Текст книги "Не в счет (СИ)"

Автор книги: Регина Рауэр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Не перепутала в кои-то веки этажи и после четырех коктейлей.

Они лишь придали смелости.

И в дверь, помня, что звонок некоторые ещё когда специально – я никого не жду и видеть не хочу, свои звонят на телефон – отключили, я забарабанила отчаянно. Подумала только тут, что дома его может не быть, но…

– Калина?

…он открыл.

Изумился.

Уставился, распахнув глаза, в которые проваливаться я начала. Бездны всё же бывают серыми, обыкновенными. И сердце может стучать в ушах, проваливаться вниз и одновременно биться со всей дури об ребра.

– Что ты тут делаешь?

– На свадьбу пригласить хотела.

– Не поздновато?

К дверному косяку Глеб Измайлов привалился вальяжно, скрестил на груди руки. И пускать меня в квартиру, сканируя взглядом, он не спешил.

Только щурился.

Разглядывал как будто бы жадно.

– Я встретила Карину, – его пропитанный ядом вопрос я пропустила мимо, не заметила ухмылку, договорила, пока силы говорить ещё были. – Она сказала, что ты трус. Ты любишь меня, но дико трусишь. Это правда?

– У тебя завтра свадьба, Калина дуристая.

– Измайлов, ты меня любишь?

– А это важно?

Нет.

И да.

И… и смотря на него, я понятия не имела, что сделать хочу. Шагнуть и, повиснув на шее, признать, что соскучилась, что не хватает и что из головы он, последняя сволочь мира, не выкидывается. Или же возненавидеть себя за вызванное такси, лифт и длинный коридор, по которому до его квартиры я только что шла, репетировала, что скажу.

Только сказала я вот совсем другое.

– А я тебя любила, – это оказалось не сложно, это оказалось так легко, как за все годы я и представить не могла. – Я любила тебя с первого курса. А когда ты женился, я… я в Индию сбежала, чтоб подальше от тебя и твоей чёртовой свадьбы быть! чтоб не прийти на неё и скандал не закатить.

– Ты не умеешь, – он заявил после паузы и с запинкой, сказал как будто бы растерянно, тоже через силу, – скандалы… катать. И ты никогда не спрашивала, почему мы поженились.

– А ты сам не догадался рассказать.

– Мне казалось, что это не… – он оборвал себя же, пожал плечами, чтоб после руки вскинуть, запустить пальцы в растрепанные неуложенные волосы каким-то чужим, незнакомым жестом. – Я всегда был для тебя другом.

– Никогда.

Головой я замотала отрицательно.

Отступила на шаг, понимая, что вот сейчас я зареву. Ещё миг и покатятся, размывая весь макияж, треклятые глупые слёзы. И пополам, выплескивая всё, что за эти годы накопилось, меня согнет, скрутит дикой болью.

– Алина!

– Не трогай!

Руку, которой, покачнувшись, он почти коснулся, я отдёрнула поспешно, сложно ужалено, отвела её в сторону. И ещё шаг назад сделала.

Попятилась.

И в стену я уперлась, оказалась прижатой к ней. И смотреть в серые глаза, искать в них ответ пришлось, вскинув голову. И дышать, задевая его, деля одно дыхание на двоих, было невыносимо больно.

Неправильно.

Нельзя.

– Ты… ты просто скажи, кто я для тебя?

Он не отвечал.

Он, последняя сволочь мира, молчал столько, что потеряться в черноте зрачков я успела, заплутала в отражении себя же.

– Я не хочу тебя потерять.

Он всё же ответил, прошептал, чуть поворачивая голову, хриплым голосом у самого уха. И в глаза, отодвигаясь и упираясь в стену вытянутыми руками по обе стороны от меня, уставился.

Поймал.

– Это не ответ, Глеб.

– Ответ, – он возразил, скривил горькую усмешку и настоящий ответ, закрывая глаза, едва слышно прошептал. – Карина была права.

– Только ты всё равно меня потерял, – я выдохнула не сразу.

И тихо.

Разочарованно.

Или безразлично, будто всё, что было, после его слов значение утратило. Куда-то делись все эмоции, всё притяжение, все чувства. И в лифт, легко убирая его руку и не слушая окрика, я пошла пустой и равнодушной куклой. Не чертыхнулась, когда враз погасший экран телефона и ноль процентов зарядки увидела.

Не вызвать такси?

Пускай.

Я пошла, обхватывая себя руками, в сторону дома, побрела, бездумно переставляя ноги, выверяя каждый шаг и слушая стук каблуков, по пустынно-тёмным и всё одно светлым от цепочек фонарей улицам.

Проносились редкие машины.

Мигали светофоры.

Я же шагала, не чувствовала в первый раз в жизни усталости от каблуков. И холода, что сковал оставшиеся листья и заморозил лужи, не было.

Ничего не было.

Я только шла.

Шаг за шагом.

Оставляла там, позади, шесть лет, Измайлова, наши перепалки, улыбки, взгляды. Оно всё враз посерело, перестало играть красками и радостью. Оно стало, как мне думалось, далеким воспоминанием.

Чёрно-белым кино, у которого был хреновый режиссер и бездарный сценарист.

Ведь в жизни не случается, чтоб карты жизни не совпали, не сложились отношения и судьбы из-за страха.

Так не бывает.

А Измайлов не мог испугаться.

Только, получается, испугался, не рискнул сказать, что любит меня.

– … дружба – это ведь безопаснее, да? Отношения же временами – или очень часто! – не складываются. А дружба потом не возвращается. Так чего тогда рисковать, верно? Мы будем лучше дружить!..

Я дошла, рассуждая с собой же и вытирая время от времени бегущие слёзы, до парка, до солдатской аллеи и Вечного огня, возле которого разношерстная неформатная компания – сомнительная, даже по меркам Ивницкой, компания – грелась. Они разговаривали, гоготали временами и пили, передавая по кругу, пиво.

– Эй, девушка! – один из них, улыбчивый и безбородый, рванул ко мне, оказался рядом раньше, чем убежать со всех ног куда подальше я успела или подумала, что надо было. – Девушка, с вами всё в порядке?

Он вгляделся в меня.

Обшарил, хмуря светлые брови, обеспокоенным взглядом.

– А можно телефон позвонить? Пожалуйста.

Нельзя разговаривать с незнакомцами.

Нельзя ходить с ними.

Нельзя оставаться в подозрительной хмельной компании посреди ночи у Вечного огня и брать протянутую бутылку пива, хлестать его со всеми и рассказывать незаметно, словом за словом, о себе.

О свадьбе, что завтра уже будет.

О Измайлове.

И на негаснущее пламя, отдавая ему память и слова Глеба, горечь и радость, смотреть было неразумно. Только в ту ночь я смотрела, пила раз за разом, слушала чужие разговоры и спасибо за накинутую на плечи тяжёлую куртку говорила.

Я сожгла в этом огне так и не отданное приглашение.

Так было правильно.

А ещё в ту ночь, в то утро было правильно согласиться на монструозный байк, на улыбчивого Лешего, который первым из всех меня окликнул, был всё время поблизости и курткой своей делился.

Он вызвался довезти меня до дома сам, а я согласилась.

И уже в квартире, заперев дверь и скинув ботинки, я добралась до зарядника, включила собственный телефон, чтоб сорок пропущенных Ивницкой насчитать и ей набрать, сказать самое главное и важное:

– Поль, свадьба завтра будет.

[1] Госпитальная терапия.

[2] Марк Тишман, Юля Паршута «Навигаторы»

15:03

– В присутствии родных и близких, я прошу ответить невесту. Согласны ли вы, Алина, взять в законные мужья Савелия, быть с ним в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Я… я молчу.

Я не отвечаю, медлю бесконечную секунду, короткую вечность. Или бесконечную вечность, короткую секунду? Не знаю, не понимаю. Я только падаю в глаза Гарина, лечу, теряя всякую опору, в самую глубину их бездны.

И сказать, заговорить мне надо.

Я должна!

Я люблю… кого?

– Невеста?

– Я…

Я начинаю и замолкаю, не продолжаю, слыша шум и недовольные возгласы. Мы оглядываемся одновременно, вместе с Гариным на возникший переполох, на удивленное и такое узнаваемо-разборчивое ойканье Польки.

Измайлова она узнает первой.

Он же, потрепанный и мятый, продирается сквозь всех, расталкивает людей, не замечает их. Он не похож на себя ещё больше, чем в тот день, когда приговор отца оставили в силе, а он сам перебивал язвительно выступление ректора.

Он сосредоточен.

Заострены черты такого идеального, словно отфотшопленного, лица. И даже пробившаяся щетина его не портит.

– … Калина! Да пропусти же!..

Н-нет, не надо.

Не стоит.

Слишком поздно, пошло, бессмысленно, мелодраматично, глупо и некрасиво. А ещё… невыносимо больно.

Провались ты пропадом, Измайлов!

С-сволочь!

Мне хочется завизжать ему это в лицо, затопать по-детски ногами, зашвырнуть в него – кровавые ягоды калины, хрупкие белоснежные и персиковые розы, нежная фрезия – букет. А после замотать головой, зажать ладошками крепко-накрепко уши, чтоб не слышать и не знать. Никогда не узнать, что сказать Глеб Измайлов мне вдруг решил.

В последний момент решил.

Решился и явился.

– … Алина!..

Он оказывается в паре шагах от меня.

От нас.

Ходит ходуном грудная клетка, и дышит Измайлов тяжело.

Смотрит.

И сказать ему хоть что-то, спросить то ли криком, то ли едва слышно – «Зачем ты здесь? Зачем ты пришел, Измайлов⁈» – мне надо. Я должна заговорить в оглушительном молчании всех, в грохоте собственного сердца, вот только… не могу.

Я всё также молчу.

– Я люблю тебя, – он же говорит без запинки, выдает признание, которое услышать когда-то я хотела очень, мечтала и ждала. – Я… я больше всего боялся тебя потерять, а, получается, и потерял.

Руки, скользнувшие по взлохмаченным неуложенным волосам, не его жест.

И эмоции, что хлещут в голосе, пляшут в глазах, не его.

Глеб Измайлов – равнодушная и безэмоциональная скотина, высокомерная сволочь, чурбан бесчувственный, айсберг холодный, океан ледяной. Он плюет на всех с высокой колокольни, не имеет ни к кому никаких чувств.

И даже нас, друзей, он в свою жизнь, в свои дела или же проблемы не посвящает, не делит их на всех. Он не считает важным рассказывать что-либо о себе. И очень редко, почти никогда, он не заботится и не вспоминает о чувствах других.

Он не может любить меня.

Я уяснила это за шесть лет, возвела в правило или превратила в аксиому, которую хорошо запомнила и раз от раза повторяла. Я не давала себе её забыть, когда улыбались только мне, ругались обеспокоенно на меня или шуточки двусмысленные отпускали.

Называли женой.

– Ты означаешь для меня всё, Калина. Самая важная, самая раздражающая, самая нужная Калина дуристая. Я понял вчера, сегодня, что могу без тебя, но не хочу. Терять тебя вот так, оказывается, куда страшнее, чем говорить тебе о любви и рисковать.

Он говорит тихо.

Но оглушать, кричать в абсолютной тишине, оказывается, можно и шёпотом. Можно заполнять каждым словом кружащуюся голову. И стоящий в ушах горячий звон перекрикивать, пробивать его.

– Твоя свадьба… Я, когда узнал, и разозлился, и растерялся. Мне только тогда подумалось, что я могу тебя потерять. И я понял, какого было тебе, когда я женился на Карине. Мне надо было тебе всё рассказать. И вообще…

…и вообще…

Гарин отпускает мою руку.

Он обещал.

Он давал пару – или сколько их там⁈ – часов назад клятву, почти обет, куда более важный, чем все эти свадебные обещания, удержать меня.

А теперь… а сейчас…

Никто больше не сжимает мои пальцы, не греет их. И каменной стены, самой незыблемой и надежной на свете, у меня больше нет.

Меня больше не держат.

Дают свободу.

Выбор.

Самый сложный, самый главный, самый трудный и такой неизбежный выбор в моей жизни. Я должна сделать его сейчас. И оттягивать дальше я не могу, не имею права. Меня приперли к невидимой стене, загнали на край обрыва.

И в серые глаза, выбирая-решая, я смотрю.

Обыкновенно серые.

Тёмно-серые.

Гарин – Измайлов.

Мой друг – мой жених, мой жених – мой друг.

Я выбираю?

Выбираю.

Я выбираю, потому что люблю.

Вот так, смотря в его глаза, я понимаю вдруг, постигаю враз эту такую замысловатую и сложную, такую простую и очевидную истину. И никаких сомнений у меня больше нет. Они уходят куда-то бесследно, растворяются в черноте зрачков.

А я делаю выбор.

Принимаю решение, которое становится столь простым и лёгким, правильным. Оно даёт задышать вновь. И, оборачиваясь к регистратору, я точно знаю, что отвечу.

Теперь я знаю…

Послесловие, или Пять авторских копеек

Начало этой истории, самая идея родились у меня ещё года три назад. В не самый лучший и простой период жизни, в один из тяжелых вечеров душа запросила чего-то этакого, со страданиями, метаниями, реальностью и правдой, которой, к слову, в этой книге хватает.

Но… в то время ещё полным ходом шла работа над «Серебряным городом мечты», поэтому короткая зарисовка, жених без имени и Алина, бывшая тогда Алисой, ушли «в стол». Однако совсем забыть о себе, как многое другое, они не дали. Они напоминали о себе отдельными сценами, которые перед глазами всплывали, настойчиво стояли и никуда-то уходить не хотели. Сочинялись диалоги, объяснения героев. И имена, забываясь, я подбирать-перебирать раз за разом мучительно начинала.

В общем, после завершения «Серебра» я окончательно осознала и смирилась с тем, что истории быть. И быть ей с открытым финалом, который и только который я для этой книги «видела».

Я понимала и понимаю, что такой конец оттолкнет многих, и честно пыталась его переписать, прикидывала разные варианты, но… нет. Не эта книга, не эти герои. Любой иной финал для этой истории мне кажется искусственным, фальшивым.

Тут должен быть именно такой конец, дающий и надежду, и выбор.

Каждый сам, прожив все шесть лет с Алиной, пройдя с ней весь путь, может решить, кого же она любит. Поступки, слова всех героев, их суждения, как мне кажется, дают «пищу» для размышлений, для собственного выбора и мнения. Мы все разные. Мы все по-разному оцениваем одну и ту же сцену, действия героев, что на протяжении всей истории я, в общем-то, и наблюдала в комментариях, поэтому… я оставляю вслед за Гариным возможность выбрать.

Для тех же, кому всё-таки хочется ясности и конкретики (а также для тех, кто не боится разочароваться и несовпадения с мнением автора), будет небольшой бонус. Теперь, завершив историю, я могу уверенно сказать, что он будет. У меня есть ещё пара слов для всех героев.

Я «вижу», что будет с ними дальше.

Правда, со сроками-датами публикации пока не скажу, но как только, так сразу.

Обещаю.