Текст книги "Не в счет (СИ)"
Автор книги: Регина Рауэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
Животных, стоило признать, она всегда жалела куда больше.
Я, впрочем, тоже.
Жалеть же людей было сложнее, хотя и исключения случались.
И одно из этих исключений выпало на конец мая, на последнюю субботу, двадцать пятое число, которое и я, и Женька запомнили навсегда.
Нельзя забыть, как шашкой перед глазами машут.
И остальное тоже.
Впрочем, если по порядку, то… дежурства всегда были разными. Некоторые проходили спокойно и тихо. Не открывались после одиннадцати вечера двери приёмника, молчал телефон и скорая не резала темноту жёлтыми фарами и сиреной.
Можно было спать.
Иные, вызывая острую любовь к людям, тянулись нудно и нескончаемо. Трезвонил с равным интервалом всю ночь звонок и телефон, ибо сопли, что наматывались на кулак дней пять, вдруг требовалось срочно излечить.
Часа этак в четыре утра.
Ни раньше, ни позже, а когда у нас появлялась надежда подремать хотя бы час.
А ещё случались такие дежурства, когда как будто спокойной ночи и тихой смены тебе всей больницей три раза дружно пожелали.
То майское дежурство было из последней категории.
Я с учёбы приехала около четырех вечера, пошла сразу в больницу, в которой Женька с восьми утра уже носилась. Отбивалась от родственников притащенной под утро бабки, что умирала, была уже всё.
Это было видно.
По её состоянию, по анализам, по всем показателям. По пониманию, которое родилось где-то между десятым и двадцатым покойником, которого ты ещё лечишь, качаешь и вытащить пытаешься.
Только не можешь.
Но родственникам, что верят до последнего, этого никогда не объяснить. Им не понять про неблагоприятный прогноз и небольшие шансы, которые и то, разве что на чудо мы оставляем.
– Я вас всех тут урою, слышь ты! – сын, когда я вошла в терапевтический корпус, орал на весь коридор. – Ты, коза, ответишь, если моя мать умрет!
– Мы делаем всё возможное, – Женька, стоя на пороге смотровой и придерживая дверь, отозвалась равнодушна. – Но вы сами сказали, что у неё сахарный диабет уже лет пятнадцать, давление. Она не лечилась, диету не соблюдала.
– Какие диеты? Себе их засунь вместе с таблетками своими! Мать вам никогда не доверяла. И правильно! Вы её тут бросили, не подходите даже!
– Мы её стабилизировали, всю необходимую на данный момент помощь оказали в полном объеме. Сидеть же около её кровати весь день я тоже не могу. Если станет хуже, то мы переведем ей в реанимацию.
– Куда ты её переведешь⁈ Ты уморить решила мою мать в своей сраной реанимации? Значит, запомни, коза, я привез её тебе живой, уяснила? Если с ней что-то случится…
– … то вы меня уроете, – Енька согласилась покорно, на грани той иронии и усталости, которые распознать нельзя. – Извините, но меня ждут люди. Медицинская помощь требуется не только вашей матери. Алина Константиновна, зайдите тоже.
В смотровую, раз позвали, я следом за ней скользнула.
Там же был мой любимый диалог:
– Хронические заболевания есть?
– Нет.
– Сахарный диабет, артериальная гипертензия, панкреатит?
– Нету.
– Лекарственные препараты какие-то принимаете?
– Ничего не принимаю.
– И сегодня не принимали?
– Девушка, ну я же вам сказала, нет.
– А почему в карте скорой написано, что перед их приездом вы пили аспирин?
– Какой аспирин? Ну… голова у меня болела, таблетку выпила. И что?
– Часто она у вас болит?
– Бывает иногда, когда давление поднимается.
– Какое у вас максимальное давление было?
– Двести где-то, но редко, обычно сто шестьдесят.
– И вы ничего не пьете при таком давлении?
– Почему? Я эналаприл по утрам пью. А сегодня раз голова болела, ещё каптоприл выпила…
После такого сбора анамнеза Женька обычно тихо, но крайне взбешенно шипела, что она разговаривает на иностранном языке.
Или она клиническая дура.
Или пациенты… тоже клинические…
– Ну, тут третьего как бы не дано! – она, мечась по сестринской ближе к вечеру, ругалась шёпотом, отмахивалась от кофе, который для спокойствия я ей заварила и ужин разогревать поставила. – Я не знаю, как с ними разговаривать. Я… я просто уже не могу. Я устала.
Вот скажи она иначе, матерно, но метко, то я бы мимо ушей пропустила. Не первый и не последний раз так говорили и говорим. А вот её «устала» прозвучало обреченно, и это насторожило.
Так, что конфету с марципаном я в сторону отложила и осторожно спросила:
– Ень, ты чего?
– Надоели, – она, падая на диван и стряхивая босоножки, чтобы ноги к себе подтянуть, выдохнула едва слышно. – Мне, чтоб зарплата нормальной была, по два дежурства в неделю брать надо. Мы ответственность несем, которой всё время все тычут. На нас постоянно орут, обращаются, как… как с прислугой. Мы обязаны, мы должны. Мы голос, прости господи, повышать не имеем права, зато они могут нас учить, как лечить надо. Они жалобы пишут, по пять ошибок в предложении делая. Слово «врач» с мягким знаком на конце и кресты на грудь бьют не кельтские, а сельские, зато им виднее, что я помощь оказываю плохо и неправильно. Они лучше знают, чем болеют и как это лечить. Интернет их просветил.
– А кого не интернет, тех баба Маня из соседнего подъезда, – я хмыкнула ядовито, пересела к ней на диван. – Три класса церковно-приходской школы всегда затмят шесть лет учебы и два года ординатуры.
– Я хочу уйти в частную клинику.
– В Аверинске их нет.
– Я знаю, – Енька, утыкаясь лбом в колени, разревелась неожиданно, раз четвёртый на моей памяти. – Но я устала. Я устала воевать с людской тупостью. П-почему идиоты и хамло так заметны? Главное, они живучее, а нормальные… Девчонок жалко. О-она… о-она ещё к-конфетку. А-ане.
– Каких девчонок? Жень?
– У-утром привозили, – носом, смазывая слова, она захлюпала хорошо, – девушку. Рак молочки с метастазами. Уже везде. У неё двое детей, Юля и Аня. Ей на улице плохо стало, скорую вызвали. Детей же не оставлять было, тоже привезли. Родственников нет. Мать была, но сердце не выдержало, когда про онкологию узнала. А Таня эта с девчонками осталась. Аньке два годика, а Юле четыре. Они у нас тут сидели, пока их соседка не забрала.
И конфетами Юлю угощали.
А та, взяв себе, за халат Женьку дёрнула и про сестру спросила: «А Ане конфетку дайте?».
– Я устала от негатива, – Енька, обнимая меня, выдохнула жалобно, шмыгнула носом в последний раз. – От смерти. Она ведь умрет, от силы ещё пару месяцев протянет. А девчонки в детдом пойдут. И сколько таких было, и сколько ещё будет, но у меня её вопрос про конфетку весь день в ушах стоит.
– Пройдет, – конфеты, дотянувшись, я со стола взяла, протянула одну ей. – Ты сама сказала, что было и будет такое.
– Бабка Петрова похоже тоже помрет, – она, шурша оберткой и кусая самый край, сказала уже спокойно и задумчиво.
А я согласилась:
– Помрет.
И померла.
В одиннадцать вечера из отделения до приемника добежала Лида и сказала, что Петрова из сто пятой, кажется, того.
– Посидите, – это, выбегая следом за Лидой, Енька бросила очередному обратившемуся, который не столько болел, сколько больничный хотел.
Бабку же выгибало дугой.
И моё имя, чтоб помогла, Женька на всё отделение прокричала. Мы удерживали, чтобы не свалилась на пол, её втроем.
Кололи и откачивали.
Ворочали сто с лишним килограммов, проклиная стоящую в углу кровать, до которой нормально добраться было невозможно.
И реанимацию вызвали.
Только поздно уже было.
– Двенадцать часов, двадцать минут, – на часы, садясь на пятки и отстраняясь от лежащего тела, которое на пол, чтоб обеспечить нормальный доступ, мы в итоге стащили, Женька посмотрела и проговорила безразлично. – Констатируйте.
– Надо сыну позвонить.
– Угу.
Женька сообщила.
А он приехал.
Николай Петрович Петров, прихватив дедовскую шашку, объявился на пороге приёмного покоя около трёх ночи, перехватил край железной двери, которую отпирать, услышав звонок, я, как и всегда, пошла.
Не могла не пойти.
Не смогла не отступить, когда дверь, вырывая из моих пальцев, перехватили и сверкнувший в свете тусклой тамбурной лампы металл я заметила.
– Где эта коза⁈
– Успокойтесь, пожалуйста.
– Она мою мать убила!
– Ваша мать умерла, потому что никогда не лечилась и её поздно привезли.
– Ты заткнулась бы и пропустила быстро…
К стене, врезаясь плечом и головой, я отлетела внезапно.
Отскочила от неё столь же быстро, бросаясь следом и пугаясь за Еньку. И страх за неё, как за маму или Измайлова на той дороге, был куда сильнее, чем когда-либо за себя любимую. Никогда не бывает страшно за себя так, как за близких.
И это за них, а не за себя раздирает на части злость.
Никто не смеет угрожать моей семье.
Плевать, если бы он кинулся на меня, но моя сестра…
– Женя!
Она, услышав шум и крики, закрывала двери отделения на ключ, прислонялась, разворачиваясь, к ним спиной, когда вслед за бабкиным сыном я из-за поворота выбежала.
– Алина, уйди.
– Ты, коза, мою мать убила! – он надвигался на неё по длинному-длинному коридору безостановочно, пёр махиной, которая чуть загнутым клинком размахивала.
– Николай Петрович, прекратите орать и уберите, пожалуйста, оружие. Вы находитесь в больнице, вы нарушаете режим и будите пациентов.
– Ты мне ещё указывать будешь как говорить⁈ Ты мою мать куда уже отправила? Где она? Чё ты дверь-то заперла? Она там? Пусти меня!
– Успокойтесь, пожалуйста. Там её нет. У нас лежат больные люди, много сердечников и тяжелых пациентов. Им нельзя волноваться, поэтому я прошу вас ещё раз замолчать и убрать оружие. В отделение я вас не пущу.
– Да кто тебя спросит, ключ дала сюда!
Головой Женька покачала отрицательно, сжала губы, что белыми у неё стали. И кулаки, когда в метре от неё просвистела шашка, она за спиной сжала.
А я… я приложила прихваченным из процедурного кабинета увесистым биксом Николая Петровича по голове. Не поняла, как взяла его, подошла и руки подняла, ударила человека, что на пол тяжёлым кулем рухнул.
– А больничный инвентарь портить нельзя, он казенный, – Енька, съезжая по двери на пол, проговорила отрешенно.
Держала себя в руках с пугающей невозмутимостью и спокойствием, пока с полицией, которую, нажав ещё на первых воплях тревожную кнопку, вызвала Лида, мы разбирались, развлекались до пяти утра.
Тогда же все наконец уехали.
Примчался вместо них Жека, на шее которого в опустевшем коридоре Женька повисла и затихла, замотала отчаянно головой, отказываясь отвечать на сотню его вопросов. И на меня он тревожно-вопросительно посмотрел.
– Шок. Отойдет, – говорить, выталкивая даже два слова, я себя заставила.
Наскребла остатки сил.
Или вредности, на которой и на крыльцо, чувствуя острую потребность в свежем воздухе, я выползла. Прошлась, не чувствуя ног и вообще хоть что-то, по борту высоченного крыльца, которое для заезда скорой предназначалось.
И на дистальной его части, где лежало старое одеяло и сиделось, болтая ногами, в тихие вечера, я устроилась.
Легла, свешивая и ноги, и руки.
Я уставилась на небо, которое в пять утра, в мае, было чистым-чистым, голубым. Чуть золотым от уже появившегося на востоке солнца, что верхушки шелестящих от ветра берёз янтарным светом окрасило.
Пахло ранним утром, в котором запах морозной ночи и теплых дневных лучей солнца мешался, разбавлялся ароматом цветущих яблонь.
И сирени.
Щебетали, вытесняя все мысли из головы, птицы.
А потому удивиться, когда зашуршали, подкрадываясь, колеса невидимой машины, не получилось. И на хлопнувшую дверь, раздавшиеся следом шаги я внимания не обратила. Не сверзилась почти с метровой высота, услышав невозможный здесь голос.
Он померещился мне:
– Лежать холодно, Калина.
– Ты знаешь… люди сволочи.
Делиться правдой, которую мало кто поймет и не осудит, с воображением было можно.
Даже нужно, ибо легче становилось.
Отпускало понемногу.
– А ещё твари… – Глеб, извернувшись и подтянувшись, на борт как-то запрыгнул, оказался возле моей головы, чтобы на свои колени, заставляя пошевелиться и подвинуться, её уложить, закончить ехидно, – … божьи. Или для тебя это новость?
– Нет, наверное…
– Ночь дерьмо?
– М-м-м, – возражать, рассматривая склоненную ко мне физиономию Измайлова и медленно осознавая её реальность, я не стала, – отборное, но мы с лопатой. Полицию по дороге не встретил?
– Встретил, – он, чуть хмурясь, в моё лицо вгляделся, подтвердил. – Буйных привозили?
– Скорее, увозили, – уточнила я педантично, подняла, не справляясь с собой, руку, чтобы за выбившуюся из идеальной укладки прядь волос Измайлова дёрнуть, признаться чистосердечно. – Я человека по башке ударила, Глеб.
– Ничего страшного. Меня ты по ней постоянно бьёшь.
– Измайлов, я серьёзно.
– Я тоже, – он хмыкнул невесело, положил раскрытую ладонь на мой нос, а после чертыхнулся и, стаскивая с себя толстовку, зашевелился, накрыл ею меня. – Ничего страшного. Жив ведь остался?
– Остался.
– Тогда вообще не думай. Пойдем лучше завтракать, а? Я в ваши знаменитые «Шампурики» заехал, люля-кебаб купил. Лепёшки горячие, только из печи. Соус чесночный. Надо завтракать, пока не остыло, Калина.
– Завтракать? В пять утра? Люлей?
– Почему бы и нет?
Действительно…
Пятьдесят с лишним километров от Энска Измайлов проехал именно для того, чтобы самым вкусным и любимым мясом в пять утра меня накормить. И про дебильное дежурство, за которое столько всего было, послушать.
– Зачем ты приехал?
Я всё же спросила и глаза не закрыла, продолжила рассматривать себя же в его глазах, в бездонной черноте зрачка и обыкновенно серой радужке.
Впрочем, и такие идеальному Кену подходили.
И я в них падала-падала.
– Я развёлся, Калина.
«Да неужели?»
«Да-а-а, Измайлов, твой паскудный характер даже год никто вытерпеть не смог, но Карина ещё ничего, молоток. Долго продержалась. Мои поздравления. Ей»
«Ну, и какого лешего надо было вообще жениться?»
«Какая важная депеша, доставлена аж с первыми петухами и… петухами»
«Почему?»
«Почему ты приехал, выехав ночью, рассказать это именно мне?»
У меня рвалось спросить-сказать всё и сразу.
Хотелось язвить, чтоб тоже больно ему стало, чтоб задеть не по касательной, а в самое сердце, как моё он всегда задевал. Хотелось, не кривя спасательных ядовитых улыбок, негромко и по-человечески узнать, что случилось.
Хотелось… обрадоваться, вот только как раз радости в пять утра после проклятой смены я в себе найти никак не могла.
И сил, чтобы отреагировать хоть как-то, не было.
Только думалось.
Мелькнуло вдруг первый раз в жизни странным и неправильным желанием, что сигаретный дым – горький, ядовитый и терпкий – я вдохнуть хочу, почувствовать вновь на губах, как в Индии… с Гариным.
Посмотреть в глаза его, а не Измайлова.
С ним ведь было так просто и понятно, не слож-но, пусть и недолго. Только вот искать, безукоризненно соблюдая договор курортного романа, Гарин меня не стал. И обидно от этого против всей логики поначалу было.
Привыклось потом, почти забылось и вспомнилось вдруг тут.
Впрочем, я ему тоже не позвонила.
А Глеб…
…у него я так ничего и не спросила. Не нашла сил, чтобы раннее утро и потянувшийся за ним день, который Измайлов провел у нас, своими вопросами и его ответами портить.
Хорошо было и без них.
Хотя бы, если не думать, не слож-но.
1 час 11 минут до…
Любимое высказывание Полины Васильевны Ивницкой во многих непредсказуемых и внезапных жизненных ситуациях гласит, что она именно так и думала, подозревала и местами даже знала, что всё это случится, просто вслух не говорила.
Так вот, беря пример с лучшей подруги, я тоже думала и подозревала, даже знала, что мою свадьбу, раз уж она выпала на осень и учебный год, они не пропустят.
Только… только на час позже, к самой регистрации, я их ждала.
А они…
– … свадьба, свадьба, кольца, кольца, я люблю тебя, моё солнце[1]…
…они поют вполне так слаженно и весело Глюкозу, горланят её возле торжественно-белоснежного и помпезно-громадного дворца бракосочетаний, что к подобным выходкам и сумасбродству вряд ли привык.
Они танцуют, не замечая чьё-либо внимание.
И впереди всех Катьку и – ну, конечно! – Польку как главных заводил я признаю сразу. Наша староста, когда больничных стен и преподавателей не видится рядом, зажигать умеет не хуже Ивницкой.
Или остальных.
Вся наша группа, оказавшаяся почему-то уже тут, а не ещё на паре, загорается весельем и бредовыми идеями по щелчку пальцев. Не моргнется и глазом, если сочинить ржачные частушки на конкурс за час иль станцевать всем на партах потребуется.
Мы «смогем».
Мы можем абсолютно всё.
И спеть, и сплясать, и любую роль сыграть.
В меде учат всему.
Впрочем, и в юридическом, судя по друзьям Гарина во главе с Егором, что от моих не отстают, учат тоже много чему ещё, помимо законов и составлению договоров:
– … а он бродяга, по жизни холостой ему не надо[2]…
Выкидывать коленца, отделяясь от Гаринской компании и наступая на моих, у Егора выходит виртуозно и легко. Он изображает, раскидывая руки в стороны, что-то вроде «ковырялочки», притопывает в ответ на чечетку Артёма.
Хлопают в ладоши все.
И нас, уже вышедших из машины, замечать никто не спешит.
– Мне кажется, они тут и без нас неплохо спразднуют, – я тяну ядовито, прицениваюсь к возможности сбежать.
Или хотя бы не зареветь от несвойственной сентиментальности и приступа щемящей любви к моей группе, которая от Федоровой с её госпитальной терапии то ли дружно сбежала, то ли уломала пораньше отпустить.
Они ведь все, за исключением Измайлова и Златы, явились.
– … свадьба, свадьба – всё будет хорошо!..
Обязательно будет.
Своим я верю.
– А это, – Гарин подхватывает, пожалуй, восхищенно, – мы только на десять минут задержались, Алин. А они уже…
– Стенка на стенку между медом и юркой, – я, давясь и смехом, и слезами, продолжаю живо, интересуюсь глубокомысленно и риторически. – Когда и где ещё такое увидишь, а?
Этакий вокально-танцевальный баттл.
Продавай билеты и богатей.
– … ах, эта свадьба, прощай теперь покой…
Степан Дмитриевич, отрекомендованный мне в своё время как престижная и известная в Энске адвокатура, вприсядку идет на зависть многим танцорам.
Видел бы его кто из судей.
Хотя, может, и увидит, ибо Рада их снимает. Направляет, приседая и беря лучший ракурс, камеру на моих, что руками и бедрами крутят, переходят на очередной куплет.
Выписывают вразнобой что-то немыслимое.
Хохочут.
– А ты говорила, что с группой не дружишь, – Гарин, прижимая к себе и не пуская поближе к баттлу, произносит, пожалуй, озадаченно.
На ухо, которое от его губ горит.
Распускается внизу живота огненным цветком желание, что после всех честных разговоров и дороги на двоих возникает. Появляется и химичится, как и много раз прежде, когда его руки на себе я чувствовала.
– Мы и не дружим, Гарин, – я, выплескивая тонну скепсиса, фыркаю пренебрежительно.
Да упаси меня боже дружить с Катькой или Валечкой! Мы ж без всяких преувеличений придушим друг друга на второй день.
А потому слова для ответа, пока он недоверчиво хмыкает, я подбираю тщательно, ищу правильное определение:
– Дружу я с Ивницкой…
Немного с Кузнецовым, поскольку с Полькой они встречаться начали и в нашу компанию он незаметно и логично вписался.
И с Измайловым я дружу.
Или дружила.
– … а со всеми остальными… – я повторяю задумчиво, взвешиваю каждое слово, ибо сложно это объяснить, – это не дружба, это другое. Это… семья.
Временами жутко-бесячая, временами остро-нужная.
Характерная.
Мы все разные, непохожие до невозможности и одинаковые, связанные и прошитые навсегда, шестью годами, за которые у нас было всё.
На первом курсе, выходя с химии, мы стояли перед корпусом ещё минут по десять-двадцать и прошедшую пару переваривали. А после все обнимались и, радуясь, что пережили ещё один день, расходились.
На курсе третьем мы спали, пользуя друг друга в качестве подушечки и опоры, при любой возможности, а в редкие свободные вечера, собравшись, пили-танцевали-гуляли. И каблук, нацепленный по большой красоте и дурости, в одну из таких прогулок по ночи Настя сломала, прокатилась как переходящее знамя на всех мужских руках до такси.
На шестом… будущий анестезиолог Тёмочка гонялся с настоящим топором по кафедре судебной медицины за тоже будущим хирургом Никитой, предлагал проверить на практике, что первым – носок или пятка – входит в тело при ударе. И притащенную с улицы чурку они потом, экспериментируя, искрошили вместе с преподом, который на года три нас старше был и студенческую дурь ещё имел.
– Это команда.
За шесть лет треклятой учёбы лучше всего нас научили не ставить правильные диагнозы или лечить, а работать в команде, быть ею. Мы могли ругаться вдрызг, обижаться до полного игнорирования, не делиться какими-то файлами, но… все равно эти файлы на всю группу так или иначе в первые же сутки расходились.
Подсказывалось друг другу на парах.
Решались сообща сложнейшие тесты. Искались ответы, на которые даже в интернете ничего не находилось. И разбирались, споря до хрипоты, нечитаемые записи в историях болезни или рецепты.
Мы делились новостями.
Сплетнями, что хранились и обсуждались всей группой.
И праздники все вместе мы отмечали.
– Они всегда придут на помощь, разделят… – ком, рассказывая про своих, я сглатываю невольно, – разделят и радость, и проблемы, самое важное и главное. Они помогут без вопросов. Или поздравят.
Как сегодня.
Или Лерку, что – т-с-с! пока это секрет – беременна, мы поедем встречать из роддома в мае всей группой, будем скидываться деньгами. И огромные шары – Катька придумала уже сейчас – мы с пожеланиями купим.
– Даже если мы не будем общаться годами, то всё равно мы останемся… своими.
Близкими и родными.
А потому удержаться от всхлипа, когда нас наконец замечают, у меня не получается. Я оказываюсь враз посреди толпы.
В центре нашего табора, который говорит наперебой:
– Вы чего так долго едете?
– Мы тут сами себе уже танцы организовали!
– Могли ещё сами и пожениться!
– Калинина, не язви, сейчас чмокну!
– Напугал.
– Ты сегодня прям вообще, вау!..
– Калина, ты не можешь пойти замуж без наших напутствий! Короче, слушай…
– Да вы б её готовить научили вместо напутствий, – Кузнецов, не удерживаясь и вклиниваясь, гудит насмешливо и узнаваемо из тысячи.
Над всем нашим женским базаром, как девчачью часть группы, он при молчаливой поддержке Измайлова и Никиты без зазрения совести с первого курса называет.
Прикрикивает временами, что ша, разгалделись тут.
– Тём, чё ты лечишь! Она умеет, по праздникам…
– Иди сюда, – к себе, находя мою руку, Лиза тянет меня первой. – Обниматься будем…
– … чтоб Калину нашу не обижал… – это угрожают уже Гарину.
Обступают нас со всех сторон.
Пускают по рукам и крепким объятиям невесту.
– … Алин, ты прям красотка такая…
– … мы Федорову уговорили в двенадцать закончить…
– А шампанское кто-то видел? Насть, я тебе давала! Ну, открыть надо, момент требует!
– … твои так удивились, что мы все приехали. Мы же пораньше сюрпризом, сразу из четырнадцатой…
– Народ, сегодня мы пьем божоле нуво! Третий четверг ноября!
– … ты, главное, счастливой будь…
– Чего? Полька, ты кого притащила⁈
– … не, ребят, вот скажи вы мне год назад, что мы на свадьбу отпрашиваться с пары будем и вы меня в костюм засунете, как на первом курсе…
– … ты самая красивая невеста!..
– Того!
– … Алинка, мы тебя так любим!..
– Никит, открой бутылку,силь ву пле. Кузнецов…
– Ты береги её и цени, ты знаешь, какая Алина у нас…
– Ка-а-ать…
– Женщины, не ревите, а. Вы чего все⁈
Ничего.
Просто… просто свадьба – мероприятие сопливое.
И слезливое, да.
* * *
Наверное, то лето после четвёртого курса, тот год были самыми беззаботными и лёгкими из всех, что мы учились и знакомы были.
Они были самыми… безалаберными.
Дурными.
Временами наглыми и бессовестными, ибо на практику по акушерству и гинекологии мы ходили через раз и на час. Учиться больше в жаркий и солнечный август мы не хотели и не могли. Не имели ни стыда, ни страха, когда наш препод, потрясая шутливо кулаком и привычно обзывая злодеями, устроить расправу по осени грозил.
Стращал с показательной строгостью и грозностью, но… чем можно напугать без месяца пятый курс, который пережил экватор?
– На цикл ко мне придете, роды принимать заставлю!
– Александр Борисович, так мы в том семестре… – Ивницкая, сидя на краю стола и покачивая ногой, напомнила с широченной улыбкой в первый же день практики, – … тазовое предлежание исполняли.
Иль изображали.
Это как посмотреть.
Мы вот с Измайловым, вызванные за разговоры на галерке к преподавательскому столу и лежащему на нём тазу с куклой, смотрели сбоку и не особо внимательно. Пытались сохранить серьёзный и внемлющий вид, а не заржать злорадно-гаденько и громко.
Ибо «роды» принимала Ивницкая.
Её позвали вместе с нами, а поскольку шла она первой, то и счастье принять сшитую розовую лялю выпало ей. Мы же были оставлены для компании, моральной поддержки и вредно-злодейского – других у студентов не случается – совета.
И чтоб там, на последнем ряду, не по теме не трындели.
– Ивницкая, ты что ль, злодейка? – Алексан Борисыч, разворачиваясь к ней и сдвигая на нос очки, протянул с радостным узнаванием и удивлением. – Ну-ка, сколько здесь моей шестнадцатой группы?
– Девять человек.
– У-у-у, злодеи, все почти в городе на практику остались!
– У нас в Аверинске роддом закрыт, – я, выглядывая из-за плеча Польки, родную больницу заложила без зазрения совести.
И довольно.
Александра Борисовича мы любили и снова с ним увидеться были очень даже рады. Хотя бы потому, что дневники практики в печатном виде он сдать разрешил и зачёт всем автоматом поставил. И прогуливать, потребовав отходить на десять родов и запомнить наконец-таки приёмы Леопольда, остальное время разрешил.
А потому все квесты города мы прошли.
Перебрали в прокате и ролики, и велосипеды, научив на последнем кататься идеального Кена, которому до общения с нами такие развлечения не по аристократически-высокомерному статусу были.
Мы прокатились на всех аттракционах центрального парка, в котором до самого закрытия почти каждый день гуляли, покупали всевозможное мороженое и трдельники. И на пешеходный фонтан, схватив за руку, Измайлов меня в один из поздних вечеров затянул.
– Глеб!
– Ты в сладкой вате вся измазалась, – он, сволочь тоже мокрая, отозвался невозмутимо.
Не отпустил моей руки.
Впрочем, вырываться и спасаться я уже и не пыталась.
Не собиралась.
Играла музыка, что старой, летней и зажигательно-испанской была. Вспыхивала то ослепительно зелёным, то фиолетовым цветом подсветка вокруг нас. Поднимались, вырастая из асфальта, всё выше и выше водяные змеи, рассыпались на брызги, которые в лицо, окрашенное на секунды розовым, летели.
Так, что жмурилось.
Девались куда-то мысли, что до дома насквозь промокшими ещё как-то добираться будет надо и макияж, можно не сомневаться, потек. Хотелось вместо всех этих размышлений, подпевая бессмысленное про «Асерехе», танцевать.
Хохотать.
Смеяться, когда, портя и обрывая все заученные с детства и клипа движения, Глеб Александрович меня на руки подхватил и закружил.
– Изма-а-айлов, – я, хватаясь за его шею, завизжала от души, – скользко! Пусти. Я не хочу провести эту ночь с тобой в травме! Тут только первая городская рядом, а там Григорьев работает. Он нас сам доломает, когда увидит!
Он же ж дураков и самокатчиков, что тоже дураки, правда, альтернативные и в квадрате, на дух не переваривал.
А мы дураками точно были.
Ивницкая, смотревшая на нас со стороны, спустя полтора часа это мне с удовольствием подтвердила, призвала в свидетели Артёма, который, не осмеливаясь спорить с разозленной и огорченной нами Полькой, согласно кивнул.
В тот же момент…
Они, делая ставки на поцелуй, наблюдали.
Перестали кружить, но не поставили на асфальт меня.
Измайлов только остановился, уставился слишком серьёзно для шумного разноцветного вечера под открытым, по-августовски глубоким и чёрным, небом. И улыбка вместе со всеми радостными воплями под его взглядом куда-то пропала.
– Ты чего?
Самый банальный и заезженный всеми мыльными операми вопрос вырвался сам. Убедил, что в жизни, следуя ненаписанному сценарию неснятого глупого фильма про любовь, задаваться такими вот вопросами тоже вполне можно.
Я так точно могу.
– Ничего.
Измайлов по оригинальности от меня ушёл недалеко.
И это очень даже радовало.
Быть идиоткой в компании, а не гордом одиночестве мне всегда нравилось куда больше. Вселяло надежду, что не всё так печально и потеряно.
– Тогда верни меня на грешную землю.
– А я тебя от неё оторвал?
«Ты меня почти поцеловал!»
Прокричать в идеальную физиономию со вскинутой бровью, которая маячила совсем близко и провокационно-притягательно, хотелось именно это, только вот… хотел ли он?
Или показалось?
Может, я в очередной раз приняла желаемое за действительное? А Измайлов просто развлекался, веселился так, по-дружески. Ведь если бы хотел, то поцеловал бы, да?
Или… нет?
– Сама в шоке, – ногой, показывая, что от земли она весьма далеко, я покачала выразительно, проговорила с привычной ядовитостью. – Обычно ты меня, наоборот, в неё прикопать жаждешь.
– И даже начинаю вспоминать почему… – Глеб пробормотал себе под нос.
Всё же поставил на землю.
А я сбежала к Ивницкой, чьё слишком выразительное выражение лица проигнорировать было весьма сложно, но я справилась. У меня получилось напомнить себе, что с Измайловым мы просто дружим, а значит идти на второй круг и придавать значение любым его словам, взглядам и случайным прикосновениям смысла нет.
Встречается и женится он потом всё равно на других.
И если думать так, то… жить становилось проще.
Можно было спорить до хрипоты, выбирая фильм в кино, и отбирать после всё ведро попкорна, соглашаясь с тем, что Алина – хомяк прожорливый. Можно было, собираясь у Глеба, выгонять его с вновь холостяцкой кухни, выговаривать за единственную кастрюлю в доме и в ультимативной форме объявлять, что из салатов сегодня будет «Ревнивец».
Можно было, не смеясь от проделываемой авантюры в голос, приходить на психиатрию к перерыву, чтоб в кабинет незаметно проскользнуть и руку в конце пары при проверке посещаемости поднять.
– Калина, а Калина, а селезёнка существует? – это гадским придушенным шёпотом у меня спросили как раз на психиатрии.
В середине октября, когда сей чудесный цикл у нас шёл.
Моросил за окном дождь.
Прыгали по мокрым лапам сосен откормленные и под стать нам нахальные белки, которых тут, в областной психиатрической больнице, была тьма-тьмущая. Пройти мимо них спокойно и не покормить было невозможно.
Пусть и кормушек по всей территории у них имелось множество.
Но мы…
…мы в тот день, ожидая по отработанной схеме перерыв, дождаться его так и не смогли. Пошли сдаваться и давить на жалость, рассказывая про тяжкую жизнь студента, которому до психички и выселок за городом добираться так сложно.
И долго.
Так долго, что к одиннадцати за час до окончания пары мы только приперлись. Но пришли же, а значит, кто мы? Молодцы, а не прогульщики и отработчики!
