Текст книги "Не в счет (СИ)"
Автор книги: Регина Рауэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
40 минут до…
Серж смотрит на меня сквозь прищур длинных и фиолетовых ресниц, склоняет голову то вправо, то влево. И взгляд его до жути сосредоточенный и серьёзный мои нервы прожигает. Толкает поёрзать на архаичном диване, который лишь на двоих рассчитан.
Изогнут.
И «тет-а-тет» он называется.
Аурелия Романовна, услышав удивленное восклицание Ивницкой, ей об этом подробно рассказала, прочитала лекцию про мебель девятнадцатого века. Похвалила, что усадить нас с Гариным лицом к лицу во время интервью придумали.
Интересная задумка.
Особенно, если круг, снимая нас, описать.
Смонтировать.
И… и вдумчиво-оценивающий взгляд Сержа меня всё же нервирует. Чувствуется, что прикидывает он более медленный и мучительный способ убийства, которое за слегка подпорченный макияж и растрепанные волосы мне уже невозмутимо и мрачно пообещали.
Так и сказали, вырастая в мраморно-белоснежном и местами малахитовом огромном холле дворца браков: «Вскрою».
– Как думаешь, – тишину, тревожно давящую на мою голову и психику, я нарушаю первой, завожу глубокомысленный разговор, – все очень удивятся, если рассказать, что по не праздничным дням ты судебник?
Прям целый судебно-медицинский эксперт Сергей Иванович Леванидов.
Одногруппник и приятель Женьки, увлечение и хобби которого не подвергается насмешливым вопросам и критике ещё со второго курса. Вообще, сложно критиковать человека, имеющего чёрный пояс по джиу-джитсу.
– А им кто-то расскажет? – улыбаются мне ласково.
И нежно.
И пару рассказов из его работы я вспоминаю невольно. А распилить черепушку, предварительно сняв скальп, Серж и в прямом смысле слова может. И язык через раскрытую грудную клетку вот этими самыми ручками он спокойно вытащит.
Я видела.
Я знаю.
– Ну… – я тяну многозначительно, прикрываю глаза, чувствуя, как кисточкой, вгоняя в медиативное состояние, по лицу проходятся. – Надо же спасти друзей Савы от фатальной ошибки. А то они, соблюдая традиции русской свадьбы, хотят тебе в морду дать.
– Чего так?
– Да я сама не знаю, – нос, когда по нему легонько стукают уже другой кистью, я морщу выразительно. – То ль никакого понимания моды не имеют, то ль завидуют. Жутко. Пиджачку со стразами. Или столь чудесным накладным ресницам.
– Во-о-от как будто шесть лет и не закончились давно, – Серж отзывается с непередаваемой интонацией, в которой и ехидство, и ностальгия, и абсолютный флегматизм. – Та же язва, та же Женька.
– Родная кровь, – поддакиваю я ему в тон.
– Я бы сказал, что яд.
– И он тоже, – я фыркаю насмешливо, открываю глаза, когда от меня всё-таки отходят, решают, кажется, что вся красота восстановлена. – Почему, кстати, фиолетовые?
– А что я говорил про образ?
– Стилист должен эпатировать, – мудрую мысль, выданную много лет назад при знакомстве, я повторяю с его же назидательной интонацией. – Причём, эпатировать он должен с расстояния дальнего, но точного. И наповал. И чтоб всем сразу было ясно, кто тут корона стиля и жертва последней моды.
– Гарин, не женись на ней, – Серж, оглядываясь на вошедшего в комнату невесты Саву, советует великодушно и скорбно, размышляет с полным знанием дела. – Язвы, как известно, у всех есть. Просто у кого-то желудка или кишки, а у кого-то она женой зовется. Уверен, что тебе последнюю надо?
– Уверен.
Гарин отзывается без сомнений.
Только бровь чуть удивленно ломает, смотрит, усаживаясь на своё место, вопросительно и на меня. И объяснения, ставя локоть на идущую между нами волной спинку и подпирая подбородок, я выдаю злорадно:
– Это он из личного опыта. Делится.
И жалуется.
Ибо жена – прима-балерина – это личность, конечно, талантливая и творческая, но трудная. Настолько, что даже Енька предпочитает обходить её по широкой дуге, попутно вздыхая, что подобный уровень стервозности простым смертным недоступен.
– Вы тут всё? Готовы? – Рада, заглядывая к нам, интересуется строго.
А вырастающий поверх её головы Егор ещё и на часы, вытягивая руку, выразительно показывает.
Тикает время.
Приближает, оставляя мне всего… сколько? Полчаса? Или на пару минут больше? В любом случае, совсем немного.
Так мало, что дыхание на миг перехватывает и кровь, вызывая ледяной холод напополам со слабостью, в жилах стынет.
От волнения.
Да.
Не от сомнений, которые все эти часы, все эти последние дни, меня терзали и разрывали, а теперь вот куда-то пропали. Не выдержали жадного собственнического взгляда тёмно-серых глаз, тепла и касания тяжёлых рук.
Шёпота-обещания, что едва слышим и только для меня:
– Я тебя удержу.
Я верю.
Я так хочу верить ему. Хочу сказать, что вот эти три слова куда важнее, чем все признания в любви, которые столько раз он мне говорил. Я хочу, чтоб все куда-то делись, исчезла бы вся эта суета и суматоха, весь мир с его вопросами и сложностями, а я бы просто смогла перегнуться через разделяющую нас спинку, перебраться на его колени.
Ощутить не дразнящее и легкое прикосновение прохладных губ к щеке, а… как в Индии, в Аверинске или где угодно, когда одни мы остаемся.
– Ну… мы начинаем? – Ивницкая, грациозно падая на стул, вопрошает ворчливо.
Нетерпеливо.
Ибо право помучить нас вопросами отвоевала себе именно Полина Васильевна, отбила эту возможность у Женьки, самой младшей сестры Гарина и – это надо было видеть! – у Аурелии Романовны. То, что стать журналистом она всегда мечтала, Ивницкая, удивляя и меня, и Артёма, тогда тоже объявила.
Просто нам о своей мечте она никогда не говорила, да.
– Давай уже.
– Ну наконец-то! – ногу на ногу Полька закидывает картинно, сцепляет руки на коленке, и спрашивает она нас с деланной бодростью и живостью. – Алина, Савелий, в этот удивительный и неожиданный для всех нас день, я хочу спросить только одно… Как вы до такой жизни докатились, дорогие мои⁈
– Ивницкая!
– Ну, хорошо-хорошо, – соглашается, поправляя волосы и сверкая улыбкой, она легко, спрашивает уже нормально и даже сурово. – Итак, первый вопрос нашего короткого и свадебного интервью. Ребят, как вы познакомились?
– Мы знакомились два…
– Три, – Гарин перебивает меня быстро и уверенно, смешливо. – Мы знакомились три раза. Но самый первый раз я увидел Алину шесть лет назад. В тот день у неё был выпускной, а у Женьки с Васькой экзамен, после которого им срочно потребовалось оказаться в Аверинске. Мне как старшему брату пришлось везти.
– Ты не рассказывал.
– Ты мне тогда не понравилась.
– Первое впечатление в Индии было аналогичным.
– … а вот нам и дают сразу ответ на второй вопрос…
– Охотно верю, учитывая, что ты мне даже «доброе утро» цедила сквозь зубы. Это было… поразительно. И непривычно.
– Для внуков и прочих потомков так и запишите, их дед был тот ещё баб… ой… Казанова.
– А бабка их ведьма, – Гарин парирует иронично, смотрит не в объектив камеры или на Польку, а на меня. – Я… я в её глазах уже при знакомстве пропал, всё время искал, чтобы снова посмотреть, а потом пытался забыть. А на выпускном она просто далеко была, я не разглядел. Иначе уже тогда бы влюбился.
Это говорится без иронии.
Это говорится уже серьёзно, без улыбок, из-за которых тонкие линии морщин от уголков глаз разбегаются.
И улыбаться, смотря в тёмный омут глаз, уже не получается.
Пусть и неправда это, пусть и поверить в это сложно, ведь после Индии своей жизнью он вполне нормально, как и я, жил. Или… не совсем нормально? Или всё-таки и у него, и у меня в ту осень были не просто воспоминания?
Не забывался никогда тот курортный роман, заверенный устным договором?
Когда мы обманываем себя и друг друга?
Сейчас или тогда?
– Алина, – Полька, хватая и вытаскивая из круговорота суматошно-острых вопросов, обращается так вовремя, – а что ты больше всего любишь в Савелии?
– Надёжность, уверенность, щедрость. Ум и умение быть несерьёзным, – я говорю не задумываясь, я столько раз перечисляла Ивницкой его плюсы. – Он всегда на моей стороне. А ещё он марципан терпеть не может, поэтому все конфеты мои.
– Сава, а что тебе больше всего нравится, может, даже поражает в Алине?
– Она головы варит, – Гарин выдает трагично, уточняет, скашивая глаза на камеру, с непробиваемо-невозмутимой физиономией. – Человеческие.
– Там не так всё было, – я глаза закатываю не менее показательно.
Куда можно добавить, что жених у меня злопамятный?
И вообще, сочинитель небылиц.
– Ну-ну, бывшая Стёпы до сих пор под впечатлением.
– Своей вины не признаю, – я протестую надувшимся хомяком, складываю руки на груди. – Она сама…
– Вот судье мы так и рассказывали.
– Гарин!
Хохочем мы вместе.
И в семейные легенды тот вечер точно войдет. И усмехающийся Егор, ловя изумленный взгляд Рады и подмигивая, ей точно расскажет эту историю на банкете. И смеяться, забывая о том, что после того вечера поссорились-разбежались, мы станем.
– Она настоящая, – Гарин, переставая веселиться, бухает внезапно и слишком… откровенно.
Режет, взрывает, бьет.
Честностью.
Тем, что раздеть за эти месяцы смог не только тело. Он обнажил, что куда более страшно и непостижимо, душу.
– Алина… – он медлит, но говорит, и слушать надо не произнесенные вслух слова, а то, что узнать и разгадать меня смогли, – она… ёжик. Искренний ёжик, у которого всегда торчат иглы, но если их убрать, то открываются новые грани. Она горой за тех, кого считает своими. Она добрая, пусть и орёт вечно об обратном, а ругаться умеет так, что собственный словарный запас кажется… скудным. Она умная. Она авантюрная. Она… необыкновенная.
* * *
Если бы не видео, если бы не министерство, если бы не виски, то выходку Измайлова удалось бы замять. Ограничились бы строгим выговором, рассказом про то, где и что можно говорить, и указательным пальцем Макарыча.
Последним погрозили бы перед носом.
А так…
– А что нам ты прикажешь делать? – Макар Андреевич, пойманный на лестнице ГУКа, олицетворял собой непривычную грозовую тучу. – Калинина, он в академию явился пьяным!
– Он не…
– Алина, – возразить, прибивая к полу мрачным взглядом, мне не дали, – его видели в стенах вуза с бутылкой виски. Он перебил выступление ректора, сорвал его, а оно, между прочим, снималось. И выложить особо деятельные и молодые его сразу успели. Сказать сколько просмотров? Ещё министерство.
О да, министерство, от которого кто-то, благосклонно кивая в такт словам Арсения Петровича, был и выкрутасы Измайлова видел.
И хуже всего это было.
Или нет.
Пожалуй, самой тяжеловесной причиной для карательных мероприятий было именно видео, которое просмотров набрало почти миллион. И в беседу популярные кадры Катька переслала, завалила вместе с остальными вопросами, на которые Глеб Александрович, увиливая от конкретики, ответил привычным сарказмом.
Шуточками.
И про угрозу академа или отчисления он ничего не сказал.
И я тоже.
Я промолчала, не рассказав даже Польке, про отца и модельное агентство. Это была не моя тайна, не моя история, которой, если бы хотел, Глеб давно бы поделился. Только он не хотел, а я не имела привычки трезвонить чужое.
Пусть потом, когда всё же узнала, Ивницкая и не могла мне этого долго простить.
– Нам уже позвонили, – Макарыч продолжал сердито, оглянулся, но никто, кроме нас, в половину четвертого в главном корпусе уже не ошивался, – и очень по-доброму спросили, почему наши студенты позволяют себе подобные… представления. Похвалили, что хотя бы матом не ругаются. Интеллигенты.
Последнее прозвучало, как самая отборная ругань.
Не комплиментом.
И будь на месте Макарыча декан или сам ректор, то приставать с расспросами и разговорами я бы дальше не стала, я бы вообще с ними только поздоровалась. Но вот Макар Андреевич… он был своим.
Это он возился с нами.
Часто ругался, редко расщедривался на похвалу, а ещё умудрялся отчитать, запугать отчислением и мотивировать на исправление всех долгов одним предложением. И потому соваться к нему, хватая за рукав пиджака и не замечая раздраженности, было можно.
– Так что… – вопрос, похожий на ведро ледяной водой, я спросила, вылила и на себя, и на него, – Измайлова отчисляют?
Они ведь могут.
За нарушение дисциплины, которая строгой у нас всегда была, и за ту же обсценную лексику объяснительные влегкую не раз писались. Или ещё по какой причине, которую красиво и умно найти и написать не так и сложно.
Вполне можно.
– Ну что ты… – Макарыч протянул язвительно, – мы погладили его по голове и напутствовали продолжать в том же духе.
– Макар Андреевич!
– Что Макар Андреевич? – он проворчал хмуро, посмотрел как-то так, что вся усталость, морщины и седые виски в глаза враз бросились. – До лета погуляет, пока всё не успокоится. А там оставшиеся циклы с иностранцами пройдет. Потом же… У вас на шестом курсе экспериментальная субординатура будет по профилям. Вот и пойдет, к Валерию Васильевичу.
– Куда?
– Вы заявления писали, кто по терапии или хирургии более плотно заниматься хочет?
– Ну… – я, припоминая что-то подобное, отозвалась неопределенно.
И терапии, и хирургии, а также гинекологии, которая шла третьим направлением, мне хватало и в тех объёмах, в которых давали. Приобщаться ещё ближе и плотно желания не возникало. Тем более у всех, написавших заявление, смотрели средний балл, то есть набирали на дополнительные занятия, как мы логично заключили с Ивницкой, только умных.
Мы же к таким никогда не относились.
Вся наша группа, за исключением Златы, подавшей заявление на гинекологию, тоже не причислялась, поэтому то объявление замдекана мы вполне дружно пропустили мимо ушей и забыли.
– Ну и вот, – Макарыч, наблюдая мою работу мысли, усмехнулся понимающе. – С сентября из зачисленных сформируем три новые группы по профилям. Валерий Васильевич будет курировать хирургов. Он согласился взять к себе Измайлова под личную ответственность. Из уважения к Александру Львовичу, так сказать.
Однако… это было неожиданно.
Так странно, что то, что от нас уходит и Злата, дошло только через несколько дней.
Тогда же…
– Макар Андреевич, а где сейчас Глеб? – я, переваривая удивительные новости, спросила потерянно и запоздало.
Поняла, что, кажется, не успела.
Пока с пары, затянувшейся дольше обычного, ехала.
Пока бежала.
Пока вот тут, на лестнице, разговоры вела.
– Минут пять назад ещё был у Арсения Петровича, – Макарыч, взглянув на часы, отозвался с тяжёлым вздохом. – Но сейчас, может, уже и вниз спустился. Они заканчивали, когда я уходил.
– Спасибо, – я отозвалась машинально, круто разворачиваясь, и вниз, пропуская ступеньки, опять побежала. – До свидания!
Попрощалась, вспомнив в последний момент и прокричав через два пролета, я вежливо. Пролетела куда менее вежливо и молча мимо охраны, чтобы из здания вывалиться и Измайлова, идущего к машине, увидеть.
– Глеб!
– Алина?
Мы не виделись.
Эти два дня, тянувшиеся так медленно и мучительно, мы даже не разговаривали. В тот снежно-синий вечер, бросив машину у ГУКа, Измайлова дошёл со мной до остановки. На ней же на разные стороны мы молча разошлись.
Только то, что на пары не придет, он на прощание бросил. Не объяснил, как и всегда, чем занят так сильно будет.
А я не стала допытываться.
Не смогла.
– Ты… куда сейчас? – я спросила нелепо.
Растерянно.
Я… я понятия не имела, какие вопросы и как в такой ситуации задавать было бы правильно и умно!
– И… вообще, как?
– Нормально, – плечами он пожал безразлично.
Так знакомо и привычно, что стукнуть, вспыхивая за секунду, захотелось. Захотелось разнести вдребезги его невозмутимость. И ещё врезать за то, что с бестолковым нашим диалогом он мне не помогал.
Только стоял и смотрел.
Ждал терпеливо и равнодушно, когда ещё что-то я скажу.
– Измайлов, да будь ты хоть раз человеком! – наверное, я не выдержала, наверное, нервы всё-таки сдали, ибо перчатка в него полетела, врезалась в грудь и на землю упала. – Поговори со мной нормально!
– А я с тобой как разговариваю?
– Никак!
– Никак – это молчание, Калина дуристая, – усмехнулся он снисходительно. – А мы с тобой как раз… беседы ведем.
– О да, содержательные!
– Очень.
– Ты невыносим, – смотреть на него дальше было невозможно, тянуло прибить, а потому глаза, пытаясь успокоиться, я закрыла. – Глеб, кто я для тебя? Кто для тебя Полька, Артём? Ты никогда ничего нам не рассказываешь! Ты пропадаешь, пропускаешь пары, а потом приходишь как ни в чём не бывало и ничего не объясняешь! Это твои показы или что-то ещё? Ты вроде рядом, но при этом так недостижимо далеко и в неизвестности. Я… я даже про Валюшу знаю больше, чем про тебя. А ты… какие у нас отношения, Измайлов?
Глаза, выдыхая последний вопрос, я всё-таки открыла.
Выдержала его взгляд, в котором было что-то незнакомое и непонятное, неподдающееся какому-либо определению. И смотреть, пытаясь разгадать значение, я продолжала упрямо, пусть… в светло-серой ртути и тонулось больно.
Проваливалось, царапая сердце, с каждым его ударом всё глубже.
А он молчал.
Не отвечал так долго, что застыть от холода и сырости ледяных луж я успела.
– Ты мой друг, Калина, – он всё же заговорил.
А я забыла, что задавая вопросы, надо быть готовым услышать ответы. Я оказалась вдруг не готова к таким вот простым и, в общем-то, логичным словам.
Действительно, друг.
Кто же ещё?
– А то, что почти случилось в коридоре… я прошу прощения.
Ещё раз, действительно.
И он забыл сказать, как полагается и принято, что сожалеет и больше такого никогда не повторится.
Моей бы фразой тогда стало, что охотно верю.
– Значит… значит, общаемся дальше по-дружески? – ветер, ещё зимний и колюче-злой, забрал и мой голос, и подлую дрожь в нём, дёрнул, приподнимая и бросая в глаза, непослушные пряди у лица. – Видимся теперь по выходным и праздникам? Встречаемся после нашей учебы и твоей работы?
– Я улетаю завтра в Москву, – отвечать, проверяя на прочность мой последний натянутый нерв, Измайлов продолжал неторопливо, не сразу. – Вернусь недели через две, а там… почему бы и нет? Я ухожу из группы, но ведь общаться можно и вне её. Можно сходить в кино.
– Можно.
– Вы с Ивницкой в веревочный парк ещё хотели.
– Хотели.
– И на батуты.
– И на батуты, – я согласилась послушно, колко, как бьющие в лицо единичные снежинки. – Ты Польке с Артёмом только расскажи всё и сам, пока они со стороны от кого-нибудь не узнали. Если… если они тоже друзья.
– Я расскажу, – Измайлов кивнул серьёзно, поднял и протянул мне перчатку. – Тогда… пока?
– Удачной поездки.
У меня вышло попрощаться, не подвела выдержка, которой Аурелия Романовна могла бы гордиться. И обнять себя вежливо и равнодушно я дала.
Улыбнулась даже.
Мы ведь не расстаемся насовсем, а просто прощаемся.
Недели на две.
Подумаешь, мы больше никогда – всё, закончилось! финиш, баста, навсегда! пусть и куда раньше, чем я думала! – не будем учиться в одной группе.
Подумаешь, мне больше не с кем будет играть в «крестики-нолики» или морской бой на особо заунывно-скучных и нескончаемых парах. Подумаешь, больше никто не станет сидеть рядом и тыкать в ответ на особо удачно сказанную гадость в бок ручкой. Подумаешь, мы больше не сможем показательно порицать Ивницкую за просмотр сериалов на лекции и пересмотренный в десятый раз шедевр с Серканом Болатом. Подумаешь, мы больше не будем стартовать первыми в перерыв в сторону буфета или автомата, чтобы успеть раньше всех и в очереди не стоять.
Подумаешь, подумаешь, подумаешь…
Я ускорялась на каждое из этих подумаешь. Шла в сторону дома, лавируя между людьми и по механической привычке тормозя на светофорах, пешком. Я прошла мимо всех остановок, ибо ехать в транспорте, в замкнутом пространстве, вот сейчас было никак невозможно.
Я бы задохнулась там.
Так же… не хватало лишь воздуха.
И больно было.
А ещё не замечалось ничего вокруг, а потому как оно получилось ни тогда, ни потом я так и не поняла. Просто… просто в ноги будто Рэмыч, как раньше, с разбегу и всей дури боднул, влетел привычно.
И на асфальт от неожиданности я столь же привычно села.
Упала.
– Девушка!
– Ой, мамочки, что средь бела дня делается! Сбили!
– Девушка, вы как с… Алина⁈
– А ты что не видишь⁈ Задавил её!
– Да вы что⁈ Она сама под колёса полезла! Ходят, ничего не видят, никуда не смотрят! Вот пошла нынче молодежь!
– Алина?
– Гарин?
Руки, ощущая плотный вакуум, через который все звуки и голоса пробивались с опозданием, я оттирать от грязи перестала, подняла голову на забыто-знакомый глубокий голос. Моргнула, чтоб убедиться и собственным глазам поверить.
Или телу, плечам, за которые меня схватили и вверх потянули.
Савелий Гарин – реальный, а не из моих снов – был тут, в холодном мартовском Энске, а не в далёкой, ставшей давно красочным сновидением, Индии. Он, настоящий, хмурил брови и с корточек, не отпуская меня, вставал.
От него пахло, как и там, в летней сказке, дымом и хвоей, его собственным запахом, от которого спокойно и одновременно, наоборот, так правильно волнительно и нетерпеливо-жадно всегда становилось.
– Ты как?
– Сногсшибательно, – хихиканье, звучащее истерично, вырвалось само, перешло в громкий и жалкий всхлип. – Извини.
– Да ты тоже… – Гарин хмыкнул невесело, отряхнул, отбирая перчатки, мои руки сам, окинул придирчивым взглядом с головы до ног, которые сквозь порванные на правой коленке джинсы теперь немного даже видно было. – Я обычно не имею привычки сбивать своих любовниц.
– А я не кидаюсь под колёса бывшим.
– Ну да, – он согласился непонятно.
Подхватил, не обращая ни на кого внимания, меня на руки. И мои же шипящие вопли про мокрые и грязные джинсы он проигнорировал, затолкал в свою машину. Вернулся на своё место, пока в окно я смотрела, осознавала, что столкнулись мы у торгового центра.
Выезжал с подземной парковки Гарин.
А я… мимо шла.
Дошла, называется.
– Тебе в больницу надо, – это, трогаясь с места и выруливая наконец на дорогу, Савелий Игнатьевич объявил первым делом и безапелляционно.
Покосился с беспокойством.
Отчего показать язык, ещё больше съёживаясь в кресле, захотелось. Толкали на подобные неуместные глупости расшатанные нервы.
Точно они, а не природная дурость.
– Нет, – я, сдерживая душевные порывы, отозвалась не менее категорично. – Высади меня где-нибудь тут.
Ибо толпа охочих до зрелищ и скандалов уже осталась за поворотом.
Разошлась.
– Высажу я тебя в больнице, – свои коррективы в мои планы Гарин внес невозмутимо и вежливо до моих сжавшихся кулаков. – Или, что точнее, вынесу. И до врача донесу. С тобой так надежнее.
– Да будет тебе известно, заливать вавку-ранку хлоргексидином или перекисью я к концу пятого курса и сама научилась, – невероятным открытием я поделилась желчно, не замолчала, чувствуя, что уже несёт и не тормозится. – Допускаю, что в это сложно поверить. И в таком трудном деле требуется немалый опыт, изрядная сноровка и отменный профессионализм, да и вообще это высокие технологии, но я справлю…
– Что у тебя случилось? – он спросил неожиданно.
Поставил в тупик.
И с открытым ртом оставил.
– Язвить без меры ты обычно начинаешь от… расстроенных чувств, – Гарин, поражая-восхищая словарным запасом и литературной подкованностью, а заодно меткостью суждений, свой вопрос пояснил в лучших традициях позапрошлого века.
Это там додуматься до фразы про расстроенные чувства только могли.
Я уверена.
– Ничего, – на Савелия Игнатьевича, отворачиваясь от окна, я посмотрела из вредности, вспомнила какого насыщенно-тёмного оттенка у него глаза.
Графитные.
Иль антрацитные.
– Но если доставить тебя в больницу, – усмехнулся он догадливо, а потому раздражающе, – ты там всех покусаешь, так?
– Только тебя, – оскалилась я вполне так дружелюбно-кровожадно, в лучших традициях графа Дракулы и Брэма Стокера.
– Меня кусать можно, – это мне разрешили интимно.
Так, что щеки под его взглядом загорелись сами.
И… вспомнилось тоже само.
– Если не хочешь высаживать тут и облегчать себе жизнь, то отвези домой, – я, сдуваясь враз и даваясь первой, попросила тихо. – Пожалуйста.
– Хорошо, – он согласился, кажется, через силу, уступил всё же, чтобы, перестраиваясь в другой ряд, тут же уточнить. – Дом остался тот же, что и у Женьки был?
– Да… а ты…
– А я сбился со счёта, сколько раз увозил Василису Игнатьевну к Евгении Константиновне, – на мой незаконченный вопрос Гарин улыбнулся понимающе. – Или Женьку мы завозили после их походов по клубам. Как у неё дела, кстати?
– Нормально, – я, узнавая такие подробности студенческой жизни сестрицы, хмыкнула удивленно, огорошила заодно и его. – Замужем, двое детей.
– Чего⁈ – на светофоре в последний момент от таких новостей Гарин затормозил резко. – Она же вот…
Ну… да.
Ещё зимой, в декабре, Енька как личность свободная и независимая просто жила с Жекой. Не задумывалась про свадьбу, собиралась, споря по поводу подарков, на Новый год в Питер, ругалась привычно на пациентов.
Рассуждала ещё ехидно, что Жеку, перестав гадить, приняли даже наши кошки и в особенности Рыжий, который, оправдывая своё имя, рыжая и наглая котяра. А ежели он принял, то Аурелия Романовна тем более примет Князева.
Так всё привычно у нас и шло.
Пока в самом конце декабря не умерла Таня, свидетельство о смерти которой Енька подписала лично. Она спросила и узнала, что девочек отдадут в детдом. Рассказала это за одним из ужинов нам с Жекой.
И дальше мы, как и всегда, жили.
Только улыбалась все эти зимние длинные праздники Женька натянуто. И эту её натянутость Жека выдержал только до февраля. Он сказал в один из вечеров, не находя лучшего времени и заходя к ней в душ, что семью всегда хотел большую.
Так что пошли того, жениться.
И удочерять.
И это всё, пока мы ехали до моего-Женькиного дома, я Гарину и рассказала коротко. Или длинно, потому что про беспокойство и сомнения мамы на это их решение я тоже сказала. Про то, что Аурелия Романовна, вынося высшую оценку и неожиданно вставая на их сторону, заявила про Жеку, что этот сдюжит.
Не бросит через полгода-год с двумя детьми.
Впрочем, справляться и учиться жить с детьми приходилось обоим нашим Жень-Женям. Дети – это всё-таки сложно.
– Так… ты поднимешься? – вопрос, крутившийся в голове во время всей дороги, я всё же задала, спросила, когда у ворот дома мы остановились и ремень я уже отстегнула.
Не вышла, не зная, что более уместно сказать.
Стоит ли приглашать?
– На кофе? – Гарин уточнил насмешливо.
– Или зелёный чай, – альтернативу я предложила не менее насмешливо, пропустила мимо ушей всю двусмысленность давно заезженной фразы. – Женька тут недавно покупала и оставила. Надо же мне возместить дорогу, твои нервы и, должно быть, попорченный капот машины. Или что, пришлешь чек за ремонт?
– Ты переоцениваешь свою весовую категорию, – заверили меня иронично, развернулись ко мне и сощурились. – Машина не пострадала, но от кофе я не откажусь.
– Хорошо.
Из машины меня вынесло первой.
Но дойти до квартиры, добавляя новую сплетню соседям, мне не дали. Догнали у калитки и на руки, собирая взгляды прохожих и охранника, подняли.
– Гарин, я могу ходить.
– Сначала коленки свои покажешь, потом решим, можешь или нет.
– Может тебе ещё что-нибудь показать?
– Можно, – разрешили мне благодушно.
И… и материться, драться и впиться в его губы злым поцелуем хотелось одновременно и очень сильно.
Не думалось ни о чём другом.
Ни о ком не думалось, ведь с Измайловым мы просто общаемся. Дружеские, как он сам сказал, у нас отношения.
А раз так, то…
…кофе, пока я возилась с ссадинами, Гарин сам себе неплохо сварил. Объявил, заглядывая ко мне в ванную, страдальчески и разочарованно, что ничего съедобного и нормального в моём холодильнике не водится.
Не удивил.
– Для себя одной готовить неинтересно, – я, сидя на краю ванны, отозвалась рассеянно, дуя на коленку, что разбитой оказалась прилично. – И вообще, терпеть не могу готовку. Если хочешь, то можно что-нибудь заказать.
– Потом, – Гарин, удивляя ответом, с горизонта не исчез.
Втиснулся вместо этого окончательно ко мне, уселся рядом на бортик. И поинтересовался, получая убийственный взгляд, заботливо:
– Очень больно?
Мою ногу у меня же отобрали, пристроили, рассматривая, на своих бедрах. Провели едва ощутимо пальцами, но… искры под кожей вместе с током под двести двадцать словно пустили, они добежали до сердца.
Оно же, замерев на миг, ухнуло.
– Не больно. Пусти, – я, дёргая конечностью, буркнула сердито.
Не соврала.
На душе, которая требовала выкинуть что-то этакое, было куда хуже и поганей, больнее. Толкало от этой боли на ещё большие глупости. И к Гарину меня тянуло, просто притягивало с невозможной силой, которой так трудно сопротивлялось, именно от этой боли.
Я была уверена.
Я думала так.
А ещё я знала и помнила, как целовать он может, как умеет, стирая все мысли, прикасаться, выбивать сильными толчками их напрочь из головы. И сейчас мне это всё было надо снова и очень.
Чтоб больно, обостряя ощущения, было от намотанных на кулак волос.
От укусов.
От пальцев, что в бедра вопьются или сожмут, не давая трогать и заводя за голову, запястья. И тогда останется только просить и требовать, ругаться и выгибаться, потому что внутри тоже будет больно и пусто.
Но это всё будет спасающая боль.
– А если не хочу? – Гарин, поднимая на меня глаза, спросил хрипло.
Вкрадчиво.
Так, что… думать дальше не вышло. Куда-то пропали правильные рассуждения о том, что любить одного, а спать с другим, как минимум, некрасиво. Исчезли невысказанные и далеко запрятанные обиды за то, что после Индии он даже не написал.
И боль, правда, отступила.
Пришла иная.
Та, что забыто-радостная, заполняющая и тянущая. Она оживляла, будила, будто все эти полтора года я и не жила.
Или спала.
А теперь вот… к жизни вернули, раскрасили её заново. Пусть местами и в красные полосы, которые на широкой спине я не специально оставила. Он, в конце концов, тоже… И нежности, неторопливости, как когда-то первый раз в Индии, тут не было.
Скорее, наоборот.
Вымещались без слов все обиды и претензии, что права на жизнь, пожалуй, не имели, мы обговаривали их не иметь. Забывались фотографии, которые, чувствуя склонность к мазохизму, я эти полтора года время от времени смотрела, видела каждый раз Гарина с новой девушкой. Переплавлялись в дикую страсть все разрывающие на части эмоции.
Они выплескивались в жалящих поцелуях, в стонах, в нетерпении, с которым одежда рвалась и отбрасывалась.
Перекатывалось по дивану.
И внутри с каждым движением, с каждым вдохом и рваным выдохом менялось… что-то, чему определения не находилось.
Только лежалось, не шевелясь и глядя в потолок, после.
Не ощущалось больше ни боли, ни обиды, ни… ничего, кроме почти звенящей лёгкой пустоты. Она же кружила голову, скользила по губам улыбкой и рождала незыблемую уверенность, что жалеть о случившемся я ни за что не стану.
Даже если Гарин вот прямо сейчас, в эту секунду, соберет свои вещи и уйдет навсегда, то всё равно это было правильно, нужно мне.
