Текст книги "Серафина"

Автор книги: Рейчел Хартман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Когда-то он поранил крыло льдом, но его восстановили. Однако за шестнадцать лет можно было заработать и новую дыру.

– Другими словами, это мог быть Имланн, а мог и не быть. – Я досадливо вздохнула. – Так ты можешь рассказать мне о его истинной форме? Как Киггсу его узнать?

Орма описывал саарантрас отца настолько расплывчато, что я никак не ожидала той лавины деталей, которую он на меня вывалил теперь. Оттенок шкуры (меняющийся в лунном свете), до какой остроты он обычно натачивал когти, точная форма и цвет глаз (меняющийся при закрытом третьем веке), изгиб рога и позиция сложенных крыльев (описанная с математической точностью), сила серного дыхания, привычка делать отвлекающий финт влево и нападать справа, обхват мышц на шпорах.

Орма помнил драконий облик отца так ясно, словно тот был сокровищем. У меня появилось ощущение, будто он описывает кучу золотых монет, которые мне предстояло отличить от других куч монет по одному лишь виду. Не было никакого смысла спрашивать дальше. Интересно, а драконам описания людей тоже давались с трудом? И они только со временем учились отличать нас друг от друга?

– Я уже вижу, что ты ничего этого не удержишь в памяти, – сказал Орма. – У тебя сейчас такой же пустой взгляд, каким ты смотрела на учителей истории. Можешь поискать Имланна…

– Ты же сам сказал, что не надо!

– Дай договорить. Можешь поискать у себя в голове, среди материнских воспоминаний. Не может быть, чтобы Линн не оставила тебе образа нашего отца.

Я открыла рот и закрыла обратно. Не хотелось снова копаться в той коробке, если этого можно было избежать.

Рыцари упомянули какого-то сэра Джеймса, который был специалистом по опознаванию драконов. Вот его-то мне и нужно было найти – то есть не мне, а Киггсу. Хорошо бы, если бы тем временем Киггс уже поговорил с Эскар, не откладывая встречу в надежде, что я добуду какие-нибудь важные сведения.

Базинд с помощью бармена и метлы избавился почти ото всех квигов. Времени оставалось мало.

– Повернись к Базинду спиной, – прошептал Орма. – Не хочу, чтобы он видел, что я отдаю тебе это.

Поздновато было строить из себя законопослушного саара.

– Что «это»?

Не отрывая глаз от новоперекинувшегося, Орма притворился, что чешет голову. Когда его рука опустилась, к моей ладони прижался холодный металл. Это была одна из его сережек. Ахнув, я попыталась сунуть ее обратно.

– Цензоры не узнают. Один квиг переделал их для меня.

– А они не заметят, что не могут больше тебя подслушивать?

– Уверен, уже заметили. И проследят, чтобы я получил новые. Такое уже случалось. Включи ее, если окажешься в беде, и я появлюсь, как только смогу.

– Я же обещала, что не стану искать Имланна.

– Беда может сама тебя найти, – сказал он. – В данной конкретной проблеме я заинтересован непосредственно.

Я сунула серьгу в лиф платья, и мы двинулись обратно к столу. Одежду Базинда покрывали грязные пятна отпечатков; его ужин пропал, но непонятно было, сам ли он его съел. Вид у него был сбитый с толку – лицо словно немного подтаяло.

– Нам нужно вернуться в Иду, – сказал Орма, протянув мне руку, чтобы показать Базинду, как это делается. Я приняла ее, пытаясь скрыть веселье. Мы с дядей никогда пожимали друг другу руки.

Следом попробовал и Базинд, но, взяв мою руку, никак не мог ее отпустить. Когда я наконец отлепила его ладонь, он посмотрел на меня взглядом, который невозможно было идентифицировать.

– Тронь меня еще! – прохрипел он. У меня в животе все перевернулось.

– Домой, – скомандовал Орма. – Тебе надо упражняться в медитации и разделении.

Базинд захныкал, потирая руки так яростно, будто пытался воспроизвести мое прикосновение, но последовал за учителем вверх по ступеням, послушный, как ягненок. Я удостоверилась у бармена, что Орма заплатил за обед – с ним всегда можно было ожидать, что он что-нибудь такое забудет, – в последний раз обвела взглядом этот диковинный, вонючий оплот межвидового сосуществования, безумную мечту соглашения, воплощенную в облезлую реальность, а потом двинулась к лестнице.

– Девушка? – робко раздалось за моей спиной. Обернувшись, я увидела румяного молодого студента с припорошенными мелом волосами. В одной руке у него была зажата очень короткая соломинка, позади него за столом сидела компания молодых людей. Они притворялись, что не смотрят.

– Вы спешите? – Речь у него была гладкая, но он умудрялся заикаться взволнованными жестами и нервным хлопаньем глазами. – Не угодно ли присоединиться к нам? Мы тут все люди – ну, кроме Джима – и мы приличная компания. Можно совсем не говорить про математику. Просто… мы не видели в Квигхоле человеческой девушки с тех пор, как запретили вскрытия!

Почти все за столом расхохотались, только саарантрас озадаченно оглядел остальных и спросил:

– Но он же прав, разве нет?

Не сумев удержаться, я рассмеялась вместе с ними; если честно, его предложение манило меня куда сильнее, чем недавнее приглашение Гантарда в «Веселую макаку». Эти обсыпанные мелом ребята, которые спорили о тригонометрии и исписывали стол уравнениями, почему-то казались родными, словно коллегия святого Берта притягивала к себе всех самых саароподобных людей. Я дружески похлопала студента по плечу.

– Честно говоря, я бы очень хотела остаться, но не могу. На будущее: не стоит недооценивать силу обольщения, которой обладает математика. Если вдруг окажусь здесь снова, сама буду строчить на столе, не отставая от вас.

Компания за столом встретила вернувшегося криками и восхвалениями его храбрости. Я улыбнулась себе под нос. Сначала пожилые рыцари, а теперь и эти. Я явно пользовалась успехом у всего Горедда. Такое заключение меня рассмешило, а смех придал храбрости нырнуть в ночную тьму, оставив за спиной тепло этого тайного сборища.

15

До замка Оризон я добралась в такое время, что уже не знала, где искать Люциана Киггса. Мне пришло в голову, что можно проверить голубой салон, где почти наверняка принцесса Глиссельда устраивала свой игрушечный прием, но я побоялась, что пахну таверной – или, еще хуже, квигами – а к тому времени, как переоденусь и умоюсь, уже будет слишком поздно, и все давно лягут спать.

Хотя в глубине души мне было ясно, что я просто не хочу идти.

Добравшись до своих покоев, я написала Киггсу записку:

Ваше Высочество!

Я поговорила с Ормой, но, увы, он не сумел узнать дракона по описанию рыцарей. Но я забыла сказать вам, что, по их рассказу, некий сэр Джеймс Пескод, еще один рыцарь, во время войны был специалистом по опознаванию драконов. Сэр Джеймс находился в лагере тем вечером и мог его узнать. Думаю, стоило бы допросить его.

Надеюсь, вы не отложили разговор с Эскар в надежде, что я вернусь с полезной информацией. Приношу извинения за неопределенный ответ Ормы.

Я долго не могла решить, как подписаться – все варианты казались либо слишком фамильярными, либо идиотски чопорными. В итоге решила перестраховаться, учитывая, что начала письмо как раз чопорно. Поймав в коридоре мальчика-пажа, я передала ему записку, а потом пожелала всем гротескам доброй ночи и рано легла спать – завтрашний день обещал быть долгим из долгих.

В пятнистом небе взошло солнце, окрасив его в розовый и серый, будто брюшко форели. Горничные начали колотить в запертую дверь раньше, чем я закончила умываться; за завтраком весь зал гудел от предвкушения. Зелено-пурпурное знамя Белондвег, первой королевы Горедда, развевалось на каждой башне и полотнами свисало с домов горожан. По всей дороге от каменного двора до нижней части Замкового холма вытянулись в линию кареты: со всех Южных земель прибывали высокие гости. Никто не смел упустить редкую возможность увидеть ардмагара Комонота в человеческом обличии.

Я наблюдала за неторопливым продвижением ардмагара с вершины навесной башни вместе с большей частью наших музыкантов. Комонот прилетел к южным воротам еще до восхода солнца, чтобы как можно меньше волновать людей своей чешуйчатой персоной, но весь город знал, что он явится, и толпа собралась там еще вчера вечером. На месте были выставлены представители короны, которые должны были поприветствовать ардмагара и обеспечить его и его окружение одеждой, как только они перекинутся.

Комонот неторопливо позавтракал и уже поздним утром отправился со своей свитой во дворец. Он отказался ехать верхом и настоял на том, чтобы идти по городу пешком, лично приветствуя людей, которые выстроились по обочинам улиц и встречали процессию криками – приветственными и всякими иными.

По слухам, он добрался до Соборной площади ровно в тот момент, когда часы обратного отсчета пробили в последний раз. Говорят, они сыграли жуткую механическую мелодию навроде шарманки, и королева вместе с драконом станцевали под нее. Очевидцы утверждали, что это был не механизм, а марионетки, мол, ни одна машина не способна на такие трюки.

Я готова была бы поспорить, что если ее построил Ларс, то она могла и не такое, но, увы, меня там не было, чтобы убедиться в этом воочию.

Хотя ардмагар был в ярко-синем одеянии, его трудно было разглядеть среди бурлящей толпы и трепещущих флагов; его саарантрас был невысок. Те из нас, кто трясся от холода на башне, не особенно впечатлились.

– Он такой крошечный! – прокурлыкал тощий сакбутист. – Я бы мог раздавить его каблуком!

– Ну и кто из нас теперь таракан, а, ард-комар? – спросил один из барабанщиков во всеуслышание.

Я поморщилась, надеясь, что никого важного поблизости не было. И как только каждая мелочь при дворе так быстро расползается?

– Услышу еще одно неуважительное слово – от любого из вас! – и будете играть на улице за кусок хлеба. – Заметив скептические взгляды, я проникновенно добавила: – Виридиус дал мне полную свободу. Если думаете, что я этого не сделаю, проверьте.

Все уставились в пол. Я мысленно вознесла благодарность святой Луле, покровительнице детей и дураков, – никто, видно, не заметил, что я блефую.

Те из нас, кто должен был играть приветственные фанфары, отправились в приемный зал, который оказался уже под завязку забит сливками южноземского общества. Со своего насеста на перилах я увидела, что граф Песавольта из Ниниса и регент Самсама оккупировали по четверти зала – одна пестрела яркими красками и гудела, другая темнела в суровом молчании. Среди нинисцев обнаружилась дама Окра, которая вела себя более сдержанно, чем остальные – что и понятно, ведь уже долгое время она жила в Горедде.

Ардмагар появился на пороге, и в зале мгновенно настала тишина. У него было такое же плотное сложение и двойной подбородок, как у Виридиуса. Темные волосы выглядели так, словно их смочили и ожесточенно зачесали назад; высохнув, они грозились свернуться в буйные кудри. И все же орлиный нос и пронзительный взгляд придавали ему внушительный вид. Он излучал напряжение, словно горел каким-то внутренним огнем, который едва мог сдержать; сам воздух вокруг него, казалось, дрожал, будто поднимался от раскаленных на солнце городских улиц. Колокольчик свой ардмагар нес, как медаль, на тяжелой золотой цепи вокруг толстой шеи. Он поднял руку в приветствии; зал затаил дыхание. Королева поднялась; вместе с ней поднялась принцесса Дион с благоговением на лице. Глиссельда и Киггс, сидевшие рядышком по левую сторону, были сейчас лишь тенями на периферии истории.

Мы, балконные крысы, ровно в этот момент должны были взорваться фанфарами, но нас словно молния поразила. Должно быть, вблизи мои музыканты нашли Комонота несколько более впечатляющим.

Меня же саму прошиб холодный пот.

Я задрожала от наполнившей меня злобной какофонии сдерживаемых эмоций: страха, гнева, отвращения. Но вся эта мешанина не принадлежала мне самой.

Закрыв глаза, я обнаружила, что жестяная коробка воспоминаний стоит посреди лужи. Из нее течет, а по стенкам катятся жирные жемчужины конденсата. Если чувства матери продолжат протекать в мое сознание, я не смогу делать свою работу. Я огляделась вокруг, ища… полотенце. При этой мысли оно тут же появилось. Я протерла лужу, а потом завернула в него коробку.

Буря эмоций рассеялась, и я открыла глаза. Комонот не сдвинулся с места в сторону помоста, а так и стоял с поднятой рукой, словно гипсовый памятник самому себе.

– Да проснитесь же, дубины! – прошипела я музыкантам. Те вздрогнули, словно их вырвали из транса, подняли инструменты и по моей команде грянули мелодию.

Под грохот запоздалых фанфар генерал начал долгий путь к помосту, оставляя за собой мерцающий след, махая и улыбаясь. Такое ощущение, что ему удалось подмигнуть каждому из нас персонально.

Он поднялся на возвышение, поцеловал усыпанную драгоценностями руку королевы и гулким басом обратился к толпе:

– Королева Лавонда. Принцессы. Почтенное собрание. Я явился сюда почтить сорокалетнюю годовщину мира между нашими народами.

Он подождал, пока утихнут аплодисменты. Выражение лица у него было по-кошачьи самодовольное.

– Известно ли вам, почему драконы научились принимать форму человека? Мы перекидываемся, чтобы говорить с вами. В нашем естественном обличье горло у нас так огрубело от дыма, что нам не воспроизвести ваших слов. Вы же, со своей стороны, не воспринимаете мутию как речь. Почти тысячу лет назад ученый дракон Голия – или Голимос, как называют его порфирийцы – открыл тайну превращения. Он желал говорить с порфирийскими философами и нашел для нашего народа бездонный источник знаний. Это был первый случай, когда драконы обратились к людям в поисках пользы и добра, – первый, но не последний. Голия вошел в историю как один из наших величайших деятелей. Так будет и со мной.

Зал снова взорвался аплодисментами. Комонот подождал тишины, засунув левую руку в зазор между пуговицами атласного дублета – возможно, чтобы тайком почесать живот.

– Идея мира пришла ко мне во сне, еще когда я был студентом в Данло Мутсай, университете Голии. Нам, драконам, сны не снятся. Я проходил курс сновидений: мы спали в наших саарантраи и каждый день докладывали о чудесах, которые видели. Однажды ночью я увидел клад, сверкающий, будто солнце. Я подошел, чтобы запустить в него пальцы, но это было не золото, это было знание! И я осознал чудесную истину: мудрость могла бы стать нашим сокровищем, человечество обладало знаниями, которых у нас не было, и вместо того, чтобы захватывать и убивать друг друга, мы можем объединенными силами сражаться с невежеством и недоверием.

Он принялся ходить туда-сюда по помосту, жестикулируя со странной периодичностью, словно когда-то видел, как это делает человек, и решил, будто это ритуальный танец, который несложно освоить.

– Я рассказал о своем сне на занятии, – продолжал он, – и меня осмеяли. Как выглядят знания? Стоит ли таких усилий открытие, которое мы не можем сделать сами? Но я знал, что прав, верил всем своим тлеющим нутром и с того дня жил только во имя этого видения. Из-за него я вознесся во власть. Я насаждал мир огнем и мечом. Раздумывал, как нам изучить ваши искусства, вашу дипломатию, вашу способность объединяться, при этом не потеряв собственную драконью сущность. Это было нелегко. Драконы меняются очень медленно – каждый хочет лететь своей дорогой. Единственный способ вести других – это тащить их за собой в верном направлении, хлопая крыльями и пыша огнем. Я договаривался с королевой Лавондой втайне, зная, что лучше навязать соглашение своему народу, чем терпеть столетия дебатов в Кере. Я оказался прав. Соглашение было и остается успешным, благодаря реформам с нашей стороны и неиссякаемой добросовестности – с вашей. Да пройдут столь же мирно еще сорок лет или – если позволите заглянуть так далеко – сотня. Королева к тому времени уже давно почиет, и я буду держать речь перед вашими внуками, но надеюсь, что соглашение продлится до конца моих дней – и много дольше.

Благородное собрание поколебалось, возможно, смущенное такой беспечной отсылкой к краткости человеческой жизни, но в конце концов все захлопали. Королева пригласила Комонота сесть между собой и принцессой Дион, и начался долгий и утомительный ритуал светских приветствий. Все в зале, от регента Самсама до лорда Простака из Дыры-на-Свиноречке, дожидались возможности предстать перед ардмагаром и поцеловать кольца на его толстых пальцах. Я заметила в общей очереди графа Апсига и ощутила какое-то мрачное удовлетворение.

Само собой, бесконечной карусели придворных требовался аккомпанемент. Мне полагалось играть на уде, но медиатор я как назло оставила в комнате, и к обеду пальцы покрылись мозолями.

К тому же меня мучила головная боль. Началась она с того момента, как протекла коробка, и усиливалась с каждым часом.

– Вам нехорошо, госпожа концертмейстер? – раздалось… не знаю откуда. Я посмотрела на своих музыкантов и обнаружила, что они почему-то удивительно далеко. Их лица расплывались. Я моргнула.

– Она так побледнела! – сказал другой голос. Струился он медленно и тягуче, словно кто-то просеивал темный мед сквозь сито.

Я задумалась о том, пропущу ли обед, а потом на меня без предупреждения нахлынуло материнское воспоминание.

Сто шестьдесят один дракон в Высоком гнезде. Под нами горы. Над нами дождевые облака, движущиеся на юго-юго-восток со скоростью 0,0034 терминуса.

Начинается новый семестр, и ардмагар выступает с лекцией перед студентами и преподавателями Данло Мутсай. Тема лекции: «Коварная болезнь».

Я знаю, что это значит. Не могу спать, думая о ней. По всей вероятности, я заражена.

Достаю блок для заметок и включаю. Его сделал один из квигутлей отца. Он помогает помнить, но нет такого устройства, которое помогло бы мне забыть.

– Человечество может быть учителем, – кричит ардмагар. – Суть мира – в обмене знаниями. Мои реформы – запреты на кровную месть и на накопительство – подстегнуты философскими идеями людей. Если идеи логичны, этичны и измеримы, мы можем их перенять. Но я должен предупредить вас, всех вас – от новоперекинувшегося, впервые увидевшего юг, до почтенного учителя, влетевшего в облако беспечности: человечность таит в себе угрозу. Не потеряйте себя во влажных складках людского мозга. Поддавшись химической интоксикации – эмоциям – драконы способны забыть, кто они на самом деле.

Здесь ардмагар неправ. Я помню себя – вплоть до третьего значащего разряда – и помнила, даже когда хотела забыть. Но и теперь, на высоте, я не забыла так же и Клода.

– Эмоции вызывают привыкание! – скрежещет ардмагар. – В них нет смысла: они противоречат разуму. Их полет стремится к нелогичной, недраконовой морали.

– И к искусству, – бормочу я.

Он ловит эхо моего голоса: акустика Высокого гнезда совершенствовалась тысячелетиями, чтобы слышно было каждого.

– Кто заговорил без арда?

Поднимаю голову под углом в сорок градусов, выйдя из позиции покорности. Все пялятся.

– Я сказала, ардмагар, что полет человеческих эмоций стремится к искусству.

– К искусству. – Он измеряет меня взглядом охотника, оценивает мою скорость и силу обороны. – Искусство блестит перед нашим носом, словно неуловимый клад. Я это понимаю, детеныш. Но мы изучим искусство. Пролетим над ним во всех направлениях, но на здравом, безопасном расстоянии. Когда-нибудь мы поймем его силу. Приведем ее в ард. Мы научимся разбивать его скорлупу и поймем, почему оно того стоит. Но не пытайтесь лететь по следу людей. Разве стоит ради искусства, что живет не дольше одного вдоха, всю жизнь провести в рабстве зловонных прихотей мясистого мозга?

Опускаю голову, подавляя инстинкт. То, что я почувствовала, человек назвал бы гневом. В мозгу дракона это называлось «сжигай или улетай». Зачем только я заговорила? Он измерит мои слова и вычислит, что я заразна. Цензоры явятся среди ночи и отправят меня на иссечение. Они вырежут, выскребут из меня это неисчислимое.

Это приведет мои нейроны обратно в ард. Я желала забыть, поэтому и вернулась домой. Я хочу этого – и не хочу.

Нельзя лететь в двух направлениях сразу. Я не могу гнездиться среди тех, кто считает меня ущербной.

Просматриваю текст, записанный в блок, и добавляю к нему: «Любовь – это не болезнь».

Я открыла глаза и тут же закрыла обратно, увидев, что надо мной с встревоженным видом склонился Киггс, положив руку мне на лоб. Псы небесные, из-за воспоминания я упала в обморок. Ну почему нельзя было просто свалиться головой вниз через перила и спасти себя от этого смертного стыда? Не пришлось бы открывать глаза посреди взволнованной толпы – уже больше никогда.

– Очнулась, – сказал он. – Фина, вы меня слышите?

– Душно здесь, – заметил наш первый трубач. – Мы играли три часа подряд. С ней точно все хорошо?

– Это ублюдок Виридиус виноват. Все на нее взваливает! – Наверное, Гантард высказался.

Ладонь у меня на лбу напряглась на слове «ублюдок». Я открыла глаза как раз вовремя, чтобы успеть заметить раздражение на лице Киггса; увидев, что я пришла в себя, он смягчился.

Принц помог мне подняться. Я сонно покачнулась – земля оказалась так далеко! – и тут осознала, что мы по-прежнему на балконе, а зал внизу почти опустел. Последние гости ручейком вытекали в коридор, пытаясь делать вид, что не смотрят на меня.

– Что случилось? – прохрипела я; горло казалось сухим, словно пергамент.

– Вы упали в обморок, – ответил Гантард. – Мы решили, что это от жары, но не знали, как вас остудить, не нарушая приличий. Сняли с вас обувь – просим прощения – и собирались подвернуть рукава…

Я отвела взгляд, вцепившись в перила, чтобы руки не тряслись.

– …но принц Люциан решил, что лучше вас обмахивать. С удом ничего не случилось.

– Спасибо, Гантард, – сказала я, избегая смотреть на него, и потянулась за обувью.

Мои музыканты заботливо нависали над нами, словно не зная, что мне вдруг может понадобиться. Я помахала руками, отпуская их, и они, едва не растаптывая друг друга, ломанулись обедать. Киггс взял себе стул, сел на него верхом и, опершись подбородком на руки, наблюдал за мной. Сегодня алый дублет на нем был более нарядным, украшенным золотой тесьмой, и простая белая повязка по контрасту с ним еще яснее говорила о скорби.

– Разве вам сейчас не полагается быть где-то в другом месте? – спросила я непринужденно, пока застегивала обувь, боясь, что под шутливым тоном он все же заметит раздражение.

Принц поднял брови.

– Вообще-то, полагается. Но я ведь и за безопасность отвечаю, а тут поднялся немалый шум, когда вы хлопнулись в обморок. Сельда обещала приглядеть за моей тарелкой. Я провожу вас вниз, если хотите.

– Я что-то не чувствую особенного голода. – Спасибо Всесвятым, тошноты я тоже не чувствовала. Продолжая сидеть, протерла глаза; за ними, в глазницах, по-прежнему пряталась боль. – Вы получили мою записку?

Он выпрямился.

– Да. Спасибо. Похоже, ваши усилия вчера оказались такими же тщетными, как и мои. Мне не удалось поговорить с Эскар; она вместе со всем посольством отправилась на заставу Дьюком встречать ардмагара.

– А в посольстве знают о сообщении рыцарей?

Он надул щеки и шумно выдохнул.

– Бабушка встречалась с послом Фульдой перед его отъездом, чтобы уведомить его о «слухах».

– Слухах? – переспросила я в изумлении. – Она не верит, что сэр Карал видел дракона?

Киггс раздраженно покачал головой.

– Печально признавать, но она не хочет верить, что дракон мог нарушить соглашение. Все ее правление построено на идее, что мы можем доверять драконам, и она отказывается рассматривать возможность того, что какой-то дракон без разрешения летает на наших землях – не говоря уже об убийстве дяди Руфуса – если мы не представим ей очень много очень убедительных доказательств.

– Монета Ормы… – начала я.

– …ни в чем ее не убедила, – перебил принц, барабаня пальцами по спинке стула; ногти у него были короткие, словно он их обкусывал – неожиданная привычка для капитана стражи. Он задумчиво сощурился. – Полагаю, ваш учитель не дал никакого описания саарантраса Имланна?

– Голубые глаза, светлые волосы. Под такое описание подходят две трети нинисцев.

– Под него подходят все нинисцы, включая рыжих, и половина самсамских горцев. Но у нас ведь нет никаких оснований думать, что он где-то при дворе? Почему Орма так считает?

– Орма понятия не имеет, само собой. Только знает, что Имланн был на похоронах.

Киггс покачал пальцем.

– Кстати, мы с Сельдой поговорили и решили, что ваше предложение допросить сэра Джеймса и рыцарей…

Его прервал раздавшийся внизу шум. В зал вошел отряд стражников; заметив Киггса на балконе, они вытянулись по стойке смирно.

– Капитан! Королева очень недовольна, что вы пренебрегаете долгом вежливости по отношению к нашему…

– Я сейчас же иду туда, – уверил их Киггс, вставая, и виновато повернулся ко мне. – Мы не закончили. Оставьте мне четвертый танец.

– Павану? – посчитала я.

– Отлично. Тогда и договорим. – Он поднял было руку, чтобы по-военному хлопнуть меня по плечу, но опомнился и ловко превратил этот жест в вежливый поклон, а потом отправился обедать с ардмагаром.

Я еще немного посидела, распутывая скатавшиеся в клубок мысли. Что меня заставило принять приглашение на танец? Мне нельзя танцевать по определению. И уж точно у меня нет никакого права танцевать с принцем, кем бы он ни был, даже если он, казалось, вовсе забыл о разнице нашего положения и по какой-то необъяснимой причине посчитал, что со мной можно вот так откровенничать.

Каменная балюстрада приятно холодила лоб. Он считал меня нормальной, и от этого я сама начинала чувствовать себя нормальной, а это было просто-напросто жестоко. Можно было развеять его иллюзии в одно мгновение, просто засучив рукав. Зачем жить в страхе, что когда-нибудь я покажусь ему отвратительной, если можно добиться этого прямо сейчас? Я потерла правой рукой повязку на левой, ощутила под пальцами холодные пластинки, резкие фигурные края, мой кошмар во плоти, и вскипела от ненависти.

Почему это воспоминание нахлынуло так неожиданно? Может, это была другая «жемчужина разума», как та, которую пробудило истинное обличье Ормы? Сколько еще их будет? Неужели моя голова полна хвороста, только и ждущего искры, чтобы вспыхнуть?

Я встала, пошатываясь, и мне припомнились слова матери: «Я не могу гнездиться среди тех, кто считает меня ущербной». Ее высокомерие меня взбесило. И вообще, ей еще повезло.

– Нет уж, матушка, ты не была ущербной, – пробормотала я, будто она стояла рядом со мной. – А вот я – ущербная. И это ты меня сделала такой.

Коробка в голове дернулась, точно живая.