит двумя ногами, будучи взрослым, и использует трость в старости.) Путник, отвечавший неверно, становился трапезой монстра. Лишь кто-то по-настоящему сообразительный мог решить загадку и обойти Сфинкс, тем самым вынудив ее сброситься с высокой горы и умереть. Этим остроумным человеком оказался Эдип, сметливость которого относит его к редкому сорту героев (Ахилла, Агамемнона, Ореста, Елену, Электру, Геракла, Гекубу или Ясона нельзя назвать чрезвычайно смышлеными, а вот Одиссея и Медею – можно). Столкнувшись со Сфинкс, Эдип разгадал главную тайну человеческой сущности. Но дано ли ему решить проблему, связанную с его собственной личностью? Этот вопрос и подводит нас к пьесе «Царь Эдип».
Авторство приписывается вазописцу Ахилла. Эдип и Сфинкс. Аттическая краснофигурная амфора. 450–440 гг. до н. э.
Museum of Fine Arts, Boston. Bequest of Mrs Martin Brimmer. Photo Museum of Fine Arts, Boston. All rights reserved / Scala, Florence.
Образцовая греческая трагедия
Чтобы избежать неверного толкования пьесы Софокла, позволим событиям развернуться перед нами именно в том порядке, в каком автор их задумал. Так мы не станем приписывать персонажам большей осведомленности о предшествующих событиях, чем есть в действительности; другими словами, дадим им возможность пребывать в неведении вплоть до кульминационного момента осознания – до минуты, когда «сложится мозаика».
В начале пьесы в Фивах свирепствует чума. Будучи неравнодушным правителем, Эдип обеспокоен страданиями своего народа. Нас не должно вводить в заблуждение слово tyrannus (более точная транслитерация которого с греческого – tirannos) в названии пьесы: хотя одно из его значений – «деспот», оно в равной степени означает и представителя монаршей власти безо всяких отрицательных подтекстов. Столкнувшись с кризисом, Эдип отправляет брата своей жены, Креонта, за советом к оракулу Аполлона в Дельфы. По возвращении Креонт передает ответ оракула: причина чумы – преступление, наславшее на город miasma (религиозное осквернение); преступлением этим было убийство предшественника Эдипа, Лая; следует найти и наказать причастных, чтобы чума отступила. В некотором смысле эта пьеса – детектив, что нехарактерно для греческой мифологии, где обычно личность преступника не вызывает сомнений. В большинстве случаев убийцы – Медея, Клитемнестра, Геракл, Тесей, Орест, Одиссей – не пытаются скрыть содеянное, а порой даже похваляются им. Но с Эдипом все обстоит иначе. Он ничего не скрывает лишь по одной причине: он не знает о том, что и у него есть тайна, подлежащая сокрытию.
Эдипу ничего не известно (как он думает) о смерти Лая, поэтому он расспрашивает Креонта. Тот говорит, что Лая убили в дороге разбойники – а значит, участвовало несколько человек: по крайней мере, так утверждает единственный оставшийся в живых свидетель, один из слуг Лая. Эдип решает разыскать эту банду. Поиски идут при полной огласке – присутствующий на сцене в течение всего расследования хор фиванских старейшин слышит каждое сказанное слово. Эдипу понадобится любая помощь, какую можно получить, поскольку сам он (по его убеждению) – стороннее лицо; царь говорит о себе: «Не знал я божьих слов, не знал я дела…»[217], [218] Однако сколь бы посторонним Эдип ни был (ни казался), он станет мстить за Лая «как за отца родного»[219], [220]. Неслучайно ироничная фраза Софокла обрела статус пословицы. Готовый искать помощь повсюду, Эдип спрашивает мнение старейшин, которые советуют ему обратиться к слепому провидцу Аполлона Тиресию. Однако Эдип, будучи предусмотрительным, уже отправил за ним. Правда, тот почему-то все еще не явился. Когда же Тиресий наконец приходит в сопровождении мальчика, направляющего его неуверенные шаги, причина задержки проясняется: Тиресий сопротивляется необходимости открыть правду (поскольку для него мозаика давно сложилась). Лишь страшные угрозы Эдипа заставляют провидца говорить:
Ты тот, кого мы ищем, ты – убийца!..
Так слушай же: постыднейшая связь
Тебя, Эдип, соединяет с теми,
Кого бы чтить ты должен больше всех, –
И своего позора ты не видишь[221], [222].
Для Эдипа – на основании того, что он (как ему кажется) знает, – это пустое оскорбление.
Такое же непонимание встречают и намеки Тиресия на происхождение Эдипа.
Тиресий. Я б не пришел, когда б меня не звали.
Эдип. Когда бы знал, что будешь, как безумный,
Ты говорить, не звал бы я тебя.
Тиресий. Для сына я безумный, но отцу
И матери твоим казался мудрым.
Эдип. Отец и мать!.. Что говоришь?.. Постой…
Не уходи. Ты знаешь их?..
Тиресий. Я знаю,
Но если ты узнаешь, то умрешь.
Эдип. Слова твои загадочны.
Тиресий. Умеешь
Ты хитрые загадки разрешать.
Эдип. Над счастьем ли Эдипа ты смеешься?[223], [224]
Будучи проницательным политиком, Эдип приходит к логичному умозаключению: Тиресий может нести этот оскорбительный вздор, только если его подкупил возможный соперник Эдипа, еще один кандидат на трон – брат Иокасты Креонт. Между Эдипом и Креонтом разгорается яростный спор, который частично гасит Иокаста. Узнав, что разлад возник из-за слов провидца, Иокаста старается ободрить Эдипа, высмеивая несостоятельность пророчеств. Делая это, она продвигает сюжет к ключевому, хотя и не к финальному событию. Иокаста вспоминает, как Лай получил из храма Аполлона в Дельфах предсказание оракула о том, будто он умрет от рук своего сына, рожденного Иокастой. Однако Лая убил не сын – это сделали разбойники там, где сходятся три дороги. Так Иокаста утешает Эдипа, призывая его не обращать внимания на прорицания, ведь как минимум одно из них оказалось неверным.
Там, где сходятся три дороги… Греческий символизм связывает подобное место с чем-то зловещим; перекрестки, например, ассоциируются с поклонением Гекате, богине магии и колдовства[225]. Между тем для Эдипа это место является недобрым по другой причине. Слова Иокасты приводят царя в смятение, поскольку напоминают о событии, предварившем его появление в Фивах: он убил мужчину, по описанию похожего на Лая, вместе со всеми его слугами – там, где сходятся три дороги. (То был случай древних как мир дорожных разборок: никто из мужчин не желал терять лицо, уступая другому путь там, где двое одновременно проехать не могли.) «Мог ли я, – в ужасе вопрошает Эдип, – быть убийцей Лая – тем самым, которого разыскиваю?» Тем не менее у него остается лучик надежды: человек, свидетельствовавший об убийстве, говорил о разбойниках – во множественном числе. Если он уверен в своих показаниях, то Эдип невиновен, поскольку путешествовал в одиночестве. Следует найти этого свидетеля, ведь у него ключ к правде.
Диалог между Эдипом и Иокастой играет ключевую роль в развитии пьесы и способен поведать нам еще кое о чем. Прежде чем рассказать о стычке в месте встречи трех дорог, Эдип объясняет, как он вообще туда попал. Он отчаянно стремился уйти подальше от дома, потому что, согласно предсказанию оракула из Дельф, ему суждено возлежать со своей матерью и убить своего отца. Чтобы предотвратить столь отвратительные табуированные поступки, он желал проложить по возможности большее расстояние между собой и родным городом… Коринфом; его родителями (как он считал) были Полиб и Меропа – царь и царица этого города, в котором он вырос. До тех пор пока Эдип твердо верит в историю своего происхождения, значимые кусочки мозаики ускользают от него[226].
Вскоре эти кусочки соберутся вместе. Первый прибудет с гонцом из Коринфа, который сообщит, что «отец» Эдипа, Полиб, мертв и Эдип становится его преемником. Эта новость приносит Эдипу одновременно и горечь, и облегчение, ведь страх, который погнал его прочь от Коринфа, – вызванный предсказанием, что он убьет отца и согрешит с матерью, – оказался (по крайней мере, в отношении отца) беспочвенным: старик умер естественной смертью. Однако остается вторая часть пророчества, поэтому Эдипу все еще следует держаться подальше от Коринфа. В эту минуту высказывается гонец, желая унять (как он думает) беспокойство Эдипа:
Коринфский вестник. Так знай же: страх твой пуст был и напрасен.
Эдип. Как пуст? Мои ж родители они!
Коринфский вестник. Нет общей крови у тебя с Полибом[227], [228].
И гонец, пастух, рассказывает о том, как давным-давно Эдипа младенцем передал ему другой пастух, местный фиванец, когда они вдвоем пасли свои стада на горе Киферон. Ребенок был подкидышем, с проколотыми и соединенными между собой щиколотками. Чтобы узнать доподлинно о своих корнях, Эдип видит только один путь: найти того фиванского пастуха. Вступает хор:
Я думаю, что это тот пастух,
За кем послал ты в поле. Но царице
Не должно ли об этом лучше знать?[229], [230]
Эта простая реплика все расставляет по местам в голове Иокасты. Она бросается к Эдипу, отчаянно умоляя его перестать искать правду. Он отказывается, поскольку в его мозаике все еще не хватает одной важнейшей детали. Однако ненадолго, потому что фиванский пастух, по утверждению хора, не кто иной, как слуга, за которым уже послали, – единственный выживший свидетель убийства Лая. На два вопроса Эдипа: «Кто убил Лая?» и «Кто мои родители?» – скоро будут даны ответы.
Эдип узнает правду. Краснофигурная ваза-кратер из Сицилии, расписанная художником из Каподарсо. 330–320 гг. до н. э.
Spese documentazione fotografica Parco archeologico e paesaggistico di Siracusa, Eloro, Villa del Tellaro e Akrai.
Когда фиванский пастух (и свидетель) появляется на сцене, другой пастух узнает в нем своего товарища. Достаточно нескольких строк – и мозаика сложится для невезучего фиванца:
Коринфский вестник. И помнишь,
Однажды ты малютку мне принес,
Чтоб я, приняв его, вскормил как сына?
Пастух. Зачем об этом спрашиваешь?
Коринфский вестник. Друг,
Смотри же, вот кто был питомцем нашим![231], [232]
Расспросы Эдипа становятся все настойчивее, но фиванский пастух – что неудивительно, учитывая, какой информацией он теперь обладает, – еще упорнее уклоняется от ответа, чем в свое время Тиресий. Только под угрозой пыток и смерти он признается, что подкидыш происходил из дома Лая и, как говорили, был его сыном. «Спроси жену, – добавляет несчастный пастух, – ей лучше знать»[233], [234]. Это последний недостающий кусочек мозаики. Финальные слова Эдипа, которые он произносит, прежде чем бросится прочь со сцены, передают его личную реакцию на собственную судьбу – слогом столь же нескладным, что и отношения, которые он описывает:
Горе! Горе!
Отныне мне все ясно. Свет дневной,
Погасни же в очах моих! Я проклят
И проклятым рожден – я осквернил
Святое ложе, кровь святую пролил![235]
Партия хора звучит привычнее:
Ах, вся твоя жизнь,
О, род человеческий, –
Какое ничтожество!
Казаться счастливыми –
Вам счастие большее
Доступно ли, смертные?
Казаться – не быть –
И то на мгновение!
Я теперь лишь постиг, твой пример увидав,
Твою жизнь, твою скорбь, злополучный Эдип,
Что не может быть счастья для смертного[236], [237].
В финале надрыв достигает апогея. Появляется второй посланник с новостями из царских покоев. В мучениях стыда Иокаста повесилась в той самой спальне, которую делила со своим мужем / сыном; ворвавшись к ней, Эдип вытаскивает золотые булавки из ее платья и несколько раз втыкает себе в глаза. «Уж лучше смерть, чем жизнь влачить слепцом»[238], – в ужасе восклицает хор[239]. Однако, учитывая веру греков в переход душ умерших в подземное царство, самоубийство обрекло бы Эдипа на посмертную встречу с Лаем и Иокастой, а это для него невыносимо[240]. Лучше не видеть ничего – никогда более. В последних актах драмы всем заправляет Креонт, который теперь руководит городом. На мольбу Эдипа позволить ему удалиться на гору (Киферон), где он был воспитан, Креонт отвечает, что должен посоветоваться с Аполлоном. Единственное, что в его власти, – это разрешить Эдипу недолго побыть с его дочерьми / сестрами, пока Креонт не велит их разлучить, поскольку Эдип полностью передал власть над собой другим. Вывод, который хор делает из увиденного им и зрителями, – не мораль о невероятных поворотах судьбы, а нечто более наставительное и общее: «И пока свой день последний не увидит тот, кто смертен, – на земле не называйте вы счастливым никого»[241], [242].
Помимо «Царя Эдипа»
В своем трактате «Поэтика» Аристотель отмечает, что лучший вид «осознания» (anagnorisis) – тот, который сопровождается «поворотом судьбы» (peripeteia), как это произошло с Эдипом Софокла (добавляет Аристотель)[243]. Это довольно весомое замечание, учитывая, какую важность Софокл придает переходу Эдипа от слепого неведения к самопознанию, сопровождающему перемену его статуса от (кажущегося) коринфского изгоя к (подлинному) уроженцу Фив. Однако при всей образцовой хрестоматийности греческой трагедии пьеса «Царь Эдип» была далеко не единственной древней театральной версией мифа – что неудивительно, поскольку замысловатость сюжета и яркий финал сделали его в высшей степени достойным сцены. Но существовали и переложения недраматического характера – как обычно, со значительными расхождениями. Отдельные сказители настаивали на том, что вслед за предсказанием оракула о катастрофических преступлениях, которые суждено совершить ребенку Лая, маленького Эдипа положили в тесный сундук и бросили в море; позже сундук прибило к берегу Сикиона, близ Коринфа, где мальчика спасли Полиб и его жена (здесь – Перибея)[244]. (В мифе море выступает эквивалентом горы, поскольку оба эти пространства воспринимаются как чужие и дикие места, где случаются различные удивительные события.) Согласно другому варианту, Эдипа ослепили слуги Лая, а не он сам[245]. Еще по одной версии, Иокаста осталась жива после открытия правды, но покончила с собой, когда двое ее сыновей от Эдипа убили друг друга в поединке[246]. Говорилось даже – дабы облегчить страдания, причиненные обнародованием факта инцеста, – что детей Эдипу родила не Иокаста, а женщина по имени Евриганея[247].
На первый взгляд, наиболее близка к сюжету Софокла пьеса «Эдип» римского трагика Сенеки (ок. 4 г. до н. э. – 65 г. н. э.), хотя она заметно отличается деталями и особенно настроением. В этой крайне мрачной версии главный герой с самого начала предчувствует уготованное ему судьбой испытание:
Ужасного боюсь: убить родителя
Своей рукой, как лавры мне дельфийские
Вещали – вместе с худшим злодеянием.
Но что страшнее, чем отцеубийства грех?..
Феб кровосмесительным грозит мне браком…
Себе не веря, от себя права твои
Я защищал, природа[248], [249].
Другим отличием от текста Софокла является вызванный при помощи колдовства жуткий дух Лая – беснующийся, весь в пятнах засохшей крови, – который обнародует совершенные Эдипом отцеубийство и инцест, заявляя о чудовищной безбожности этих деяний. Как и в пьесе Софокла, Эдип подозревает Креонта в тайном заговоре, однако Сенека в свойственной ему манере накаляет ситуацию до предела: Эдип приказывает бросить шурина в каменную темницу, руководствуясь тем, что истинный правитель должен внушать страх и не слишком беспокоиться, если подданные его возненавидят[250]. Такой Эдип был бы уместен в тексте Тацита об интригах, царивших в императорской династии Юлиев-Клавдиев.
Сенека вслед за Софоклом приводит диалог между двумя пастухами, но стоит признать, что ему следовало бы сочинять для театра «Гран-Гиньоль»[251]: по воспоминаниям фиванского пастуха, ноги младенца Эдипа пронзал металлический стержень, а рана опухла и загноилась от ужасающей инфекции[252]. Как и у Софокла, Эдип Сенеки лишает себя зрения, однако события, связанные с Иокастой, принимают иной оборот. Вместо того чтобы повеситься, она закалывает себя мечом, направив его в живот. Символизм очевиден: в утробе она выносила сначала сына, ставшего ее мужем, а впоследствии и детей от этого порочного союза. Но есть тут и кое-что еще. Согласно впечатляющим записям Тацита о смерти матери Нерона, Агриппина Младшая крикнула солдату, готовому заколоть ее: «Проткни мое чрево!» Поскольку ходили упорные слухи об инцесте между Нероном и его матерью, Иокаста, возможно, таким образом уподобляется Агриппине – хотя какая история на какую влияет, остается неясным[253]. Если смерть Агриппины взята Сенекой за основу драмы, то это примечательный образец мифа, имитирующего реальную жизнь.
Трагедия Сенеки – один из примеров «продолжения» «Царя Эдипа». За другим примером нам следует вернуться к Софоклу. Написанная им в конце жизни пьеса «Эдип в Колоне» приводит историю Эдипа к непостижимому и (обратимся вновь к этому понятию) загадочному финалу его страданий. После многолетних скитаний Эдип – слепой и заклейменный изгой, поддерживаемый одной лишь любящей дочерью Антигоной, – наконец добирается до рощи Эриний (Фурий) в Колоне, на территории Афин, которыми управляет великодушный и при этом волевой Тесей. Выяснив, что это за место, Эдип усматривает божественный промысел в том, как сложились обстоятельства его жизни, ведь, согласно предсказанию другого оракула Аполлона, именно здесь Эдип перестанет влачить свое жалкое существование и принесет удачу тому, кто предоставит ему убежище и затем похоронит его. Верный принципам Афин, провозгласивших себя пристанищем для нуждающихся, Тесей доброжелательно принимает странного путешественника, возможно будущего афинского жителя, даже несмотря на шокирующую правду о его прошлом. Эдип же все еще таит злобу на тех, кто однажды изгнал его из дома (на Креонта и своих сыновей, Полиника и Этеокла), и теперь рассчитывает получить выгоду, обещанную пророком после его смерти. Однако кончина Эдипа будет окружена не злобой, а умиротворением. И еще тайной, как сообщает пораженный посланник, – тайной, определенное представление о которой имеет только один человек:
Какою смертью
Погиб тот муж – сказать никто не может,
Опричь царя Фесея. Не перун
Его унес, летучий пламень Зевса,
Не черной вьюги бурное крыло.
Нет, видно, вестник, от богов небесных
Ниспосланный, его увел; иль бездна
Бессветная, обитель утомленных,
Разверзлась ласково у ног его.
Ушел же он без стона и без боли,
С чудесной благодатью, как никто[254], [255].
Туман таинственности, окутавший смерть Эдипа, покрыл и место его погребения – даже дочерям не разрешалось его увидеть (в Колоне к Антигоне присоединилась ее сестра Исмена). Но, отказав Антигоне в одной просьбе («О, дозволь нам взглянуть на могилу отца»), Тесей с готовностью откликается на другую («Но на родину нас в древлезданные Фивы отправь, чтобы там увели бы мы прочь со смертельной тропы наших братьев, единых по крови»[256])[257] – эта деталь намекает на памятные и трагические события, описанные в другой пьесе Софокла под названием «Антигона».
Прежде чем оставить греко-римские переложения мифа об Эдипе, уместно сделать еще два замечания. Первое касается имени главного героя, значение которого в общепринятой и наиболее правдоподобной интерпретации – «опухшая нога» (отсылка к дефекту, которым Эдипа наградили в детстве, проколов и соединив между собой его щиколотки)[258]. Как заметил выдающийся голландский исследователь мифов и вопросов религии Ян Бреммер, роль этого увечья в древнем мифе вторична[259]. Оно лишь усугубляет отчаянное положение беззащитного ребенка, который и без того не смог бы пойти. Современные толкователи, обращающие в первую очередь внимание на хромоту Эдипа, таким образом, фокусируются на детали, считавшейся в Античности второстепенной.
Другое замечание касается темы «судьбы». Как в свое время Лоуренс Оливье во всеуслышание (и при этом заблуждаясь) низвел сюжет «Гамлета» до «трагедии человека, который не мог ни на что решиться», так же и «Царя Эдипа» многие называли историей о непреклонности судьбы и, следовательно, об отсутствии у человека свободной воли. Стоит, однако, отметить: невзирая на роль в сюжете предсказаний дельфийских оракулов, как минимум два значимых события драмы совершенно не зависят от пророчества. Два решения Эдипа – доискаться правды любой ценой и (впоследствии) ослепить себя – у Софокла показаны не как бесконтрольное поведение человека, а как сознательный выбор, обусловленный особенностями личности. Эдип мог действовать иначе, но не стал.
Последующая жизнь образа Эдипа
Со времен классической Античности многие писатели и художники возвращались к истории Эдипа[260]. Главенствовали два противоположных, но неразделимо связанных друг с другом образа: человека, чей превосходный интеллект приносит ему триумфальный успех, и человека, терпящего катастрофическое падение, вызванное то ли неудержимым желанием знать правду, то ли кознями «судьбы» (чем бы она ни была), то ли сочетанием того и другого. Количество вариаций безгранично, и мы можем позволить себе выбрать лишь несколько особо впечатляющих примеров.
Одна из наиболее необычных интерпретаций мифа принадлежит философу, ученому и эрудиту Фрэнсису Бэкону. В эссе «Сфинкс, или Наука» – двадцать восьмом по счету в его сочинении «О мудрости древних» (1609) – автор подчеркивает лучшие достижения Эдипа. По мнению Бэкона, Сфинкс символизирует науку, «[которую] в самом деле вовсе не абсурдно называть чудовищем, ибо у невежд и просто неосведомленных людей она вызывает удивление»[261], [262]. Сфинкс (= наука), предполагает Бэкон, ставила перед человеком разнообразные трудные вопросы, а попытки ответить на них приводили к двум противоположным последствиям: к «растерзанию» (в интеллектуальном плане) – для тех, кто не справлялся с задачей, – и к «власти» – для тех, кто преуспевал. Согласно Бэкону, Сфинкс предлагала своим жертвам головоломки двух видов: касательно природы вещей и касательно природы человека. Эдипу досталась загадка из второй категории. А успешная разгадка наделила его властью: «…ибо тот, кто поймет до конца природу человека, тот почти наверняка может стать кузнецом своего счастья, тот рожден для власти»[263]. Перспектива быть «растерзанным», пожалуй, обескураживала любого, кто подумывал заняться научными изысканиями, однако Бэкон извлекает из мифа утешающую мораль: «Не следует упускать и той детали, что Сфинкс была побеждена человеком с больными ногами: ведь люди обычно слишком быстрым, торопливым шагом спешат разрешить загадки Сфинкс»[264]. Другими словами, потенциальному ученому следует продвигаться вперед с осмотрительностью и тщанием, тем самым уменьшая опасность оказаться «растерзанным».
Мастер Тэлбот. Миниатюра из сочинения Джованни Боккаччо De claris mulieribus («О знаменитых женщинах»). Ок. 1440 г.
British Library, London. Photo British Library / Bridgeman Images.
Разительно отличается от созерцательной аллегории Бэкона полная грубости и непристойностей пародия Перси Биши Шелли «Царь Эдип, или Тиран-толстоног» (1820). Пьеса, созданная скорее в духе Аристофана, нежели Софокла, являет собой безудержную сатиру на правление развратного и нездорового Георга IV, а также на проходивший фоном судебный процесс, связанный с изменой отдельно проживающей от него супруги Каролины[265]. К сюжету Софокла пьеса ближе всего подходит в самом начале, когда Тиран-толстоног, правитель Фив, восседает в Храме Голода и снова и снова обижает группу изможденных пресмыкающихся свиней, при этом любовно и праздно созерцая жирные округлости собственного тела:
Это царственное пузо
Вздымается, как парус на ветру,
И выпуклости ниже сокровенные
Блаженствуют в прослойках жира, а щеки
Беотийские египетским подобны пирамидам
И безмятежный подпирают мозг –
Мой символ бесполезного ничто![266]
Жан Огюст Доминик Энгр. Эдип и Сфинкс. 1808 г.
Musée du Louvre, Paris.
Толстоног несет заслуженное наказание, когда отстраненная от власти королева Иона Таврина превращает своего царственного супруга и его подданных в разнообразных уродливых и грязных животных – это, пожалуй, первый и последний раз за всю историю интерпретаций классической мифологии, когда Иокаста и Цирцея слились в одно существо. В финальной сцене фарса Иона, ловко облачившись в охотничье снаряжение, во главе группы свиней неистово преследует превращенных придворных, а Минотавр (он же Джон Булль[267]) выступает в роли ее крепкого скакуна.
Буквально сотни других адаптаций истории Эдипа – менее своеобразных, чем у Бэкона, и обошедшихся без крамолы, в отличие от сочинения Шелли, – вдохновлены либо Софоклом (чаще «Царем Эдипом», реже «Эдипом в Колоне»), либо Сенекой (чей «Эдип» в первом своем современном издании появился ок. 1474–1484 гг.), либо тем и другим сразу. Множество видных авторов успешно переосмыслили этот миф. Во Франции Пьер Корнель, Вольтер и Андре Жид написали каждый свою версию «Эдипа» для постановки на сцене (в 1659, 1718 и 1931 годах соответственно); пьеса Жана Кокто «Адская машина», премьера которой состоялась в 1934 году, и роман Алена Роб-Грийе «Ластики» (1953) являются интерпретациями того же мифа, наводящими на свежие размышления. Свои театральные версии представили на английском языке такие разные авторы, как Джон Драйден («Эдип», 1679), Томас Стернз Элиот («Старейшина», 1959) и Ола Ротими («Нельзя винить богов», 1968); в последней из упомянутых пьес сюжет мифа разворачивается в контексте жизни африканского племени йоруба. Свое видение этой истории запечатлели также Гуго фон Гофмансталь («Эдип и Сфинкс», 1906) и Фридрих Дюрренматт (в комичном и одновременно глубоком произведении «Смерть Пифии», 1976) – на немецком – и Тауфик аль-Хаким («Царь Эдип», 1949) – на арабском языках. Вдобавок, с тех пор как в 1585 году в Виченце, в великолепном театре «Олимпико», спроектированном Андреа Палладио, торжественно прошла премьера музыкальной постановки «Царя Эдипа» по Софоклу (хоровую музыку к ней написал Андреа Габриеле), одна за другой стали появляться переработки мифа в различных музыкальных жанрах (опера, оратория, балет и т. п.). Однако мало что способно сравниться с грандиозной оперой-ораторией Игоря Стравинского «Царь Эдип» (1927), мелодичное либретто которой звучит на латыни и перемежается словами рассказчика – на языке, понятном зрителям. Момент, когда открывается правда, в ней ошеломителен.
Пастух и Посланник. Его нашли в горах, родною матерью покинутым;
В горах его нашли мы.
Он Лая сын и Иокасты!
Убийца Лая он, отца родного!
Сын Лая, Иокасты сын!
Муж Иокасты, матери родной!
Не говори об этом никогда.
Уж лучше тишина звенит пусть, чем эти будут сказаны слова:
Что Иокаста бросила его и найден был он на горе.
Эдип. Порочен от рождения; порочен в браке; порочен злодеянием. Теперь все на свету[268].
По сравнению с театральными и музыкальными версиями визуальные интерпретации мифа встречаются гораздо реже. В современном искусстве, как и в древнем, основное внимание уделяется противостоянию Эдипа и Сфинкс. Культовыми стали полотна Жана Огюста Доминика Энгра (1808) и Гюстава Моро (1864): оба изображают попытку одного существа ослабить, проломить защиту другого. Эти работы, кроме того, выводят эпизод на новый уровень, поскольку несут мощный эротический заряд. На картине Энгра лоб почти обнаженного Эдипа находится на уровне выразительной груди Сфинкс. В еще более нетривиальной версии Моро смелый обмен взглядами между привлекательным юношей и помесью животного с женщиной, не говоря уже об их физической близости, явно предполагает (взаимное?) влечение героев. Однако подобное столкновение может быть представлено и совсем иначе. Французский карикатурист Оноре Домье придает сюжету характерный для своих работ иронический смысл (1842), а итальянский художник греческого происхождения Джорджо де Кирико, чей задумчивый Эдип напоминает роденовского «Мыслителя», обращается к теме загадки, заключенной в этом сюжете (1968). Гораздо реже, чем изображения Сфинкс, появляются сцены из «Эдипа в Колоне». На картине Ренуара (1895), основанной на адаптированной французской постановке трагедии Софокла, показан момент, когда самоослепленный Эдип выходит из своего дворца. Однако, невзирая на мастерство живописца, это полотно не входит в число самых запоминающихся его работ. Есть в этом фрагменте мифа нечто такое, что требует именно сцены; в живописи, даже руки Ренуара, накал неизбежно теряется.
Гюстав Моро. Эдип и Сфинкс. 1864 г.
The Metropolitan Museum of Art, New York. Bequest of William H. Herriman, 1920.
До сих пор мы обходили стороной потрясшую целый мир теорию Зигмунда Фрейда, изложенную им впервые в 1899 году в книге «Толкование сновидений»; согласно ей, отношения Эдипа с родителями являются ключом к пониманию человеческой психики (это слово произошло от греческого варианта слова «душа»). Исследователи Аллен Джонсон и Дуглас Прайс-Уильямс задались вопросом, насколько широко может быть распространена «Эдипова тема», и в итоге пришли к следующему выводу:
Фрейд поставил эдипов комплекс в центр теории психоанализа… Основываясь на собственных сновидениях, а также на изучении пьес «Царь Эдип» Софокла и «Гамлет» Шекспира, он пришел к заключению, что каждый мальчик проходит в своем развитии этап, на котором желает убить собственного отца, чтобы жениться на своей матери.
По убеждению Фрейда, учась контролировать и отвергать эти неприемлемые порывы, взрослеющий мальчик воспитывает в себе нравственность и дисциплину, которые помогают ему достичь зрелости и найти удовлетворение в социально допустимых формах деятельности и любви. Прежние желания, однако, не изгоняются, а лишь подавляются; они продолжают жить в бессознательном. История Эдипа – доказательство того, что остатки эдипова комплекса (даже если он кажется преодоленным) влияют на поведение человека в течение всей его жизни[269].
