Текст книги "Не в счет (СИ)"

Автор книги: Регина Рауэр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

И яблонь, которые самой весной из года в год заглядывали в окна, перед домом вдруг не окажется…

Их срубили.

А облицовочные камни отодрали от фасада, будто оголили наш чужой дом. И видеть это оказалось вдруг до кольнувшей в сердце и разодравшей иглы больно, словно с меня самой кожу содрали.

Или поломали, как ветки.

И… и до пригорка, пройдя мимо преданно-проданного дома и перейдя старую дорогу, я добралась машинально.

Уселась.

Или рухнула в пожухлую траву, переплетая и сжимая до отрезвляющей боли пальцы на коленках, которые острее обычного показались. Шумело в ушах, стучало, что ни маме, ни Еньке про перемены я не расскажу.

Или, наоборот, расскажу и закричу, что продавать было нельзя!

Это ведь наш дом!

А с ним вот так…

А я зайти в него – ну разве так может быть⁈ – не могу, не имею больше права. Я больше не хозяйка. Теперь там новые… владельцы, они и владеют. Могут теперь и яблони мои спиливать, и фасад заново обшивать.

И кучу всего другого – что угодно! – они делать могут.

Мне же теперь можно было только смотреть со стороны. Теперь, как и хотела, я могла хоть до синевы и ночи сидеть и вспоминать. Об этом, уже жалея о приезде, я думала со злостью, со злыми непролитыми слезами, со злым отчаяньем, что закипало и расползалось по груди.

Или в душе.

Не стоило ехать.

Не стало легче, только хуже и больнее. Так больно, тошно и горько, что дышать получалось через силу, открывая рот и пыльно-соломенный воздух ловя. И назад этот воздух выталкивался кое-как, не до конца.

Не выходило продышаться.

Кружилась голова.

И ширилась, разрасталась внутри ползучая пустота, что каменной тяжестью оборачивалась, сворачивалась ею. Она придавила к земле, не давая ни встать, ни пошевелиться. Так, что получалось только сидеть и смотреть, цепляться взглядом за видимую отсюда полоску огорода.

За часть дома.

И веранду, на которой с Гариным я когда-то сидела, показывала фотографии… И, услышав в три ночи такой знакомый протяжный гудок и извечный перестук колёс, я лишь улыбнулась и о «Маньке», которая маневровый поезд, рассказала.

Всю мою жизнь она изо дня в день тягала по тупиковой ветке – тут, за моей спиной и узкой полосой поля – составы.

Туда-сюда.

Я сверяла по ней время.

И знала все часы, в которые она ходит.

И сегодня семь вечера она мне настучала, заставила… опомниться. И откуда-то взявшиеся капли с лица я машинально смахнула, не удивилась. Не поняла сразу, что дождь крапать начал, промочил джинсы и волосы лучше всякой плойки завил.

Проклятье.

А ещё машина, которая на обочине вдруг затормозила, не проехала как прочие, редкие, мимо.

– Алина!

И в этот сердитый окрик, как и в наш чужой дом, я поверить сразу не смогла.

Он почудился мне.

Ему неоткуда было взяться здесь, на тянувшейся вдоль ельника и путей дороге, о которой помнили и знали только местные. И то, особо не пользовались, а потому одуванчики местами сквозь асфальт уже пробились.

– Ты… зачем приехал?

Я моргнула.

Поверила в реальность, когда до меня, обогнув свой внедорожник, он всё же добрался и за шкирку, вызывая слабое трепыхание и удивление, не церемонясь поднял. Меня поставили на ноги, которые, онемев от неподвижности, держать отказывались.

Они подгибались.

А… Гарин чертыхался:

– Ты, правда, несмышленыш!

– Почему ты приехал?

Это было важно.

Это было настолько важно для меня, что всё остальное утратило всякое значение, могло идти в бездну. Пускай… все джинсы, вся одежда мокрая. А земля не прогрета холодным солнцем. И осень как раз сегодня вспомнила, что она осень, что уже её середина и что бабье лето в этом году и так горело слишком долго.

А потому мелким серым дождем, нагнав низкие и тяжёлые тучи, она зарядила.

Подул, растеряв весь запах костров и влажных листьев, ледяной ветер.

И промозгло стало.

– Господи Иисусе, Алина, ты насквозь мокрая!

Его раскрытая ладонь, невозможно, просто нереально горячая ладонь коснулась носа. Раньше он постоянно, проверяя моё бодрое вранье о том, что не замёрзла, так делал. Я же ворчала, что не собака, чтоб по нюхалке здоровье определять.

Я, вообще, кошатница…

– У тебя сегодня совещание и переговоры.

Или суд.

Два суда, три совещания, пять переговоров… Он не мог сорваться почти в разгар рабочего дня в Аверинск! Он занят всегда и везде, имеет плотный рабочий график, и разговаривать с его секретарем, перестав робеть и теряться, я научилась уже хорошо.

– Переговоры закончились, – Гарин, дёргая и срывая с меня куртку, цедил сквозь зубы крайне матерно, – встречу перенес на понедельник.

– Почему? – я повторила упрямо.

Я смотрела на него.

Ждала ответ, который единственно важным был.

И с кожанкой, что, прилипнув, сниматься никак не хотела, я ему не помогала, стояла каменным истуканом. Или куклой, которую раздеть-одеть, завернув в свой пока ещё не совсем промокший пиджак, было можно.

– Зачем ты приехал?

Как… понял?

Это же в фильмах, в кино и книгах только случается, что, когда совсем паршиво, принц появляется и со всеми драконами сражается! А в жизни… в жизни были не драконы, а мои собственные тараканы, что, впрочем, похуже многих драконов будут. И Гарин, который в прилипшей к телу деловой рубашке и брюках, на принца тянул не очень.

Сказочные принцы, в конце концов, не матерились.

И яростными взглядами не убивали.

– Когда я тебе звонил, а ты была в больнице и говорила, что документы забрала и чай сидишь пьешь… – он, заворачивая в пиджак и прижимая к себе, выдохнул… и нервно, и сердито, – … у тебя голос первый раз в жизни был такой… такой, что я испугался…

– Т-ты никогда и ничего не боишься.

– А ты рыдаешь очень редко, я помню.

– Я и не рыдаю!

– Конечно, – он согласился возмутительно легко.

Оторвал, как настоящую куклу, от земли, чтоб в машину, приподняв, унести, только вот… под дождем мне было хорошо.

Под дождем можно было рыдать незаметно.

– Пусти!

– Алина? Ты чего?

Ничего и… всё сразу.

Осень оплакивала лето, угасшие яркие краски, шелест зелёных лист, что исчезли, улетели, оторвавшись, в лужу. Она провожала клин перелетных птиц и уходящее всё быстрее за горизонт солнце. Я же прощалась… с Аверинском?.. сдетством в этом доме?.. с юностью?.. с первой влюбленностью в того, для кого всегда была лишь другом?

Он не любил меня.

А я… я говорила.

Я кричала, шептала и вновь кричала. Я бежала в бисерных, как льющий дождь, словах, чтоб успеть сказать всё, не забыть ничего, пока Гарин из стороны в сторону со мной раскачивался, гладил по спине.

И затолкать в машину он меня больше не пытался.

Он дал мне время, целую вечность, чтоб выговориться и успокоиться, задышать размеренно в его грудь. И наступившую враз тишину, в которой стучали лишь тяжёлые капли о капот и далекие колеса очередного поезда, я слушала долго.

– Гарин, я тебя люблю, – я сказала севшим голосом.

Охрипшим.

Я прошелестела едва слышно, вот только он услышал. И руки на моей спине сильнее сжал, сдавил до боли, от которой живой я себя почувствовала.

А ещё… холодной.

Промерзшей до костей.

И дрожащих пальцев, которыми расстегнуть рубашку Гарина я попыталась. Она же не поддалась, а потому дёргать, срывая пуговицы, пришлось. И думать о происходящем я не собиралась, я только хотела Гарина, здесь и сейчас.

Он был горячим.

Он был моим костром, бушующим огнем, стихийным пожаром. Можно согреться, можно обжечься, сгореть дотла, но даже тогда… не страшно. Куда больше пугало не успеть, утечь, став окончательно водой, вслед за серыми холодными ручьями.

– Что ты…

Губы у него тоже были иррационально горячими.

Требовательными.

– … чокнутая…

А водой… в его руках водой, способной стать какой угодной, я всё одно себя чувствовала. Он же держал, трогал без привычной осторожности и нежности, неторопливости. Он крутил, как хотел, как раньше ещё не было. Не горел ни разу в глазах Гарина такой огонь, от которого костры пещерных людей мне виделись.

Это ведь у них, в их время, было нормально принадлежать, присваивать женщину по праву сильнейшего и своей называть.

У нас же цивилизация.

Двадцать первый век, о котором Гарин, пожалуй, забыл. Растерял всю цивилизованность вместе с одеждой по всей машине. И отпускать, отодвинуться даже на миллиметр он не давал, удерживал, оставляя сидеть на себе.

И на спине, по позвоночнику, спираль лениво вычерчивал.

– Мы завтра заболеем.

– Может, ещё обойдется, – я возразила без особой уверенности.

Скорей, надежды ради.

На следующей неделе начиналась госпиталка, а потому болеть было точно нельзя. Но подумать об этом следовало раньше, до того как под дождем я торчать осталась.

И вообще…

– Нет, Алин, – Гарин усмехнулся как-то вот так, что верхом приличий всё сейчас произошедшее мне показалось, – мы с тобой завтра болеем. И послезавтра тоже. Я тебя в Энск верну только в понедельник.

– А…

– Дача, – мне подсказали предвкушающе и на грудь, сжимая и рисуя круги, руки сместили, – родительская. Отец там такой банный комплекс себе выстроил… Там никто не найдет и… не помещает.

О, да…

Сосновый бор, озеро и много километров от трассы. И до ближайшей деревни, по рассказам Маруси, километров десять пилить было надо. Дачу по этой причине сестра Гарина крепко недолюбливала, а его родители ещё в те выходные улетели к Ваське.

– Тогда… поехали?

Я предложила.

Или попросила жалобно, когда дышать и говорить вновь дали. Спустились, напоминая оголодавшего вампира, к шеи, но… голову, хватаясь за плечи, я в противовес своим же словам запрокинула.

– Угу…

– Савка!

– М-м-м?

– Мы отсюда никогда не уедем, если ты ещё раз поцелуешь, – я угрожала неубедительно.

На оставшихся от разума и здравого смысла угольках, что о правилах приличия, слабо тлея, наконец напомнили.

Или же это ныла голова, которой приложиться пару раз я успела.

– Дай свою запасную спасательную рубашку и салфетки.

– Не-а, – свою рубашку, нашарив на полке упаковку, мне протянули, не дали остального, – мне нравится, что ты пахнешь мной.

– Гарин, это дикость.

– Ты вообще будишь во мне несвойственные обычно желания, мысли и эмоции…

– Ужас!

– И его временами тоже, – это он признал невозмутимо.

Насмешливо.

Перевернул нас за миг невообразимым образом, чтобы сверху нависнуть и, дунув в лицо, ещё улыбаясь, но уже серьёзно спросить:

– Так ты выйдешь за меня замуж?

– Да…

Я не сомневалась.

В тот момент, соглашаясь без раздумий, я была уверена в своём ответе, в своём решении. Я люблю Гарина. Я хочу выйти за него замуж. Я хочу, как бы банально оно не звучало, прожить с ним жизнь.

Я сказала, позвонив, об этом маме и Женьке.

Ивницкой.

Последней я рассказала лично и в понедельник, когда за салатами и булками во время перерыва мы в очереди стояли. Я огорошила её новостями, от которых уже купленным в автомате кофе она едва не подавилась.

– Замуж? – просипела, откашливаясь и таращась округлившимися глазами, Полина Васильевна на весь больничный буфет. – За Гарина?

– А что, есть другие варианты?

Бровь я заломила картинно.

Поинтересовалась таким тоном, что Ивницкая, дёрнув углом рта, других вариантов не нашла, помотала отрицательно головой.

Не было никаких иных вариантов.

– Это же ка-а-ак… – она, переставая сверлить изучающим взглядом, протянула с деланным восхищением, – вы в выходные-то болели, если ты прям взамуж согласилась! Калинина, да у меня теперь у слова «болеть» прям новое значение появилось!

– Отвянь, – огрызнулась я вяло.

Порядки ради.

Делиться выходными, что стали такими памятными, я не собиралась, пусть Полька и изнывала от любопытства. И вытащить хоть какие-то подробности, упражняясь в остроумии о том, что у меня теперь болит, она пыталась, но…

…эти дни и ночи были только мои и Гарина.

Как и вечера.

Тёмные дождливые вечера разгулявшейся осени, когда на трескучие поленья в горящем камине мы смотрели, разговаривали о чём-то и важном, и бессмысленном. И шерстяные носки, веселя и забавляя, на меня в первый вечер заботливо натянули, стянули всё остальное. И дрова в баню, не обращая внимания на ворчание, я таскать помогала, сидела после на столе и наблюдала, как огонь он разводит, замачивает веники…

…и вообще…

В этих воспоминаниях, в этих днях не было ничего-то необычного, чего-то тайного или смущающего. Где, в конце концов, мы и смущение? Но… я не хотела ничего рассказывать даже Польке, с которой делиться всем у нас было заведено. И она мне рассказывала всегда и всё, а я – ей, только вот не сегодня.

Не это.

А потому, так ничего и не узнав, от меня послушно «отвяли». Надулись до конца пары и улицы, на которой нахохлившуюся подобно воробью Ивницкую я, догоняя, окликнула:

– Так мы платье поедем выбирать?

– Поедем, – она, тормозя и издавая страдальческий вздох, проворчала оскорбленным и надутым хомяком, подхватила под руку. – Куда тебя девать? Хотя ты и коза скрытная…

– Я тоже тебя люблю.

– Уговорила, подружкой невесты я тоже буду, – глаза, делая великое одолжение, Полька закатила утомленно.

А я рассмеялась.

И ужаснулась.

Тихо взвыла через пару дней, ибо… кто сказал, что свадьба есть событие счастливо-радостное и прекрасное?

Возможно.

Допускаю, если свадьба эта чужая, а ты, не заморачиваясь подарком и отмахиваясь конвертом с деньгами, пришёл повеселиться.

Если же свадьба твоя, то…

– … и ещё надо торт заказать, – длинный список «надо, необходимо, обязательно» прилетевшая с мартышками Енька закончила перечислять злорадно.

И мстительно.

Радовать её известиями о скорой свадьбе следовало всё же, подумав головой, днём, а не поздним вечером. Или глубокой ночью, если по Красноярску, когда мужем, уложив детей, Евгения Константиновна была занята.

– Ненавижу торты.

– Ненавидь, – разрешили мне легко и благосклонно и по лбу, заталкивая обратно в примерочную, дали. – Тебе ещё платье натягивать.

– Эй! – голову в зал я высунула обратно. – Они и так натягиваются.

– Но не выбираются, – это, полулежа на диване и убирая картинно приложенную к глазам руку, мрачно вставила Ивницкая. – Четвертый салон, Калинина!

И пятый.

…восьмой и девятый…

Свадебных бутиков, что красиво назывались салонами, в Энске набралось вдруг слишком много. Кошмарно и невозможно много. И платья, становясь белыми пятнами, к третьему дню примерок перед глазами рябили.

Они не отличались ничем.

И не выбирались, оставляя всё меньше времени и нервов.

Считались числа октября.

Ноября.

Первого ноября, отговорившись ото всех, я сбежала в центр одна, поехала после пары к веренице уже знакомых бутиков без записи на примерку. Я решила, ещё слушая вполуха реабилитацию инсульта, что пройтись по магазинам хочу сама.

В одиночестве и тишине.

И без советов, от которых голова уже кругом шла.

И… и, должно быть, знай наперёд, чем закончится этот поход, я бы не села на пятый трамвай до площади. Я бы обошла десятой стороной самый дорогой и известный свадебный салон города. А, может, даже купила бы билет до Питера, Москвы или Новосибирска, где магазины «Anna Sagan» тоже были.

Или нет?

Или я не стала бы ничего менять?

Я… я не знаю и сейчас.

Ведь, может быть, всё, действительно, складывается так, как должно? Случается не зря… По крайней мере, мне всегда хотелось и хочется в это верить. Да и жизнь в любом случае не переписывается, а потому в «Anna Sagan», поколебавшись, пройдя мимо, а после всё же вернувшись, я в тот день зашла.

Я толкнула решительно тяжеленную дверь и нос, так и не привыкнув к помпезности и лоску подобных мест, повыше задрала.

Напомнила себе же, что деньги есть.

Пусть платьев с ценником меньше пяти нулей тут и не водилось, но… Адмирал, громыхнув железным голосом, заявил Гарину, что и сам в состоянии купить дочери наряд, отбил это право и на стоимость приказал не смотреть.

Свадьбы не каждый день играются.

И дочерей у него всего две.

К тому же, одна уже бессовестно и без всякой красоты замуж выскочила, так что отдуваться красотой и размахом, ни на чём не экономя, я должна была за двоих. Женька, игнорируя камень в свой огород, ему поддакнула.

А я, рассматривая обряженные в сверкающее и пышное белоснежное великолепие манекены, послушно не обращала внимания на цены.

Гуляла, отмахнувшись от консультантов, между платьев.

И на шум-гам, что творился в соседнем зале, я внимания тоже не обращала. Доносились оттуда то требовательные, то капризные голоса, щелчки фотоаппаратов, стук каблуков, протяжный скрип проехавшего по полу кресла. В соседнем, большом примерочном, зале полным ходом шла фотосессия для зимнего каталога «Anna Sagan».

Снимали моделей, до которых дела мне не было.

Им же…

…ей же…

– Алина?

Цокот шпилек, что из далёкого стал близким и громким, я пропустила мимо. Они простучали фоном, на котором платье, зацепившее вдруг взгляд, я как раз нашла. И вешалку с ним, понимая без слов и просьб, мне вытащили.

Показали.

А голос, раздавшийся по ту сторону платьев и стойки, спросил.

Удивленно.

И не замечать уже его и своё имя было сложно, невозможно и невежливо.

– Привет.

Карина не Измайлова, бывшая идеальная жена идеального Кена, обойдя стойку, возникла в проходе прекрасной и сказочной феей. Она, одетая в под стать ей волшебное, ажурное, будто сотканное из паутины, платье, смотрелась потрясающе.

Она улыбалась мне радостно и легко.

– А я не ошиблась, узнала тебя, – Карина провозгласила восторженно и… счастливо, словно всю жизнь увидеть и узнать меня мечтала. – Так… ты тут себе платье выбираешь, да? Вы наконец-то женитесь?

– Вы?

– Ты и Глеб, – в голубых глазах восторг тоже сверкал, ослеплял до боли своим блеском, или больно стало от имени, от которого дышать на долгий миг я не смогла. – Он всё-таки решился, его можно поздравлять?

– Глеба?

Я переспрашивала попугаем, глупой и ничего не понимающей механической куклой, которую повторять за другими лишь научили.

Не дали, как и Страшиле, мозгов.

– Ну да… – улыбка Карина поблекла, и вгляделась в меня она уже внимательней, – или подожди… ты не за Измайлова замуж выходишь?

– Не за Измайлова, – я подхватила эхом, растянула губы в вежливой улыбке, чтоб давно усвоенной мной прописной истиной поделиться. – Мы с ним дружим, а жених у меня другой.

И я его люблю.

И замуж за него я пойду.

Мы… мы кольца, обойдя два десятка ювелирных, на прошлой неделе выбрали и гравировку придумали. Мы отбились от матери Гарина, которая уверяла, что свадьба без минимум ста приглашенных и не свадьба даже. Мы сорок видов тортов перепробовали, а после, так ничего и не решив, первый попавшийся мне на нос намазали.

– Дружите⁈ – она переспросила недоверчиво, резанула по вдруг замершему сердцу и вопросом, и взглядом. – Господи, Измайлов – кретин! Это он тебе такое сказал? Он что, так ничего и не рассказал⁈

– А он должен был что-то сказать?

Я… я справилась.

Я поинтересовалась, не замечая поднимающийся где-то в груди ледяной вихрь, выверенным и ровным до последней буквы голосом. И улыбку, склоняя голову чуть на бок, я выдала вежливую и приличествующую.

– Должен! О нас! О вас! Обо всём! – глаза бывшая жена кретина закатила показательно, и нотки стервозности, которые, как мне казалось, и должны быть у моделей, в её голосе зазвучали. – Он же тебя любит! У нас брак был фиктивным, Алина! Для бриташек. Я в одно агентство, в Лондоне, попасть хотела. Им же мужа подавай, чтоб, значит, поверить, что я к ним работать, а не мужика искать приехала, а то они, видите ли, знают чего мне надо…

– Но вы же…

Обжимались.

Целовались на видео со свадьбы, и вместе они жили. Я видела её вещи в его квартире, когда к Измайлову в один из вечеров по учебе и делу мы завалились. Это был первый и последний раз, когда порог его квартиры во время брака я переступила.

– Что вы? – она, перебивая, фыркнула воинственно. – Глеба Викуська уговорила мне помочь. Правда, через год контракт закончился, а продлевать его отказались. Уроды.

– Вы в Москву на Новый год вместе летали.

– Кара!

– На показ мы летали! Я год на две страны жила. Туда-сюда моталась, пахала как проклятая. И – да, это я, Алина-Калина, с Глебом дружу! А вот любит он тебя…

– Н-нет… нет, – головой я замотала отчаянно.

Отступила на шаг от неё.

От её слов, которые мой только отстроенный, выверенный и правильный мир перевернули. Этот мир вдруг сделал сальто-мортале, исполнил невозможный трюк. Или сразу разбился. Он зашатался и разлетелся на миллиард осколков, на воспоминания, на все прожитые, проведенные с Измайловым, дни.

Парой фраз, тремя словами, выбилась из-под ног вся земля.

Уверенность и спокойствие.

И удивительно было, что, не чувствуя больше ни пола, ни собственных ног и словно зависая в пустоте, я устояла.

Не упала.

Я только коснулась подаренного Гариным кольца. Моего уже любимого и родного кольца, с которым сродниться при общей нелюбви к кольцам я успела. И касаться, крутить его, успокаивая нервы, в привычку взяла.

– Да, – она, словно ничего не замечая, не ощущая, как качается этот мир, приговорила безжалостно. – Любит. Только он трус. Он любит так сильно, что ещё сильнее боится всё испортить и потерять.

– Откуда тебе знать?

Я смогла заговорить.

Спросить.

И я не зажала, как хотелось до невыносимости, ладонями уши, чтоб больше ничего не слышать и не знать. И не затопала ногами, не закричала, что не правда! Не может быть правдой! Она шутит, издевается, ошибается.

Что угодно, но только не правда!

– Где носит Кару⁈ Карина, твою мать!

– Мы говорили, – Карина, оглянувшись на зовущий голос и зал, улыбнулась грустно, понимающе до желания ударить, и самой обыкновенной, усталой и человечной, она на целое мгновение показалась. – Лучше дружить, не рискуя. Так ведь надежнее… План надежный, как швейцарские часы. Настолько, что ты выходишь замуж за другого…

– Карина!!!

– … извини, мне надо идти. А платье лучше посмотри вот это. Оно тебе пойдет.

Пошло.

Платье, вытащенное небрежно и мимоходом, село идеально. Оно сделало из меня самой столь же прекрасную и сказочную фею. Оно влюбило в себя с первого взгляда и безоговорочно. И душу, а не только почти все деньги, я за него отдать была готова.

И отдала.

Купила без раздумий и Ивницкой с Женькой. Им, впрочем, я позвонила и одобрение, механически крутясь на подиуме среди зеркальных стен, получила. И фотографии «наконец-то, купленного, слава богу, платья» я на послушном автопилоте отправила.

Я выбрала через ещё пару дней фату.

И не рассказала.

Я не стала рассказывать никому и ничего про Карину, про нашу такую случайную встречу, которую сами мойры соткали то ли насмешкой, то ли ошибкой. Я… я просто стерла из памяти всё сказанное ей столь же старательно, как стирала когда-то неудачные и кривые линии с рисунков и схем на нормальной анатомии.

Она не Измайлов, чтоб значение её слова имели.

Она ошиблась.

Она придумала, как все года, строя воздушные замки, придумывала я. Ей показалось, как раз за разом, казалось мне, думалось, что какой-то смысл его фразы, случайные касания и долгие взгляды имеют.

Измайлов просто…

…он – просто Измайлов.

Он поздравил, узнав из нашей беседы, со скорой свадьбой, не спросил даже про приглашения и точную дату. И вообще, словно переставая замечать, отображать меня, он больше не комментировал мои сообщения.

Не общался без повода, просто так, как раньше, со мной.

А по делу…

Общих дел у нас больше не было.

И друзьями, пожалуй, мы больше не были.

О чём Ивницкой, отвечая про единственное неотправленное приглашение, я и сказала. Я привела замечательные и очень убедительные аргументы, почему же друзьями после стольких лет, совместных вечеров, пьянок-гулянок, секретов, помощи, ссор, обид и радостей, после всего-всего мы считаться больше не можем.

И ещё один коктейль, намешанный из водки и абсента, я заказала.

– Слушай, у нас, конечно, девичник, – Полька, в кои-то веки до отвращения разумная, выставленный на стойку бокал перехватила проворно, отодвинула в сторону, – но наклюкаться до невменяемости в первый же час не лучшая идея.

– А какая лучшая?

– Я бы сказала, не разговаривать с Кариной, но уже поздняк, – вздохнула, подпирая рукой голову, Ивницкая тяжело, покосилась печально, чтоб закончить совсем уж неуверенной скороговоркой. – Ну или… свадьбу перенести, раз тебя опять из-за него плющит.

– Меня не плющит. Не из-за него. И у меня нет причин переносить свадьбу, – я, всё же дотягиваясь до бокала, возразила зло, отчеканила каждое слово, вбила то ли в её, то ли в свою голову. – Никто не переносит свадьбу, когда до неё остается ровно день.

– Не ровно, а чуть больше.

– Не занудствуй. И не смотри так. Я не передумала. Не сомневаюсь. И я всё также собираюсь стать Алиной Гариной, просто… – слова после третьего бокала на нашем урезанном, на двоих, девичнике, в любимом баре, подбирались плохо, они неслись без разбора, – просто какого чёрта, а⁈ Это издевательство! Зачем она мне это сказала? С чего решила? К какого лешего я это кручу в голове и думаю⁈ Это ведь нелепо. Неправда. Он не может меня любить! Не любит. Мы последние полгода толком не общаемся! Разве так бы было, если бы он любил⁈ Он… он же ни разу не пытался даже поговорить. Или… или у Гарина отбить.

– Тю-ю-ю, Калинина! – рассмеялась Ивницкая нервно и пьяно, махнула рукой бармену ещё один заказ. – Нашла того, кто отбивать будет! Это в твоих фильмах и книгах сражаются за сердце дамы, а в жизни наш рассудительно-холодный Глеб Александрович увидел, что ты счастлива с Гариным, и не стал мешать. Чего соваться, если у тебя там всё так замечательно? Ты же даже бровью ни разу не повела, что у вас с Гариным какие-то ссоры бывают. Или что Измайлова тебе не хватает, что скучаешь.

– Ну хорошо, – я загоралась и раздражением, и непониманием, которые молчать и дальше не давали, они били по мозгам сотней вопросов, толкали получить ответы, вытрясти их из Измайлова. – А до этого? Он не попытался, потому что боялся? У идеального уверенного в себе Кена и смелости не хватило? Не верю!

– Мало смелости, много гордости. У тебя, – уточнила Полька поспешно. – Может, если бы ты пошла и призналась первой, то… что-то и было бы.

– Ты ещё скажи, что он не догадывался и не понимал, что нравится мне!

– А может и не понимал⁈ Или сомневался?

– Ну конечно!

– Алина, ты за него решать и говорить со сто процентной уверенностью тоже никогда и ничего не можешь!

– Да я… хорошо, – я согласилась внезапно для себя же, успокоилась, опрокидывая остатки намешанного пойла, по невидимому щелчку. – Хорошо, пусть тогда скажет за себя сам. Я ему признаюсь и спрошу.

– Чего? – Полька, грохнув на стойку пустую стопку, переспросила изумленно. – Ты ему признаешься? Ты⁈ Ивницкая, если я ему признаюсь первой, то у нас точно никогда и ничего не сложится. У меня внутри всегда будет сидеть занозой, что первой была я, а не он. И это будет мешать.

Передразнила она ехидно. Она повторила то, что за эти годы миллион раз говорила я. То, в чём я была уверена, вот только… какое теперь это имело значение? Разве мне осталось что терять или бояться?

Не сложится?

Так и без признаний у нас уже не сложится.

Я за Гарина замуж выхожу.

– У тебя же старомодные и не изживаемые взгляды на отношения!

– А ещё у меня завтра свадьба, – я сказала решительно, хлопнула на столешницу единственное оставшееся приглашение, которое в руках всё крутила, таскала в сумке. – Так что считай, что взгляды изжились. К тому же, приглашение всё же следует отдать.

– Что⁈

– Ну смотри… если я его не приглашу, то, получается, я боюсь его увидеть и боюсь, что снова вспыхнут чувства, так? – я, разворачиваясь к Ивницкой, произнесла до невозможности высокопарно. – А вот если позову, то, значит…

– … железная логика…

– … мне всё равно. Он просто гость, мой друг. Всё прошло. Я его не люблю. Мы дружим. А то некрасиво выходит. И странно. Всех позвала, а друга – нет.

– Калинина, а ты это к чему сейчас всё ведешь? – Полька протянула с подозрением.

Проницательно.

Пока я очередной – последний, для храбрости и решительности – коктейль заказала, выложила деньги и к следующей загрохотавшей песне прислушалась. Музыка у них сегодня играла в тему, вторила настроению.

– То ли вторник, то ли грёбаная пятница… – одну из строчек, которая так не подходила бару и так подходила ко дню сегодняшнему и мне, я повторила и задумчиво, и ожесточенно, – … то ль напиться, то ль просто[2]…

– Алина…

– Я так не могу, Полин, – с высоченного стула я сползла неловко, ухватилась за него же, чтобы телефон из сумки вытащить. – Я… мне надо с ним поговорить. Мне нужна точка, а не троеточие. Мне нужны его ответы. И приглашение. Я поеду, чтобы отдать ему приглашение. Это ведь правильно будет, правда же?

– Калинина!..

Ивницкая тревожилась шумно, пыталась отговорить. И на часы, которые первый час ночи высвечивали, она сердито указывала. Она не собиралась отпускать меня одну, но… это было только моё дело.

Моё запоздалое признание Глебу Измайлову.

Мне надо было сказать, что я его любила. Пять лет как последняя дура любила, страдала, ревела в подушку или плечо Ивницкой. А ещё ждала, глупо и отчаянно ждала, когда же он, как в сказке, осознает, что любит меня, что я одна ему нужна.

А ещё… ещё мне надо было узнать, сколько правды в словах Карины и почему же, если она была права, он ничего не сделал, не признался.

Я бы не успокоилась без его ответов, без этого разговора. Он требовался мне, чтоб дальше жить, чтоб с Гариным через сутки – чуть больше – кольцами обменяться и на горе и радость без сомнений согласиться.

В тот момент я была уверена, что без нашей встречи, объяснений все мои сомнения будут раз за разом возвращаться, возрождаться вновь и вновь. Они не дадут мне жить долго и счастливо. Они уже вот, опять горели, вспыхнули от признаний Карины.

Они разъедали, как бы я не вымарывала их из памяти, все эти дни душу.

Жгли.

– А что, если он скажет, что любит? – за руку Ивницкая перехватила меня уже на улице, затормозила на середине тротуара и за пару метров от такси. – Ты останешься с ним? Отменишь свадьбу? Оставишь Гарина?

– Я…

Я не знала.

Смотря в её и сердитые, и обеспокоенные глаза и слыша самые правильные, самые страшные вопросы, я понятия не имела, что отвечать.

И что, поговорив с Измайловым, делать буду.

– Если… если он скажет, то там и решу.

– Господи, Калинина! – отпускать меня резко протрезвевшая и злая Полька не хотела категорически, ругалась через слово сапожником, но больше не держала. – Ты хотя бы позвони мне, как до него доедешь! И маршрут скинь, чтоб я знала, где ты. Может, вам и правда следует поговорить…

Последнее она выдохнула тихо.

И в сторону.

– Я позвоню.

Обняла я её порывисто и крепко.

И спасибо за то, что всё же даёт уехать одной, говорить не стала.

Только села в машину, чтобы уточняющий вопрос таксиста сквозь шум в ушах и грохот сердца услышать, разобрать едва:

– На Академика Сахарова, семнадцать?

– Да, – я, отворачиваясь от продолжавшей стоять на краю тротуара Ивницкой, подтвердила уверенно.

Адрес Измайлова за столько лет я выучила слишком хорошо. Я столько раз вызывала на этот адрес такси, добиралась на автобусах-трамваях или ездила вместе с Ивницкой. Мы столько раз собирались на восьмом – не седьмой! Когда ты уже запомнишь, Калина⁈ – этаже, что теперь и с закрытыми глазами до его квартиры я добраться могла.