Текст книги "Серафина"

Автор книги: Рейчел Хартман

10

Я прогулялась в сторону собора, как предложил Орма – возвращаться во дворец пока не было никакого желания. Небо набросило на солнце тонкую белую вуаль; поднялся ветер. Быть может, скоро пойдет снег… До Спекулюса, самой длинной ночи в году, оставалось пять дней. Как говорится: «чем дни длиннее, тем мороз сильнее».

Часы Комонота были видны через всю соборную площадь. Кажется, цифры сменялись по утрам – примерно в то же время, на которое намечалось прибытие ардмагара. Оценив педантичность создателя, я остановилась, чтобы поглядеть, как из дверок на циферблате появляются механические фигурки. Ярко-зеленый дракон и одетая в пурпур королева шагнули вперед, поклонились, по очереди погонялись друг за другом, а потом взмахнули каким-то полотном, которое, по-видимому, изображало соглашение. Раздался скрежет, потом стук, и огромная стрелка переместилась на цифру три.

Три дня. Мне подумалось: интересно, волнуются ли Сыны святого Огдо из-за недостатка времени? Трудно ли организовывать беспорядки? Хватает ли факелов и черных перьев? А фанатичных ораторов?

Я снова повернулась к собору святой Гобнэ, впервые ощутив некоторое любопытство по поводу протеже Виридиуса. Часы у него вышли интересные, не поспоришь.

Еще раньше, чем услышать мегагармониум, я его почувствовала – через подошвы, через саму улицу, даже не как звук, а как вибрацию, как странную давящую тяжесть воздуха. Подойдя ближе к собору, я поняла, что звук тоже был, но идентифицировать его было еще слишком трудно. Я стояла на пороге северного трансепта, положив ладонь на колонну, и чувствовала, как мегагармониум пробирает меня насквозь до самых костей.

Звук был громкий. В тот момент я еще не могла оформить более развернутое мнение.

Стоило открыть дверь в северный трансепт, и музыка едва не выдула меня обратно. Весь собор под завязку был заполнен звуком – каждая трещинка, словно звук был чем-то плотным и совсем не оставлял места воздуху, в котором можно было бы двигаться. Я просто не могла шагнуть внутрь, пока уши не привыкли – хотя случилось это на удивление быстро.

Как только прошел ужас, меня охватил восторг. Даже звуки моей жалкой маленькой флейты заставили все здание гудеть, но они поднимались тоненьким огоньком свечи. А это – это был целый лесной пожар.

Плывя сквозь толщу звука, я добралась до Золотого дома в сердце собора, а потом двинулась в южный трансепт. Теперь мне было видно, что инструмент имел четыре ручные клавиатуры, которые сияли, словно ряды зубов, и одну большую ножную. Выше, вокруг и позади, аккуратными рядами располагались трубы, словно башни этой певческой крепости; инструмент казался причудливым детищем волынки и… и дракона.

На скамье хозяйничал крупный мужчина в черном; ноги его яростно вытанцовывали бассо остинато, а широкие плечи демонстрировали размах рук не меньший, чем у зибуанской каменной обезьяны. Я сама немаленького роста, но мне ни за что бы не удалось вот так тянуться во всех направлениях сразу и ничего не надорвать.

На пюпитре нот не было – конечно, в природе еще не существовало музыки, написанной для этого чудовища. Так значит эта какофония – его собственного сочинения? По-видимому, да. И она была прекрасна – так же, как бывает прекрасна гроза на болотах или бурный поток, если только допустить, что сила природы сама по себе может обладать гениальностью.

Но мое суждение было слишком поспешно. Чем дольше я слушала, тем яснее замечала в музыке структуру. Громкость и неистовость отвлекли меня от самой мелодии – а она была хрупка, почти застенчива. Окружающая ее буря оказалась лишь обманкой.

Он пустил последний аккорд, словно валун с катапульты. Монахи, которые прятались в капеллах поблизости, будто стайка робких мышей, выскочили и шепотом сообщили исполнителю:

– Очень мило. Хорошо, что все работает. Довольно проверок; у нас сейчас будет служба.

– А мошно мне играть на слушпе? – спросил здоровяк с сильным самсамским акцентом, покорно склонив коротко стриженную светловолосую голову.

– Нет-нет-нет, – раздалось в ответ и пошло эхом гулять по трансепту. Плечи музыканта ссутулились; даже со спины было видно, что он убит горем. Я с удивлением почувствовала укол жалости.

Должно быть, это тот самый Ларс, золотой мальчик Виридиуса. Впечатляющий инструмент он соорудил – весь придел заполнил трубами, трубками и мехами. Интересно, кого из святых пришлось выселить, чтобы освободить для него место.

Надо было поздороваться. Меня пронзило чувство, что в музыке я уже углядела его сущность, душу, которую он вложил. Мы уже были друзьями, просто он этого еще не знал. Я подошла поближе и тихонько кашлянула; он повернулся посмотреть.

При виде его аккуратного подбородка, круглых щек и серых глаз я от изумления потеряла дар речи. Это был Гром – тот самый Гром, который дудел, пел йодлем и строил беседки в саду моего разума.

– Здравствуйте, – сказала я спокойно, хотя пульс в висках оглушительно колотился от волнения и самого настоящего ужаса. Неужели все мои гротески, все причудливое племя полудраконов вот так появится в моей жизни один за другим? Может, следом я наткнусь на углу улицы на Гаргульеллу, а Зяблик обнаружится во дворцовой кухне, перед вертелами с дичью? Может, в конце концов, мне и вовсе не придется самой их искать?

Гром поклонился с самсамской простотой и сказал:

– Нас не претстафили, граусляйн.

Я пожала его огромную ладонь.

– Я – Серафина, новая помощница Виридиуса.

Он с энтузиазмом кивнул.

– Я снаю. Меня софут Лорс.

Ларс. По-гореддски он говорил так, будто набрал полный рот гальки.

Поднявшись со скамьи, Ларс оказался выше Ормы – и толщиной как минимум в двух с половиной Орм. Он выглядел одновременно сильным и мягким, словно все эти мышцы появились у него сами собой, случайно, и он совсем не волновался о том, чтобы поддерживать форму. Нос его был похож на стрелку компаса – всегда указывал на цель. Вот сейчас он повернулся в сторону клироса, где монахи начали петь свои веселые гимны святой Гобнэ и ее благословенным пчелам.

– У них тут слушпа. Мошет, мы… – Он указал на Золотой дом и дальше, к северному трансепту. Вслед за ним я вышла наружу, в неясное сияние зимнего дня.

Мы побрели к мосту Волфстут; между нами висела застенчивая тишина.

– Не хотите перекусить? – спросила я, указывая на стоящие тесной кучкой лотки с едой. Он ничего не сказал, но охотно последовал за моим жестом. Я купила нам пирожков и эля, и мы устроились у перил моста.

Ларс с неожиданной грацией подтянулся и сел на балюстраду, свесив длинные ноги над рекой. Как и все настоящие самсамцы, одет он был мрачновато: в черный дублет, колет и сшивные шоссы. Никакой гофры, никаких кружев, никаких цветных вставок и пышных кюлотов. Сапоги его, судя по виду, служили ему уже очень давно, но он никак не мог с ними расстаться.

Ларс проглотил кусочек пирога и вздохнул.

– У меня нушда погофорить с фами, граусляйн. Я услышал фас на похоронах и понял, что фы – моя…

Он умолк; я ждала продолжения, объятая любопытством и страхом.

А над головами кружили чайки, с таким же нетерпением ожидая, чтобы мы уронили хоть крошку. Ларс бросил кусок корочки в реку; чайки бросились туда и поймали его еще в воздухе.

– Я начну сначала, – сказал он. – Восмошно, фы замечали, что инструмент мошет быть похож на голос? Что мошно угадать, кто играет, просто на слух, даше не глядя?

– Если я хорошо знакома с исполнителем, то да, – осторожно согласилась я, не совсем понимая, к чему он клонит.

Ларс надул щеки и посмотрел на небо.

– Не думайте, что я сошел с ума, граусляйн. Но я раньше уше слышал, как фы играете – фо сне, ф… – Он указал на свою белокурую голову. – Я не снал, что это, но поферил сфоему слуху. Сфук был будто крошки на лесной тропинке: я последофал за ним. Он прифел меня туда, где я наконец смог построить свой инструмент, где перестал быть таким… э-э-э… «вилишпария»… простите, я плохо гофорю на горшье.

Положим, на гореддском он говорил куда лучше, чем я на самсамском, но слово «вилишпария» звучало очень родственно. По крайней мере, «пария» уж точно. Мне не хватило духу спросить о его драконьем происхождении; как бы сильно я ни надеялась, что именно это связывает всех моих гротесков, у меня еще не было достаточных доказательств.

– Так вы последовали за музыкой…

– За фашей музыкой!

– …чтобы сбежать от гонений? – Я говорила мягко, стараясь как можно яснее выразить сочувствие и дать ему понять, что мне все известно о том, как тяжело быть полукровкой.

Ларс энергично закивал.

– Я даанит, – сказал он.

– Ой! – вырвалось у меня. Это была неожиданная информация… Я вдруг поняла, что мысленно переоцениваю все, что Виридиус говорил о своем протеже, и то, как у него при этом сияли глаза.

Ларс пристально разглядывал остатки своего обеда – завеса застенчивости снова опустилась, скрывая его. Надеясь, что он не принял мое молчание за знак осуждения, я попыталась снова выманить его наружу:

– Виридиус так гордится вашим мегагармониумом.

Он улыбнулся, но взгляда не поднял.

– Как же вы сумели так хитро рассчитать акустику?

Тут он мигом вскинул серые глаза.

– Акустику? Это просто. Но мне нушно что-нибуть, чем писать.

Я вытащила из кармана плаща небольшой угольный карандаш – драконье изобретение, редкость в Горедде, но очень полезный в хозяйстве предмет. Его губы изогнулись в робкой улыбке, и он прямо рядом с собой на перилах начал торопливо строчить уравнение. Скоро место кончилось – он писал левой рукой – и Ларс вскочил на перила, ловко, будто кошка, и продолжил писать, наклонившись. Он строчил схемы рычагов и мехов, иллюстрировал резонансные свойства пород дерева и попутно объяснял свою теорию о том, как можно имитировать звуки других инструментов, манипулируя параметрами звуковой волны.

Все вокруг обернулись посмотреть, как на мосту, согнувшись вдвое, балансирует неожиданно грациозный здоровяк с карандашом в руке и увлеченно бормочет о своем мегагармониуме, то и дело сбиваясь на самсамский.

Я следила за ним с широченной ухмылкой и никак не могла надивиться, что можно пылать вот такой всепоглощающей страстью к механизму.

К мосту верхом подъехала группа придворных; проехать оказалось нелегко из-за все тех же торговцев и прохожих, что стеклись поглазеть на чудачества Ларса. Господа подняли шум, и люди разбежались с пути, боясь, как бы их не затоптали. Один из придворных, облаченный в пышные черные одежды, хлестал плетью праздных зевак.

Это был Йозеф, граф Апсиг. Меня он не заметил – глаза его были прикованы к Ларсу.

Тот поднял голову, заметил яростный взгляд графа и побелел.

Гореддцы говорят, что для них весь самсамский звучит как брань, но тут тон Йозефа и его жесты не оставляли никаких сомнений. Он поехал прямо на Ларса, размахивая руками и вопя. Слова «дворняга» и «ублюдок» мне оказались понятны, а сложные слова расплывчато угадывались по значениям составляющих корней. Я посмотрела на Ларса, страшно испугавшись за него, но он всю эту ругань принял стоически.

Йозеф остановил коня прямо у перил, мешая бедняге держать равновесие, и продолжил браниться злобным шепотом. Ларсу хватило бы силы одним движением сшибить тощего Йозефа с седла, и все же он ничего не предпринял.

Я огляделась вокруг, надеясь, что кто-нибудь придет на помощь, но никто на переполненном мосту не сделал и шага в нашу сторону. Ларс был мне другом, хоть мы и познакомились всего два часа назад; Грома-то я знала уже пять лет, и он всегда был моим любимцем. Поэтому я бочком протиснулась к лошади и постучала графа по обтянутому черной тканью колену, поначалу боязливо, а когда он меня проигнорировал, уже сильнее.

– Эй, – сказала я, как будто это был самый подобающий способ разговаривать с графами. – Оставьте его в покое.

– Это вас не касается, граусляйн, – оскалился Йозеф из-за накрахмаленного стоячего воротника. Бледные волосы упали ему на глаза, и он повернул лошадь, чтобы отогнать меня. Конский круп неудачно развернулся и – быть может, случайно – столкнул Ларса прямиком в ледяную реку.

Все в одну секунду бросились бежать: одни – к берегу, другие – просто подальше от этой заварухи. Я кинулась вниз по ступенькам на набережную. Рыбаки уже сталкивали на воду лодки и шлюпки, протягивали в неспокойную реку шесты, кричали барахтающемуся, чтобы держался. Ларс, судя по всему, плавать умел, но мешали одежда и холод. Губы его посинели; пальцы никак не хотели сжиматься на протянутых шестах.

Наконец его зацепили и подтянули к берегу, а местные старушки уже спешили от своих плавучих домов с кучами теплых одеял. Один из рыбаков достал жаровню и разжег высоко взметнувшееся пламя, добавив к пахнущему рыбой ветерку нотку угля.

От вида людей, в едином порыве бросившихся помогать незнакомцу, у меня защипало глаза. Горечь, которую я носила в душе с самого утра, с того случая на рынке, растаяла. Да, люди боялись всего незнакомого, но все же с невероятной добротой относились к своим…

Вот только Ларс-то своим не был. Выглядел он обычно, если не считать роста и мускулов, но что скрывалось под его черным колетом? Чешуя? Что-нибудь похуже? А ведь эти самые пугливые горожане из самых лучших побуждений собирались вот-вот снять с него насквозь промокшую одежду. Он уже стыдливо отбивался от помощи одной особенно услужливой старушки.

– Да ладно тебе, парень, – рассмеялась она, – чего меня стесняться? Что мне там нового? Уж за полвека-то небось все повидала.

Ларс трясся – крупной дрожью, под стать его росту и ширине. Ему надо было переодеться в сухое. Мне пришел в голову лишь один выход – и тот слегка бредовый.

Я вскочила на одну из свай пристани, крикнула: «Кому спеть песенку, а?» и затянула а-капелла энергичную вариацию на «Персики с сыром»:

 
Бродячее солнце восходит над миром,
И небо сквозь ветви сияет сапфиром,
Я жизнью, мой брат, наслаждаюсь как пиром,
И в солнечный день,
Вдыхая сирень,
По-царски объемся я персиков с сыром!
 
 
Ношусь я по свету, гонимый зефиром,
Родня только девам морским и сатирам,
Мой зуд не унять никаким эликсиром.
Пускай смерть грядет —
Я верю, что ждет
Нас град златоглавый и персики с сыром!
 

Люди смеялись и хлопали – большая часть толпы теперь смотрела на меня. Ларс лишь спустя несколько мгновений понял, что больше ему уже никак не укрыться. Он застенчиво повернулся к стене набережной с одеялом на плечах и принялся отлеплять от себя мокрую одежду.

Ему бы надо было шевелиться поактивней – в песне всего пять куплетов.

Я вспомнила про свой верный уд, сняла его со спины и ударилась в импровизированный проигрыш. Толпа одобрительно загудела. К моему неудовольствию, Ларс снова уставился на меня. Он что, не верил, что я умею играть? Вот уж спасибо за слабенькую похвалу, Виридиус.

Но тут настала моя очередь пялиться на Ларса, выпучив глаза, потому что у него на теле, кажется, не было совершенно ничего странного. Я не заметила никаких следов серебра на ногах, хотя он довольно быстро скрыл их под чьими-то позаимствованными штанами. Одеяло держалось на плечах огромным усилием воли, но и оно в конце концов соскользнуло. Я вылупилась на его торс. Ничего.

Но нет, погодите, на правой руке кое-что обнаружилось: вокруг бицепса бежала тонкая полоска чешуи. Издали она походила на браслет в порфирийском стиле; он даже исхитрился украсить чешуйки яркими стеклянными камешками. Ее вполне можно было принять за украшение, особенно если не ожидаешь увидеть чешую.

Мне вдруг стало понятно раздражение дамы Окры. Как, должно быть, просто жить, если в тебе нет ничего странного, кроме этой тоненькой полоски! Я, значит, стояла у всех на виду и рисковала собой, а ему и скрывать-то почти нечего было.

 
Молю на коленях пред всем честным миром —
Меня не кляни ты бесчестным пронырой!
Мне твой голосок – будто сладкая лира,
О милая Джилл!
«Согласна» скажи,
И жизнь наша будет – что персики с сыром!
 

Закончила я выступление фанфарой. Ларс уже оделся, и кое-как подобранные рыбацкие тряпки оказались ему лишь немного маловаты. Толпа требовала продолжения, но я выдохлась – прилив энергии, нахлынувшей вместе со страхом, утих. Осталось только додуматься, как слезть с импровизированной сцены; глядя вниз, я не могла даже вспомнить, как сюда и забралась. Видно, отчаяние окрыляет.

Кто-то протянул руку, чтобы помочь мне; я опустила взгляд и уткнулась в темные кудри и веселые глаза принца Люциана Киггса.

Он так улыбался от нелепости всей сцены со мной в главной роли, что мои губы сами собой тоже растянулись в улыбку.

Я спрыгнула; вышло не особенно ловко.

– Мы направлялись к замку Оризон с вечерним обходом, – сказал принц. – Решили остановиться и посмотреть, что за шум… и пение. Отлично вышло.

Многие люди с появлением небольшой группы стражников испарились, но оставшиеся тут же принялись рассказывать нашу историю, да с таким задором, будто она была поинтересней, чем «Белондвег», наш народный эпос. Жестокий граф Апсиг загоняет невинного дурачка на перила моста! Храбрая дева пытается спасти его, благородные горожане выуживают из воды, и все оканчивается триумфальной песнью!

Принца Люциана эта эпопея, казалось, развеселила. Я только молча радовалась, что не пришлось объяснять, зачем я на самом деле затеяла петь – почему-то это всем показалось абсолютно логичным. Ларс тихонько стоял в стороне, не обращая внимания на офицера, который пытался его допросить.

Раздосадованный воин доложил принцу:

– У него нет никакого желания добиваться правосудия, капитан Киггс.

– Найдите графа Йозефа. Я поговорю с ним и объясню, что никто ему не разрешал скидывать людей в реку и уезжать как ни в чем не бывало, – сказал принц Люциан, жестом отпуская своих людей. Стражники удалились.

Солнце уже клонилось к закату, у реки поднялся ветер. Принц подошел к моему трясущемуся другу. Ларс был старше и на голову выше, но у принца Люциана была осанка капитана королевской стражи. Ларс же был похож на маленького мальчика, который пытается спрятаться у себя в сапогах. Что поразительно, ему удавалось.

Но когда принц заговорил, голос его зазвучал неожиданно мягко:

– Вы – протеже Виридиуса.

– Да, – пробормотал Ларс тихо, как и подобает человеку, спрятавшемуся в собственной обуви.

– Вы чем-то его спровоцировали?

Ларс пожал плечами и сказал:

– Я фырос ф его поместье.

– Едва ли это провокация, – удивился принц Люциан. – Вы числитесь его крепостным?

Ларс стушевался.

– Я профел на фольной земле больше года и одного дня. По сакону я сфободен.

В моем сознании проросла мысль: если Ларс родился в его владениях, может ли Йозеф знать, что тот наполовину дракон? Это казалось вероятным, и ярость графа в свете его отношения к драконам становилась вполне ясной. Увы, спросить Ларса об этом в присутствии Люциана Киггса было никак нельзя.

Принц был возмущен.

– Может быть, в Самсаме людям позволено оскорблять своих бывших слуг, но у нас так себя не ведут. Я с ним поговорю.

– Лучше не надо, – сказал Ларс. Принц раскрыл было рот, чтобы возразить, но мой друг перебил его. – Мне мошно идти, да?

Люциан Киггс махнул рукой. Перед тем, как уйти, Ларс вернул мне карандаш – тот был в целости и сохранности, хотя и слегка сырой. Мне хотелось обнять Ларса на прощание, но почему-то сделать это перед принцем я не решилась. Пусть Ларс этого еще не знал, но у нас с ним была общая тайна.

Без единого слова он поднялся по каменным ступеням вверх на мост Волфстут. Его широкие плечи ссутулились, словно на них бременем лежали целые миры, которых нам не дано было увидеть.

11

– Но я, конечно, могу сказать что угодно, потому что вы все равно сейчас где-то далеко, – подытожил принц Люциан, который, видимо, уже какое-то время пытался со мной разговаривать.

– Простите. – Я оторвала взгляд от Ларса и присела в реверансе.

– Можно уже опустить формальности, – сказал он, смешливо подняв брови, когда я выпрямилась. Принц положил ладонь на свой алый камзол, прямо над сердцем, и серьезно сказал: – Сейчас я просто капитан стражи. Необязательно делать реверанс. И можете называть меня капитан Киггс – или просто Киггс, если хотите. Все остальные так называют.

– Принцесса Глиссельда называет вас Люцианом, – брякнула я беззаботно, пытаясь скрыть смущение.

Он коротко рассмеялся.

– Сельда – исключение из всех правил, как вы уже, наверное, заметили. Моя собственная бабушка называет меня Киггс. Неужели выбор королевы для вас недостаточно хорош?

– Ну что вы, – сказала я в тон его шутливому вопросу. – Я бы не посмела перечить ей в делах такой важности.

– Так я и думал. – Он махнул рукой в сторону лестницы, ведущей вверх, к мосту. – Если не возражаете, давайте поговорим на ходу. Мне нужно вернуться в замок Оризон.

Я последовала за ним; о чем он хотел поговорить, было непонятно, но мне самой Орма дал ясные указания. Я потянулась к кошельку на поясе, но при мысли о фигурке ящерицы мне стало не по себе, словно она могла вдруг высунуть голову без разрешения.

Как бы принц отреагировал, увидев ее? Возможно, лучше просто пересказать ему историю своими словами.

На перилах моста, как до того Ларс, стоял городской дозорный – зажигал фонари в преддверии заката; торговцы, посмеиваясь между собой, разбирали палатки. Принц… Киггс, идущий сквозь редеющую толпу, казался среди них на своем месте, словно и сам был лишь простым горожанином. Я двинулась было по пологой Королевской улице, но он жестом указал на узкий переулок, который вел наверх более прямым путем. Дорога, и так неширокая, сужалась еще сильнее над головами; верхние этажи нависали над мостовой, словно дома наклонялись друг к другу посплетничать. Женщина с одной стороны улицы могла бы одолжить кусок масла у соседки на другой стороне, не выходя из дома. Скошенные дома сжимали небо в быстро темнеющую ленту.

Когда рыночный шум затих вдали и единственным звуком осталось эхо его шагов, Люциан Киггс сказал:

– Я хотел поблагодарить вас за совет по поводу саарантраи.

Я не сразу вспомнила, о чем он говорит. Избиение книгой несколько вытеснило у меня из памяти остальные события того дня.

– Никто больше не осмеливается так прямо говорить с Сельдой, – продолжал он, – даже я. Меня охватило то же замешательство, что и ее, будто проблема могла решиться сама собой, если бы мы отказались признавать ее существование. Конечно, вы, по словам Сельды, много знаете о драконах. Судя по всему, она права.

– Вы очень добры, – сказала я ровно, стараясь не подать виду, что от его слов у меня в груди свернулся тревожный узел. Мне не понравилось, что он ассоциирует меня с драконами. Он был слишком умен.

– Само собой, возникают вопросы, – продолжал он, словно читая мои мысли. – Сельда говорила, что своими знаниями вы обязаны тому, что читали соглашение вместе с отцом. Возможно, частично это так, но не полностью. Ваше спокойствие в присутствии саарантраи – умение говорить с ними, не покрываясь холодным потом, – этому изучением соглашения не научишься. Я его читал; оно скорее заставляет опасаться драконов, потому что в нем дыр не меньше, чем в сыре Дуканахан.

Тревожный узел затянулся туже. Я напомнила себе, что сыр провинции Дукана известен своими дырами; это было простое сравнение, а вовсе не завуалированный намек на Амалин Дуканахан, мою фальшивую мать.

Киггс поднял голову к небу, наливающемуся фиолетовым, сцепив руки за спиной, словно педантичный старый учитель.

– Догадываюсь, это скорее влияние вашего учителя-дракона. Его зовут Орма, правильно?

Я немного успокоилась.

– Именно. Я знаю его целую вечность. Он практически член семьи.

– Логично. Вы к нему привыкли.

– Он многое рассказал мне о драконах, – поспешила добавить я. – Я постоянно задаю ему вопросы; любопытство у меня в крови. – Приятно было иметь возможность хоть отчасти говорить правду.

Уклон здесь был такой крутой, что улица превратилась в лестницу; Киггс скакал впереди, словно горный баран. Вдоль квартала были развешаны праздничные фонари, напоминая о скором наступлении Спекулюса; осколки зеркал рассыпали мерцающие отблески свечей по стенам и камням мостовой. Рядом висели колокольчики; Киггс задел их, и под жизнерадостную какофонию звона мы пробормотали привычную поговорку: «Расступись, темнота, расступись, тишина!»

Кажется, наступил подходящий момент упомянуть об опасениях Ормы, раз уж мы заговорили о нем. Я открыла рот, но не успела издать ни звука.

– Кто ваш святой заступник? – спросил принц без всякого предисловия.

Я в тот момент думала о том, как изложить свою мысль, поэтому не смогла ответить сразу.

Он снова посмотрел на меня; в его темных глазах отражались сияющие блики фонарей.

– Вы назвали себя любопытной. Любопытными обычно бывают дети трех святых. Смотрите. – Он извлек из-под камзола серебряный медальон на цепочке; на поверхности его сверкнули отблески свечей. – Моя святая – Клэр, заступница проницательных. Но вы, кажется, тайнами не интересуетесь, а для святого Виллибальда недостаточно общительны. Я бы поставил на святую Капити – жизнь разума!

Я уставилась на него в изумлении. Вообще-то, мой псалтырь раскрылся на святой Йиртрудис, еретичке, но святая Капити была официальной заменой. Почти в точку.

– Как вы…

– Я стараюсь быть наблюдательным. Мы оба с Сельдой заметили, что вы умны.

От бесконечного подъема мне уже было жарко, но от этого напоминания о том, какой у него острый взгляд, вдруг стало холодно. Нужно держаться осторожней. Несмотря на его дружелюбие, мы с принцем друзьями быть не могли. Мне слишком многое приходилось скрывать, а он по натуре не мог не докапываться до правды.

Правая рука пробралась под повязки на левом рукаве и принялась теребить чешую на запястье. Вот именно такие бессознательные жесты он обязательно заметит; я заставила себя перестать.

Киггс спросил меня об отце; я ответила что-то расплывчатое. Он поинтересовался моим мнением о педагогических способностях леди Коронги; я вежливо выразила некоторую тревогу. Он добавил собственное мнение по этому вопросу в прямых и нелицеприятных выражениях; я распространяться не стала.

Уклон сгладился, и вскоре мы вошли в ворота замка Оризон. Стража отдала честь, Киггс кивнул в ответ. Я потихоньку начала расслабляться; мы почти дошли, и допрос наверняка скоро должен был кончиться. Хрустя гравием, в молчании пересекли каменный двор. На ступеньках Киггс помедлил и с улыбкой повернулся ко мне.

– Ваша мать, должно быть, была очень музыкальной.

Коробка с материнскими воспоминаниями у меня в голове тошнотворно звякнула, словно хотела ему ответить. Я попыталась отделаться реверансом. Вышло неловко: я так стиснула руками пояс, что едва сумела согнуться.

– Ее звали Амалин Дуканахан, правильно? – спросил он, вглядываясь в мое лицо. – Я кое-что разведал о ней, когда был помладше – настолько меня заинтриговал таинственный первый брак вашего отца, о котором никто не слышал, пока вы не появились, будто чертик из табакерки, на его второй свадьбе. Я там был. И слышал, как вы пели.

Все во мне заледенело, кроме бешено колотящегося сердца и коробки с воспоминаниями, которая брыкалась, будто новорожденный олененок.

– Это была первая в моей жизни тайна, которая требовала отгадки: кто эта поющая девочка и почему советник Домбей так смутился, когда она появилась? – произнес он задумчиво, глядя в никуда. Потом беззвучно рассмеялся – смех облачком повис в морозном воздухе – и покачал головой, удивляясь своему детскому любопытству. – У меня просто навязчивая идея была, так хотелось доискаться правды. Быть может, я надеялся, что вы – такой же незаконный ребенок, как и я, но нет, все документы оказались в порядке. Поздравляю!

Конечно, все было в идеальном порядке; мой отец, объятый паранойей, не упустил ни одной детали – брачный договор, свидетельства о рождении и смерти, письма, расписки…

– Вы ездили в провинцию Дукана? – спросил Киггс ни с того ни с сего.

– Зачем? – Нить разговора от меня ускользнула. Я чувствовала себя, как заряженный арбалет: каждое его слово натягивало тетиву все туже и туже.

– Посмотреть на ее камень. Ваш отец заказал очень красивый. Я сам не ездил, – добавил он поспешно. – Мне было девять. У кого-то из свиты дяди Руфуса были родственники в Траубридже, я его попросил зарисовать. Если хотите, поищу у себя рисунок.

Никакого ответа я дать не сумела. Меня охватил такой ужас от мысли, что он исследовал историю моей семьи, что страшно было раскрыть рот. Насколько близко он подобрался? Я была взведена до предела, до опасной черты. Пришлось достать из загашника единственный белый флаг:

– Я бы не хотела говорить о своей матери. Простите, пожалуйста.

Он озабоченно нахмурился; ему было ясно, что я расстроилась, но непонятно, почему. Догадка его оказалась противоположна действительности:

– Жаль, что она покинула вас так рано. Моя тоже. Но все было не зря. Она оставила вам чудесное наследство!

Наследство? На руке, на поясе, россыпью воспоминаний в голове? Мое наследство – кошмарная грохочущая коробка, готовая распахнуться в любую секунду?

– Она подарила вам умение затрагивать людские души, – сказал он мягко. – Каково это – быть такой талантливой?

– А каково это – быть бастардом?

Как только слова сорвались с моих губ, я в ужасе захлопнула рот рукой. Выстрел был неизбежен, но я не подозревала, что арбалет окажется заряжен именно этой стрелой, словно специально подобранной для того, чтобы ранить его как можно сильнее. Выходит, я подсознательно изучала его, приберегая свои открытия, будто боевые снаряды?

Его лицо снова оказалось наглухо скрыто маской. В один момент он превратился в совершенного незнакомца, взгляд стал далек и холоден. Даже осанка изменилась, стала оборонительной. Я отшатнулась, словно он меня толкнул.

– Каково? Да вот так, – сказал он, сердито указав рукой на пространство между нами. – Почти все время.

А в следующий момент его уже не было, словно ветром унесло. Оставшись посреди двора в одиночестве, я вспомнила, что так и не поговорила с ним об Орме. Раздражение на свою забывчивость бледнело по сравнению со всеми остальными чувствами, которые грохотали внутри, требуя внимания, так что я уцепилась за него, словно за обломок доски в бушующем море. Гудящие ноги кое-как донесли меня до дверей.