Текст книги "Не в счет (СИ)"
Автор книги: Регина Рауэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
В общем, избиением младенцев я не занималась, даже если эти младенцы были владельцами сети пятизвездочных отелей и трехэтажных, похожих на дворцы, домов. А вот братец Василисы Игнатьевны… от него за версту несло мужской уверенностью и неотразимостью, на которую, как на свет, слетались девушки-мотыльки.
У него и было их много.
И не влюбляться в Гарина мне посоветовали и Васька, и Женька.
Я же фыркнула.
Это было последнее, что я собиралась делать.
Он раздражал меня и попытками заговорить, и снисходительно-ироничными вопросами куда меня опять чёрти понесли, и шутками, которые идиотскими и совсем не смешными казались. Он бесил своей не красотой, а… притягательностью.
Назвать Гарина красивым по канонам этой самой красоты или смазливым, идеальным для обложки глянца, как Измайлов, я не могла.
Он был хуже, он был харизматичным.
В его чертах лица каждый раз находилось что-то новое, а от того, наверное, все окружающие женщины, за исключением его и моей сестры, смотрели на Савелия Гарина безотрывно и открыв рот. В один из первых дней, спустившись на кухню раньше всех, я тоже его разглядела внимательно и беззастенчиво. Отметила и чуть длинный, крупнее нужного когда-то ломанный нос, и тёмно-серые глаза, и зачесанные назад мокрые волосы.
Широкие плечи.
Пресс и бицепсы, что есть, но в меру.
Дорожку волос, которая под край намотанного на бедра полотенца уходила. И часть чёрной татуировки, что туда же спускалась.
Смущаться, оттеснив его от кофемашины и буркнув про недоброе утро, я тогда отказалась. А он, кажется, удивился.
Или мне только показалось.
Утверждать что-то про мужчин после Измайлова я не бралась. И общаться с ними не хотела, а потому компания Гарина в Манали была воспринята в штыки.
И ножи.
Последний, настоящий, я ему за «несмышлёныша» и показала. Восемь лет разницы не давали ему права записывать меня в дети.
– Дедуль, оставайся дома. Твои колени таких подъемов и расстояний не выдержат. Мне Василиса твоей безвременной кончины не простит.
– Не могу, несмышленыш. Твоя сестра не забудет, если ты потеряешься по малолетству. Опять же киднеппинг – дело во всех странах распространенное. Я тебе как представитель закона говорю.
– О да, знаток, работающий юристом «Юнионмаша».
– Так, брейк оба! – Енька вмешалась, пожалуй, вовремя.
Постановила, что Гарин едет со мной, иначе уже они с Васькой свою поездку на горячие источники отменят и со мной за двести с лишним километров попилят. Этого допустить не могла уже я, зачатки совести не позволяли.
Или её остатки.
В любом случае, становиться, и правда, ребёнком, из-за которого меняют планы я не хотела, как и быть третьим лишним, при котором обсудить можно многое, но не всё. Этого же всего, что говорится лично и без свидетелей, и у Васьки, и у Женьки за два года накопилось изрядно.
По крайней мере, на месяц им хватило.
А мне хватило Гарина, который составить компанию отчего-то сам вызвался.
Самоубийца.
Ибо его «несмышлёныш» был жутко обидным.
А обижаться я умела, поэтому всю дорогу до Манали и в Манали про свой преклонный возраст, ревматизм, остеохондроз и заодно старческий склероз Гарин выслушивал. Я, разойдясь и войдя во вкус, красочно рассуждала про слабое сердце и умеренность физических нагрузок, в том числе постельных. Проверяла с самым заботливым и обеспокоенным – врач я или кто⁈ – видом пульс, пока меня… не поцеловали.
В замке Наггар, на галерее второго этажа, куда посмотреть на виды горных пиков, белых шапок, близких облаков и малахитовых деревьев я поднялась. Насмотреться, чтоб до конца и равнодушия, у меня никак не получалось.
Я могла вечность глядеть на горы.
Быстрые реки-водопады.
На древние, затерянные среди камней и лесных массивов, храмы, в которых молятся тем богам, о которых раньше даже не слышалось.
Я чувствовала, забираясь на очередную высоту, раз за разом удивление, что так бывает, существует на самом деле, и детский восторг, от которого дыхание перехватывало и внутри всё замирало.
А после дышалось так, чтоб полной грудью и до головокружения.
До выветренных мыслей.
Я восхищалась, не веря в реальность, Гималаями, а Сол, которому куда больше подходит имя Савелий, все виды собой закрыл и поцеловал.
Это запомнилось хорошо.
Там люди, экскурсии, незнакомая речь, коровы, в конце концов, а меня тут целуют… почти первый раз в жизни целуют. Или не почти, как-то вот со второй секунды осозналось, что раньше я никогда не целовалась.
Не было, чтоб мир куда-то – возможно, в саму Паталу[2] – проваливался.
Темнело перед глазами.
Жмурилось от того, что чужие губы давили и требовали, скользил, дразня, язык. Гуляли вместе с ветром руки, трогали, прижимая к себе, спину, кожу и линию позвонков, по которым чужие пальцы, поднимаясь, вели.
И… и оттолкнуть, обрывая ощущения и горячий стук в ушах, не хотелось.
– Как ты меня достала, – это Гарин выдохнул совсем близко и обреченно.
Не отпустил.
Пусть под ребра я ему и врезала, ответила машинально:
– Ты тоже не подарок.
Кто-то, проходя мимо, шёпотом обменялся.
Покосился на нас весело.
А Гарин, продолжая обнимать одной рукой, одёрнул мою майку, спросил без перехода светским тоном:
– Так тебе понравился этот отель?
– Очень красивая резьба, – я согласилась столь же чинно и пристойно, не слыша и не понимая свои же слова, что были отдельно от меня, от эмоций, которые грохотали вместе с сердцем. – Пол такой деревянный ещё. И вообще, дерево, камень. Аутентичненько. Очень.
– Я тоже думаю, что можно здесь переночевать, – он кивнул важно и сосредоточенно.
Но беснующиеся в глазах чертенята с образом солидности и респектабельности не вязались.
И рука, которую ниже спины я почувствовала.
– Только номера берем два.
– Два?
– Два, – я подтвердила уверенно.
Спать с Гариным я была не готова, даже если и целовался он так, что снова хотелось. Впрочем, не только мне, но… дверь, отпечатывая в памяти бесшабашную и мальчишескую улыбку, я перед ним закрыла.
Не спала всю ночь, думая… обо всём и сразу.
Я крутила телефон, борясь с желанием открыть и посмотреть фотографии со свадьбы Измайлова, которая позавчера случилась. Это ведь так просто было открыть, пара касаний экрана и… белое платье невесты, счастливые лица.
Должно быть.
Наверное.
Об их лицах и Глебе я все дни запрещала себе думать, гнала любые мысли прочь, только они всё равно возникали вновь и вновь.
Приходили, в особенности, по ночам.
А в ту ночь, когда, как назло, светила полная луна, добавились ещё мысли про Савелия Гарина. И губ, которые так и горели, почти болели, я коснулась, попыталась отыскать… сожаления, однако не нашла.
Ни сожалений, ни… ничего.
Будто за весь этот безумный год меня всё ж спалили как настоящую ведьму, выжгли напалмом, не оставив ничего, дотла и гулкой пустоты. Ничего не осталось, кроме пепла и… слабых искр, которые вдруг загорелись.
Появились.
А серый тяжёлый пепел смылся бесконечными дождями.
На другом краю материка.
На далёкой индийской планете или даже в ином мире, где всё устроено было слишком непривычно и необычно, дико временами для меня.
И понять это было невозможно.
Только принять.
Засмеяться первый раз за полтора месяца, когда в ответ Гарин одним из сотен карри мне лицо измазал. Я, обмакивая в очередной непонятный соус чапати, давала ему пробовать своё с непроизносимым названием заказанное блюдо, но промазала и гладковыбритую щеку замарала.
Это было в Агре, куда Тадж-Махал через пару дней после Манали мы смотреть поехали, решили, что несмотря на всю погоду, увидеть его должны.
Хотя бы его.
И ещё, может, Дели.
Там, вытаскивая меня из толпы откуда-то взявшихся туристов и оттягивая в сторону, Сава уточнил иронично, продолжил наш странный разговор:
– … так, у нас курортный роман?
– Ну, не любовь же до гроба, – его улыбку я отзеркалила, потянула к исполинским воротам Лал-Кила, который для иностранцев вроде нас Красным Фортом звался. – Или что, жениться будем?
– Ближайшие лет пять я как-то не планировал.
– Смотри, наши взгляды уже хоть в чём-то совпадают. Я считаю, это прогресс, – возрадовалась я ехидно, не сдержалась, добавляя. – И шаг к счастливой семейной жизни.
– То есть без обязательств и претензий? – Гарин, ловя за руку и разворачивая к себе, сбить себя с толку не дал, продолжил обсуждения… договора. – И рыданий, что я тебя обманул и жестоко бросил?
– Савелий Игнатьевич, я очень редко рыдаю, – начала я насмешливо, а закончила честно и серьёзно, спокойно в своей уверенности. – И если что, то явно не из-за тебя буду.
И вообще больше не буду.
Не хочу.
Как и думать о том, что творю.
О наших… отношениях, которые «недо» и несуразные, незамороченные. Ещё легкие и простые, те самые, когда пресловутая химия есть, а желания всё усложнить – нет. У нас эта химия, как бы не бесило меня такое определение, была. Она смешивалась с физикой, в которой магнитное притяжение и электрические искры.
И Енька, когда я объявила, что мы с Савой едем в Агру, а затем на пару дней в Дели, проводила задумчивым взглядом, но ничего не сказала.
И хорошим знаком я это расценила.
Решила, наблюдая из-под ресниц за рулящим Гариным, что в Дели… всё будет, я хочу. Меня, как и многих, тянет к нему. Мне… нравится он, пусть это и не любовь, но так ли она нужна? Без неё проще и понятней, не больно, даже весело.
Гулять по базару.
Рисовать самим чёрной хной мехенди друг на друге, дополнять то, что на руках мне уже возле одного из храмов, на выходе, за двадцать рупий сделали.
Выбирать сари, из которого в номере, снятом на двоих, Гарин меня выкручивал.
Он разматывал неспешно.
Слишком медленно, но такая игра устраивала обоих, что-то меняла в нас, когда взглядами мы встречались. Изучали друг друга едва ощутимыми касаниями, костяшками пальцев, которые в кулак, ведя по моей руке, Гарин сжал.
Рванул резко прочь оставшиеся метры ткани.
И чо-ли, которое я искала и выбирала долго, без него. И под лукавые взгляды продавщицы, что английский знала примерно так же, как и я, но вот поняли мы с ней друг друга хорошо. И два десятка браслетов, таинственно улыбаясь, она мне отдала.
Не зачем-то, а… чтоб звенели.
Пели в такт движениям и шелесту простыней понятную лишь им песнь ночи и металла, крови, которой оказалась не так и много.
Не так и больно.
– Не жалеешь? – Гарин спросил уже наутро.
Хмуро, как затянутый смогом и тучами Дели, который из окна отеля виднелся.
На подоконнике, приоткрыв это самое окно, Савелий Игнатьевич и сидел, курил первый раз на моей памяти.
– Ты, правда, старая зануда, – на кровати я перекатилась, устроилась, подперев подбородок кулаками и разглядывая его. – Если бы… я сомневалась, я бы не поехала с тобой сюда. И не кури, иначе я тебе статистику загнувшихся курильщиков от рака расскажу.
– Статистику ИППП[3] ты мне уже ночью рассказала, – дымом Гарин подавился.
Ухмыльнулся.
А я, пряча смущение, фыркнула независимо и гордо, объявила назидательном тоном:
– Потому что пять минут удовольствия никогда не стоят пожизненного абонемента в КВД[4].
– Пять минут? – брови он выгнул удивленно.
И обиженно.
И пять минут, проявляя редкую злопамятность и задетое мужское самолюбие, мне припоминали ещё очень долго.
Доказывали обратное.
До конца августа, до двадцать девятого, когда в Шимле, собравшись после ужина, мы в монополию в последний раз сыграли. И Нана, которого мы на свою голову в эту игру втянули, до нитки и распоследней бумажки нас всех, настроив и тут отелей, обобрал.
Не пожалел даже Ваську, которая ворчала и смеялась.
Не сказала, как я и попросила, Гарину, что в шесть утра мы с Енькой уезжаем. Улетаем на планету Земля, возвращаемся из яркой и жаркой сказки к жизни, в которой три несданных экзамена, Глеб и обиженно-брошенная Ивницкая меня ждут.
А я…
…я так и не уснула в ту ночь, разглядывая спящую на соседней подушке физиономию Савелия Игнатьевича, в чью комнату после Дели я перебралась незаметно и где-то с половиной всех вещей. И читать, пока он работает, я за эти недели привыкла.
Привыкла к шумным и гремящим в спорах-разговорах вечерам на всех.
К коротким и бессонным ночам, когда рот рукой мне закрывали и на ухо, падая сверху, приглушенно смеялись.
К прогулкам и поездкам – куда решится наобум и вздумается – на машине, которую Гарин у Нани взял, потому что водить сам он привык, а весь общественный транспорт терпеть не мог. И нервы, поговорив очередной раз по работе, он себе дорогой успокаивал.
Рассказывал что-нибудь.
Или я ему.
Я привыкла к этому всему, но то, что было в Индии, остается в Индии. И рыдать, как и сказала когда-то – вечность назад – в Дели, не стала.
Только… оглянулась, уходя.
[1] Ленинград «Кабриолет»
[2] Патала – в индуизме один из семи низших миров «подземного неба», населённых нагами и другими божествами, противостоящими богам, живущим на небесах.
[3] ИППП – инфекции, передаваемые половым путём.
[4] КВД – кожно-венерологический диспансер.
2 часа 16 минут до…
Ноябрь – зимний месяц.
Каждый ребёнок в Энске знает это, бьет, надев зимние сапоги и намотав три оборота шарфа до глаз, толстую корку льда расползшихся на полдвора луж. И первого снеговика, что больше из грязи, чем снега, самозабвенно катает.
Ноябрь – выцветший месяц.
Монохромно-серый.
Тусклый.
Отгорели уже сентябрьские алые гроздья рябины, потерялось среди застывших и нависших туч золотое солнце. Растворились в мелкой мороси разноцветные закаты, которые такими яркими и насыщенными бывают только осенью первоначальной.
И трава, ещё в октябре ограненная инеем, пожухла.
Как и листья.
В ноябре они уже слежались, склеились, став неподвижными и тяжёлыми от вод, которые, чередуя снег и дождь, с низкого и даже на вид набрякшего неба лились. И небеса эти всё казались бездонными.
Сегодня тоже…
…дождь крапает, пока мы едем.
Шелестят и ходят по стеклу дворники. Они размазывают неровные дорожки дождливых слёз, что дрожат и бегут, размывают город, в котором шесть мостов мы уже прошли, встали, как скомандовала Рада.
И тепло Гаринских рук на своём животе я чувствую до сих пор.
На шестом мосту он стоял за мной, обнимал, будто и от ещё первых капель дождя, и от всего мира с его сложностями закрывал. Шептал, задевая ухо и чуть кусая, пошлости, от которых и смеялось, и краснелось.
А Рада, нарушая свои же правила, показала нам один из снимков.
Самый удачный из всех.
Наглядный.
Тот, на котором, по её словам, всё видно и понятно.
На той фотографии мы улыбались, глядели не на камеру, а… на Гарина, несильно врезав и чуть повернувшись, я смотрела, обещала убийство с особой жестокостью и тщательное вскрытие, если он сейчас же не заткнется. Он же, поймав и не отпустив мой взгляд, насмешливо заверял, что для волнений нет причин, и с физиономией синьора Помидора я чудо как мила.
До Рады в тот момент нам дела не было.
А она вот… подловила.
– Я не понимаю этой традиции с замками, – я, принимая руку Гарина, из машины выхожу не сразу, медлю и морщусь.
Дождь, нагнав тучи, ушёл столь же быстро, перестал стучать по крыше, когда на последнем светофоре мы стояли.
И солнце, заглядывая и в чёрную бездну луж, и в глаза, выглянуло вновь.
Согрело.
– Она глупая, Сав! – я, пожалуй, капризничаю.
Выбираю куда встать.
Придерживаю платье, чтобы ни блестяще-мокрого бока машины, ни тем более земли оно не задело. И замшевые ботильоны цвета слоновой кости, что на высоченном и толстенном каблуке, я рассматриваю придирчиво.
Поднимаю голову к Гарину, который даже при такой высоте каблуков ниже меня не становится. Только глаза теперь у нас на одном уровне.
И своими он смотрит чуть снисходительно.
Щурится иронично.
– Ты не понимай, а просто делай, – умным советом Гарин делится, забавляясь, подкидывает и ловит треклятый замок свободной рукой. – Как напутствовала и благословила досточтимая Аурелия Романовна.
И замок вручила нам она же.
Вложила в руку Гарина совсем небольшой и простой, почему-то чёрный. И разобрать на нём выгравированную надпись было почти невозможно. Она читалась скорее пальцами, зналась, потому что Аурелия Романовна, взяв уже мою руку, на замок и пальцы Гарина положила, ответила, что на холодном металле написали.
Amor tussisque non celantur [1].
– Её напутствие похоже на ребус, – я вздыхаю жалобно.
Жалуюсь.
И сломать голову, думая, что хотела треклятой латынью сказать приобретенная бабушка, я уже несколько раз успела.
Позлилась, потому что… потому что намёком и на Гарина, и на Измайлова это равновероятно могло быть. Я могу молчать про любовь, но по нам с Гариным всё видно и так, мы влюблены и счастливы – не скроешь. Я могу врать словами и улыбками, но люблю всё одно Измайлова – не скроешь.
Что из этого хотела сказать она? Или какой ответ и выбор у меня самой? Какое из двух предложений, на самом деле, является верным?
Любовь к кому мне не скрыть, как и кашель?
– А по мне, оно очень понятное и простое, – Сава возражает глухо и, подобно порывам ветра, холодно, разворачивает, придерживая за руку, к себе.
И на парковой аллее, что ведёт к набережной и мосту, мы застываем.
Не смотрим на Раду и Егора, которые там уже ждут.
Я не замечаю их и чувствую Гарина, который ведет большим пальцем по моей ладони, выводит круги и линии, в которых и жизнь, и судьба.
Он повторяет их щекотно и привычно.
Успокоительно.
И глаза на миг я прикрываю.
Думаю… думаю, что в детстве мы с Енькой по этим чёртовым линиям руки заглянуть в будущее пытались, рассматривали старательно и спорили бурно.
О линии сердца, что изогнутой и раздвоенной была.
У меня.
«Раз двоится, то, значит, с первым мужем разведешься», – это авторитетно и вполне логично нагадала мне тогда Енька, у которой пять детей мы прежде насчитали.
И её слова, всплывая со дна памяти, теперь слышатся.
Сливаются с отчаянным криком… Юльки:
– Алина, Аина, маме плохо!
Она бежит к нам по одной из многих боковых дорожек. Разносит вдребезги повисшее между нами напряжение и мои слова, которые сказать Гарину я как раз собралась. И краем глаза я замечаю, как оборачивается Рада и меняется в лице Егор.
Ловит Юльку Гарин.
– Упадешь!
– Женьке? – я, покачиваясь на ставших враз неустойчивыми каблуках, переспрашиваю растерянно-потерянно, невпопад. – Вы откуда здесь? Юль?
– Мы приехали смотреть на замки! – старшее чудовище поясняет нетерпеливо-сердито, тянется с рук Гарина ко мне, чтобы за край шубы дёрнуть. – Идём! Там мама…
И Жека, который навстречу нам уже стремительно вышагивает.
Светлеет, когда Юльку замечает.
Он говорит что-то, забирая мартышку, отвечает Гарину, но я их не слышу. Иду, срываясь на бег и всё же возвращаясь к шагу, к стоянке, на которой внедорожник Жеки с открытыми дверями я взглядом нахожу.
Вижу Женьку, что на заднем сиденье, прислонившись виском к спинке, боком сидит.
Покачивает в воздухе ногой.
И нежно-зеленой, под цвет платью, она выглядит.
– Господи, они ещё и вас притащили! – глаза Женька закатывает живенько.
Не собирается, кажется, помирать.
А потому последние метры до неё я иду уже спокойно, поправляю собственное платье и прическу. И разобрать хоть что-то, помимо стука крови в ушах, я вновь могу.
– Ты сознание потеряла, – Жека, догоняя, выговаривает яростно, ожесточенно. – Если надо, я сюда и скорую притащу.
– Только посмей! – изумрудные глаза распахиваются моментально, топят нас всех в гневном болоте, а она сама вскидывается, но за дверной проем тут же хватается и, ойкая, бледнеет. – Чтоб тебя…
– Жень…
– Енька?
– Князев, сделай лицо попроще, – моя сестрица цедит сквозь зубы, оглядывается на Аньку, которая в недрах салона за её спиной маячит, – от токсикоза ещё никто не помирал.
– Тебе плохо, какой токси…
– Енька⁈
– Что-о-о? Ты… ты беременна⁈
– Нет, у меня девятимесячный запор, – просвещает нас Женька с запредельной любезностью, огрызается сердито.
Пока я в очередной раз покачиваюсь.
Хватаюсь за Гарина, что незыблемой стеной за мной стоит, не даёт свалиться. Или якорем, за который я цепляюсь, не теряюсь в эмоциях, которых слишком много, как и вопросов, потому что это на моих коленках ревела и рассказывала про аборт и мизерные шансы Женька.
И мама… она ведь ещё не знает?
– Мама Еня, ты не умлешь? – вклинивается, обхватывая Еньку за шею и свешиваясь, Анька.
Она спрашивает, сводя белесые брови, неправильно взросло и строго.
А бледнеем на этот раз все мы.
Переглядываемся.
И Женька с Жекой теряются одинаково, становятся враз беспомощными, потому что «мама Таня» у Аньки с Юлькой уже была и умерла. И одной из историй, которые остро-колючие и больные, эта была. И вспоминать, запрятав в самые дальние семейные шкафы и сундуки, мы лишний раз её не любили.
Хватало и того, что портрет матери в комнате мартышек был, и на кладбище раз в год Жека с Женькой их возили.
– Вы чего, мартышки? – Женька улыбается растерянно, моргает, скрывая слёзы, которые уловить могу только я. – Я же вам обещала, что не умру и не оставлю вас.
– А папа? – Юлька хмурится тоже.
Держится за Жеку.
Он же приседает перед ней и говорит не менее серьёзно, клятвенно:
– И папа тоже.
– Тогда идемте жениться, – это говорится уже нам с Гариным, добавляется, беря нас за руки и явно подражая Аурелии Романовне, важно и сурово. – И замок на мостовой забор собачить…
* * *
Из той осени я выкарабкивалась, как могла.
Я выцарапывала себя у неё и тянула, подобно Мюнхгаузену, который на одной из старых, но ещё красочных картинках-историях из болота себя за волосы вытаскивал. Карточки те хранились в нашем доме с маминого детства.
Я рассматривала их в своём детстве.
Я вспоминала болотную лягушку, вислые усы и парик барона, кажется, сотню раз за ту нескончаемую и дождливо-серую осень.
Измайлов.
Долги.
И даже… Гарин.
Ещё текущая учеба и Ивницкая, которая весь сентябрь за Индию на меня дулась. Я уехала и бросила её, подло кинула, и на свадьбу Измайлова ей пришлось идти одной. Нет, в конце концов, Артёма она уговорила-упросила, поймала при его поддержке букет, и домой к ней они уехали вместе, но… это не считалось.
Я. Её. Кинула.
Так, ставя после каждого слова точку и начиная с большой буквы, мне было сообщено ещё в день измайловской свадьбы.
Не простилось к сентябрю, а потому на травматологии в первый учебный день я скучала в гордом одиночестве и непривычной тишине. Ни шёпота тайком от препода, когда – ну, честно и правда – очень важное и срочное сказать надо. Ни переписок, когда сказать шёпотом всё же не вышло, а информация менее важной и срочной не стала.
И даже на обходе, куда нас, попутно раздавая пациентов для историй болезни, повели, я вдруг оказалась в первых рядах.
Увидела и не впечатлилась, конечно, как та же Катька.
Но вот именно тогда, пожалуй, появилось понимание, чего в жизни я боюсь. Составился список, который начался как раз на травматологии. Он открылся мотоциклами, по которым все старшие классы я с ума сходила и хотела.
Перехотела.
Желание прокатиться на байке исчезло вдруг и навсегда, на второй палате и молодом забинтованном с ног до головы парне, что лежал на скелетном вытяжении у окна. Ходить, как, зарываясь в историю, сказал наш препод, он уже никогда не сможет. Думать, как показала консультация невролога, нормально уже тоже вряд ли будет.
И нормально это ещё было, потому что его пассажира ногами вперёд в первые же сутки вывезли.
Я рассматривала, оставаясь в первых рядах, парня, когда движение за спиной в нашей столпившейся группе произошло и запахом северного моря повеяло. И не узнать, пусть толком и не видя, Измайлова было невозможно.
Он ловился и опознавался безотчетно.
– Как Индия? – Глеб, поймав момент, начал не с приветствий.
К началу пары, избавляя от общения до неё, он, на моё счастье, опоздал, но вот в очередной палате догнал и рядом, приглаживая волосы и напяливая шапку, встал. Поинтересовался приветливо и вежливо.
Как ни в чём не бывало.
И заехать ему со всего возможного размаха локтем по печени от этого захотелось до боли.
До жжения в глазах.
Оно же не от слёз, а… на препода, бросившего в нашу сторону убийственный взгляд, я преданно и честно, даже не моргая, уставилась. Поплелась следом, прислушиваясь к деталям интересного случая и известному анамнезу, в соседнюю палату.
Там лежала выкинутая из окна, но выжившая тётка.
– Стоит молитвами миллионов, – я, попуская большинство наших и держась поближе к двери, процедила сквозь зубы и едва слышно.
Посмотрела послушно на лысую голову и вмятину, которая на черепе получилась знатной и заметной. И вот тётке овощем быть точно.
Удивительно, как живой осталась…
– Не слышу радости в твоём голосе, – за пояс халата в сторону выхода меня потянули настойчиво, забили на вопросы шокированной Катьки и ответы видавшего и не такое препода.
И единственными, оставляя всех в палате, мы в пустом коридоре оказались.
И не смотреть больше не получилось.
Пришлось разворачиваться, видеть идеальное лицо уже женатого Кена и серые глаза, что смотрели на меня внимательно и изучающе, непонятно. И, глядя в них, казалось, что семь этажей вниз я сама пролетела.
Разбила не только голову.
Сердце тоже… вдребезги разлетелось.
Или в тот момент разлетелось так, чтоб до конца и последней клетки. Ничего не осталось, кроме пустого коридора, светлых стен и приглушенного голоса препода, из-за которого срываться на крик было никак нельзя.
Мы же в больнице.
На паре.
– Измайлов, у меня для тебя плохие новости. Ты оглох от поздравительных криков и горько, – я парировала вкрадчиво и язвительно, неторопливо, отстучала, обжигаясь, по пальцам, которые мой пояс крутить продолжали. – Как, кстати, твоя свадьба?
– Замечательно.
– Я рада, – я улыбнулась широко.
Или же это скальп вместе со всеми мышцами, рисуя улыбку, медленно потянулся вверх. Я ведь тащила себя, подобно невероятному барону, за волосы из болота, которое обыкновенно серого цвета было.
Затягивало безбожно
И смотреть в глаза Глеба было невыносимо.
Сердце, всё же не разлетевшись, отбивало в висках удары и секунды, каждая из которых всё сильнее и сильнее толкала застучать по Измайлову, потребовать объяснений, закричать ему в лицо, что больно.
Мне больно и плохо.
И неготовой к его свадьбе я была.
Я не понимала, как и какого чёрта он женился.
Я больше не знала, кто для него я.
Раньше и теперь?
Кто, после твоей свадьбы, теперь мы? До сих пор друзья? Приятели? Или всего лишь однокурсники? И почему, ну почему, если мы были просто друзьями, ты ни разу не возмутился про жену и относился ко мне совсем иначе, чем к Ивницкой и любой другой⁈
Что тогда значило твоё отношение⁈
А ещё… ещё я, оказывается, ужасно соскучилась…
И видеть его вопреки всему, включая разум, была рада.
Дура.
– Я приготовила вам подарок, – я не врезала по нему, не закричала и не спросила, я даже выдержала, склоняя голову и договаривая, и взгляд, и так знакомо изогнутую бровь. – После пары отдам.
Правда, не тот, что планировала изначально.
Подарить всем известный древнеиндийский тракт, снабдив его самым кислотным напутствием, на которое хватило бы мозгов, я так и не смогла. Поняла, пусть и не признала сразу, это ещё в Дели, когда за поисками «Камасутры» меня застукал Гарин, проявил большую заинтересованность и тягу к знаниям.
Я же под его насмешливым взглядом и под кошмарно понимающей улыбочкой продавца краснела и пыхтела попеременно, пробовала отобрать, объясняя, что это подарок.
Только вот он не проникся.
Он заявил до невозможности торжественно и назидательно, что «Алин, приличные люди такое не дарят! Максимум, я тебе могу. Я же неприличный. Э, ноу, уважаемый, покупает девушка, но плачу я. Давай сюда, придумала, тоже мне, подарок, нам это больше надо…»
О, да… нам надо было.
Понятие настольной книги Гарин испошлил навсегда и напрочь.
И сам он… испошлил мои сны, из которых выбираться почти каждую ночь, в особенности поначалу, мне приходилось через силу и тянущую пустоту внутри. И остаток ночи, забивая на ранний подъем, я бездумно лежала на смятых простынях.
В той промозглой осени чёрные и бездонные, как колодцы, лужи напоминали мне Гарина, из которого, барахтаясь, я себя тоже вытаскивала. Я хваталась, спасаясь, за столь же чёрный и внушительный по размерам трактат, который из Индии я с собой забрала, оставила памятью, моей.
И отдать никому и никогда не смогла бы.
Даже и тем более Измайлову.
Я перелистывала сама, когда совсем невыносимо и до воя делалось. Я… мне чудилось, что обложка и будто шелковые страницы сохранили запах душисто-сладких благовоний и жасмина, Индии, которая была на двоих с Гариным.
Я вдыхала, раскачиваясь в темноте кухни и, кажется, сходя с ума, этот запах.
Я цеплялась, фанатично ища хоть что-то хорошее и светлое, за него и пёстрые воспоминания сказочно-жаркой страны, за багряные листья холодно-действительного сентября и… пропедевтику, что в списке пересдач стояла первой. Я сдала её на четыре, помирилась к первым числам октября с Ивницкой и перестала избегать Измайлова.
К октябрю я почти перестала просыпаться по ночам.
Или не до того, вылетев с пересдачи по патану, мне стало. Выучить так, чтобы сдать, патологическую анатомию у меня не выходило. Или, что вернее, попадала я удачно, строго по студенческой молитве: «только не к Зайке, Волкову и Морозко. Аминь».
Из святой отчисляющей троицы у меня оставался лишь Морозко.
– Прикинь, если на следующей пересдаче к Морозко попадешь, тогда точно всех соберешь, – Ивницкая, когда мы отмечали её переезд к Артёму, хохотнула нервно, ей на пересдаче попался милейший завкафедрой, а потому сдала она быстро и хорошо. – Ты, мать, просто в десяточку на их кафедре бьешь!
– Сплюнь.
– И даже постучу, – Полька, наклоняясь и дотягиваясь до пола, пообещала клятвенно.
Только вот стучать надо было не рукой, а сразу лбом.
Иль плевать подальше.
Глядя в льдисто-голубые глаза Морозко и слушая, что Роббинсона надо было читать в оригинале, я тоскливо размышляла именно об этом. Чем закончится вторая пересдача стало понятно ещё в тот момент, пока от парты до стола Морозко я шла.
– Идите-ка ещё поучите, Алина Константиновна, – зачетку мне протянули уже до тошноты знакомым жестом. – Я вот своим студентам давал всё, на что вы не смогли ответить. Поспрашивайте у коллег.
О том, что другие преподаватели, включая заведующего, не дают и не требуют знаний именно по Роббинсону, а также то, что у нас оба семестра – бог миловал – вёл не Морозко, я оставила при себе.
Это, как и всегда, была исключительно моя проблема.
И проблему эту я решала до самого декабря, до двадцатых его чисел, в которые спать я не могла уже из-за второй возможности вылететь в академический отпуск. Третью пересдачу, ставя её в самый конец семестра, кафедра объявила последней.
Отказалась увеличивать количество.
Пусть деканат в лице нашего Макара Андреевича и просил. Ещё в середине ноября, когда за хвостовкой на патфизу я пришла, он уговаривал, требовал, молил и к здравому смыслу бесполезно взывал.
