Текст книги "Сердечные струны"

Автор книги: Ребекка Пейсли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Он сидел в ручье, стараясь смотреть только на мыльное творение, а не на великолепное обнаженное тело.

– Что такое горностай?

– Большая европейская ласка. – Ручеек мыла пополз вниз, попав на грудь. – На самом деле у меня на голове образовалась гора, Роман.

– Больше похоже на шляпу из ласки.

– Уже сказала. – Теодосия опустилась в воду рядом с ним. – О Боже, эти речные камешки…

– Приятное ощущение для голой попки, а? – Он притянул ее поближе. – Все такое круглое и гладкое.

– Круглое и гладкое, – повторила она вслух, глядя на него краешком глаза. – Это о камешках или о попке?

Он увидел завлекающую улыбку в ее глазах.

– Узнаю приглашение, когда слышу его, Теодосия, – хрипло пробормотал он.

– Сэр, не понимаю, о чем это вы?

– Да? Так позвольте показать, мисс.

Она застонала от радостного возбуждения, когда он, подхватив ее на руки, уложил на коленях – кожа казалась такой теплой, а вода – прохладной.

Пронзил длинными пальцами ее волосы – мыльная шляпа соскочила. С его пенной бороды капли падали ей на грудь. Он обхватил ее руками, рассматривал, будто впервые, мыльные следы – снова, снова и снова…

Это зрелище так подействовало на Романа, что по телу пробежала легкая дрожь. Обняв ее одной рукой за шею, он, приподняв лицо девушки, стал целовать, направив другую между бедрами, погружаясь в ее женственные глубины.

Она приготовилась смаковать медленное, восхитительное путешествие к наслаждению, но блаженство пришло мгновенно, заструившись по ее телу так, как вода ручья сбегает по коже. Изогнувшись, окунула голову в воду.

Могла бы утонуть, не поддержи он ее.

– Боже, Теодосия, – произнес Роман, когда она, наконец, затихла в его руках. – Извини, мне следовало лучше подготовить тебя.

Она смущенно улыбнулась, но стыда не чувствовала: тело уже научилось реагировать на сексуальное мастерство Романа, словно музыкальный инструмент в руках мастера, рождающий мелодию слишком прекрасную, чтобы сопротивляться или сдерживаться.

С нежностью заглянув в его глаза, почувствовала, что хотела бы дать ему такое же удовольствие, которое он подарил ей, – не имело значения, что еще не знала, как это делается, но была уверена, научится.

Сползла с его колен и села перед ним, обхватив руками за талию, нежно потерла большими пальцами твердый живот, взглянула вниз.

– Роман, копье полностью устремляется из воды. Откинув голову, он рассмеялся.

– Да, старый миг страсти, определенно, делает выпад, а?

Осторожно взяла его в руку, наслаждаясь мягким стоном, вырвавшимся у Романа.

– Пульсирует.

– Мужские органы имеют обыкновение делать это, когда их касается красивая женщина.

Она улыбнулась.

– Собираюсь провести эксперимент, Роман. Многозначительный тон ее голоса воспламенил его.

– Какой еще эксперимент?

– Во имя науки – сексуальный, – добавила она, крепче сжимая его. – Доказано, что раскаленные шипы имеют способность пульсировать, но сейчас попытаюсь узнать, что еще они могут делать.

Он не мог ответить сразу, стиснул зубы, делал глубокие вдохи, пытался думать о чем угодно, кроме того, что она говорила, делала, собиралась делать.

В конце концов, проговорил.

– Теодосия, вот-вот взорвусь в твоей руке, – предостерег он.

Она увидела напряженное выражение его лица.

– Но я еще ничего не сделала.

– Тебе и не надо. Одна лишь мысль… ощущение твоей руки… Бога ради, женщина, лишь звук твоего голоса сводит меня с ума.

– Ты выглядишь так, словно тебе ужасно больно.

– Так и есть.

– А, значит, поищу лекарство.

Он удерживался за каменистое дно ручья, когда она начала скользить вверх-вниз – не было сил сдержаться, хотелось, чтобы происходило медленно, а произошло быстро.

Когда он прижался к ней, Теодосия встала на колени, прижавшись грудью к его груди, не замедляя ласки. Он зажал ее бедрами, поймал руку. Горячее, твердое, пульсирующее – ее взгляд отмечал каждую черточку мужского лица, чувствуя начало освобождения, продолжала ощущать его силу в своей руке.

Наблюдение экстаза этого чудесного мужчины было самым прекрасным из того, что ей когда-либо доводилось видеть. А сознание отмечало, что это она дала ему такое наслаждение – глубокое счастье вырывалось из самой ее души.

– Теодосия, – прошептал Роман. Тяжело дыша, спрятал лицо на груди девушки, чувствуя ее сердцебиение. Океан чувств охватил его, он пытался дать им определение, но не мог сконцентрировать внимание на чем-то определенном.

Боже, как хорошо. Ему подарили эту радость – хотелось обнять ее как можно крепче, но остановился, вспомнив свою силу.

С нежностью снова усадил ее на колени и покрыл нежными поцелуями шею и плечи.

– Необязательно было делать это.

– Мне хотелось.

– Почему?

«Вот он, снова тот маленький мальчик, – подумала она, – ребенок, который отдавал, но ничего не получал».

– Роман, – проговорила она, гладя мускулы его рук, – ты доставлял мне удовольствие в прошлом. Мне было приятно доставить удовольствие тебе. Уверяю, я стала такой же счастливой, как и ты.

Ее слова коснулись, нашли и согрели какие-то глубокие струны, скрытые так далеко, что невозможно было понять, где они.

– Спасибо.

Она перебирала его волосы, любуясь видом своих бледных пальцев, затерявшихся среди густой черноты.

– Не за что, – прошептала она, затем надолго замолчала.

– О чем ты думаешь, милая? – спросил Роман. Она зачерпнула ладонью воды, вылила ему на плечо, залюбовалась тем, как прозрачные струйки пробежали по мускулам груди.

– Думала над определением слова «забава», которое означает «веселит или радует», а также – «игривый», часто шуточный поступок или высказывание. Решила, однако, что нельзя считать это определение правильным.

Он поднял голову и заглянул ей в глаза.

– Хочешь сказать, что собираешься изменить значение слова?

Она кивнула и подтянулась, чтобы поцеловать впадинку на его подбородке.

– Новое определение слова «забава» – Роман Монтана.

* * *

– Не получается, Роман, – сказала Теодосия, и крошки печенья посыпались ей на колени.

Верхом на коне, Роман наклонился и подал ей еще один крекер.

– Попробуй еще раз.

Она остановила повозку, взяла печенье и откусила, но губы почему-то не складывались в трубочку. Этот крекерный опыт стал очередным, в котором, по мнению Романа, она нуждалась. В последнюю неделю путешествия он учил ее ловить мелких рыбешек руками, оставлять хлебные крошки у птичьих гнезд для птичек-мам, набивать рот лесными орехами, чтобы посчитать, сколько влезет за один раз. Она даже приняла участие в первой за всю жизнь битве подушками, которую Роман выиграл, но только потому, что наперники его подушки были из более толстой ткани, чем у нее.

И теперь учил свистеть, когда губы облеплены крекерными крошками.

– Можно вначале глоток воды?

– Нет. – Чтобы доказать, что такое вполне возможно, Роман съел четыре крекера и с прилипшими к губам сухими крошками свистнул громко и протяжно. – Видишь, можно есть крекеры и свистеть.

Она попыталась облизать губы, но не смогла.

– Роман, ужасно хочу пить. И солнце уже садится. Нельзя ли остановиться на ночь где-нибудь возле воды?

Иоанн Креститель просунул клюв между решетками клетки и выхватил печенье из рук Теодосии.

– У меня был ужасный случай кори в семь лет, – пронзительно крикнул он. – Солнце уже садится.

– Впереди речка, – смягчился Роман, пришпоривая Секрета в сторону лесистой местности, лежащей неподалеку. – Но если ты считаешь, будто я забыл о том, что не научил тебя крекерному свисту, то ошибаешься.

Улыбнувшись, Теодосия последовала за ним и направила повозку к красивой поляне, по которой протекал искрящийся ручей.

Но ее улыбка сникла, когда разглядела на земле множество лошадиных следов.

– Банда, – прошептала она.

Роман уловил на ее лице страх и понял, что ей вспомнилась банда Бланке.

– Нет, Теодосия, это не лошади белых людей. – Он спешился и отошел от ручья, изучая дорожку следов. – Мустанги.

Ее страх мгновенно улетучился.

– Как ты узнал? А не индейские кони?

Он знал, что она не спрашивает его, а хочет научиться, и указал на несколько аккуратных куч конского навоза.

– Лошади, которые были здесь, остановились. Индейский военный отряд не дает лошадям задерживаться, поэтому помет всегда разбросан. Они передвигаются со своими семьями и скарбом, перевозя вигвамы, оставляющие отпечатки на земле. Здесь же не видно. Мустанги часто пробегают под низкими ветвями, от которых всаднику бы несдобровать. Видишь следы под теми низкими ветками вон там?

Действительно, разглядела следы, на которые он показывал, подивилась, как быстро он установил, что их оставили безвредные мустанги.

Она спрыгнула с повозки, напилась чистой, вкусной воды из ручья и села среди густой травы и полевых цветов, наблюдая, как Роман ведет лошадей к воде, и предалась воспоминаниям.

Представила длинные проходы библиотеки, наполненные старыми книгами, утомительные часы, которые проводила, бегая по ним в поисках какой-нибудь информации, припомнила старых профессоров с бородами, в очках и с длинными костлявыми пальцами; даже припомнила, как пахло от профессоров – пылью, быть может, от бесконечного хождения по тем же душным библиотечным проходам.

Сейчас она тоже изучала проходы – бесконечные ленты пыльных дорог, окруженные свежей растительностью, счастливыми птицами, чистыми успокаивающими бризами. Ее нынешний профессор не носил ни бороды, ни очков, имел пальцы, хотя и длинные, но мускулистые и смуглые, которые, переплетаясь с ее пальцами, согревали и возбуждали.

От него не пахло пылью, а пахло солнцем и кожей, и он обладал знаниями, которых нельзя было отыскать на пожелтевших книжных страницах. Часто улыбался, делясь с ней своей мудростью, она отвечала тем же, упиваясь его уроками, словно каждая капля таких знаний была ценнее предыдущей.

Он носил имя Роман, и мир, который открывал ей, оказался таким прекрасным, что она не знала, как сможет оставить его.

Эта мысль настолько поглотила ее, что Роман обратил внимание.

– Почему так затихла?

Она провела ладонью по густой массе травы и цветов.

– Думаю.

Ее ответ встревожил его: он делал все возможное, чтобы отвлечь ее от будущих планов, и кое-что удалось, но понимал, что это вопрос времени, – снова задумается над своими планами.

– Ты думаешь о ребенке, о Бразилии, о докторе Уоллэби и его исследованиях? – Он сел рядом с ней, рассеянно срывая цветы, растущие вокруг него.

Она смотрела, как он ногтем проделывал отверстие в стебле каждого цветка, через которое просовывал другие стебли до тех пор, пока не получилась длинная цепочка из цветов.

– Когда-нибудь делала так, Теодосия? – Связал два конца – получилось маленькое ожерелье.

– Нет, Роман, никогда.

Надел ей ожерелье через голову и, когда расправлял на плечах, яркая бабочка запорхала у ее лица.

– Я иногда делал такие цепочки, а моя кобыла Ангель носила их вокруг шеи и, в конце концов, съедала. Теодосия тоже сделала ожерелье, поменьше, и венчала им голову Романа.

– Вот. Теперь ты – Его Величество Король Роман.

Он наклонился и поцеловал ее мягкую щеку.

– Когда мы только познакомились, ты не относилась ко мне, как к королю.

– Тогда я не знала, как к тебе относиться, – ответила она, проведя ладонью по его руке. – С тех пор я сделала кое-что, чего никогда не позволяла раньше.

«И есть еще так много, что я хотел бы показать тебе, Теодосия». Он уложил ее на землю и лег рядом.

– Закрой глаза и посмотри на солнце. Через некоторое время ты начнешь видеть пучок кружащихся цветков.

Она так и сделала, и увидела цветы, о которых он говорил. Было так незатейливо – наблюдать, как они вертятся.

Это принесло ей такой покой.

– Роман, – позвала она, не открывая глаз. Он тоже лежал с закрытыми.

– Что?

– Я не думала о ребенке, Бразилии, докторе Уоллэби или исследовании. Размышляла, как мне хорошо с тобой. – Помолчала, пытаясь определить, откуда нахлынула внезапная печаль. – Буду скучать без тебя, Роман Монтана.

Это признание усилило его подозрение – все еще собирается осуществить свои планы, а затем вернуться в тот мир, в котором для него не было места.

Он поднялся и некоторое время наблюдал, как лошади пьют из ручья. Настанет день, и только одна лошадь будет пить из ручья – Секрет останется его единственным компаньоном.

– У меня для тебя кое-что припасено, Теодосия. Она открыла глаза и тоже села.

– Купил в Энчантид Хилл, – продолжил Роман, беря ее за руку и гладя тоненькие пальчики, – но… ну, тогда разозлился и не отдал.

Он встал, сходил к ручью, где стоял Секрет, и вытащил из седельной сумки желтую коробку. Солнце осветило ярко-красную ленту, и он порадовался, что попросил завернуть подарок.

– Что это? – спросила Теодосия, когда получила коробку.

Сунув руки в карманы, он ухмыльнулся.

– Можем сидеть здесь неделями, но ты так и не угадаешь. Не проще ли поступить разумнее – открыть ее.

В ответ она показала язык. Ему никогда не приходилось видеть, чтобы так делала прежде.

– Ну?

Теодосия медленно начала раскрывать подарок – целых пять минут ушло на развязывание красной ленточки. Роман едва удержался, чтобы не взять у нее коробку и самому не разорвать бумагу.

– Ради Бога, Теодосия, ты хочешь получить этот подарок или нет?

Нетерпение рассмешило ее.

– Наслаждаюсь предвкушением этого момента, Роман.

Чтобы еще сильнее раздразнить его, она перестала открывать подарок, лишь поглаживала пальцами желтую обертку, и только уловив искру раздражения в его глазах, открыла коробку – внутри лежала кукла с пухленьким личиком из орехового дерева; золотистая солома заменяла волосы, а оранжево-голубое ситцевое платье было надето на туловище из мешковины, набитой перьями.

– Это не антиквариат, понятно? – заявил Роман. – Ее не нужно класть под стекло и глазеть, можно играть и не бояться испортить. Худшее, что иногда случается, – отрывается голова, но не страшно, всегда можно приклеить на место.

– Ошибаешься, Роман. Он нахмурился.

– В чем?

Теодосия погладила жесткие соломенные волосы куклы.

– Эта самая ценная, потому что ты подарил ее мне. – Вспомнив, что она однажды рассказывала о коллекции их трехсот кукол, с которыми не играла, поняла значение подарка.

– Ты расстроишься, если я заплачу?

– Ты уже вроде плачешь, – ответил он, видя, как несколько слезинок упали на коричневое кукольное личико.

Прижав куклу к груди, Теодосия подняла глаза на мужчину, подарившего ей радость; длинные волосы цвета воронова крыла блестели в вечернем солнце, глаза казались голубее небес, на подбородке глубокая впадинка, добрая улыбка.

Рост и сложение всегда изумляли ее – такая великолепная внешность удивительно гармонировала с его мастерством и знаниями, хотя у него почти не было образования, и все же…

И все же Роман Монтана – один из умнейших людей, которых она знала.

Некоторые, размышляла она, используют свой ум и знания в стенах лабораторий, и немного оставалось такого, чего они бы не знали или не понимали в пределах своего научного диапазона.

Лабораторией Романа был весь мир, вокруг него не замыкались стены, и почти не было таких явлений, которых бы он не знал или не понимал в пределах своего природного простора.

Она задумалась: мудрость не определяется количеством страниц прочитанных книг, не всегда является следствием учебы, а гений необязательно тот, кто удостоился академических наград, необязательно…

Гений. Она мало задумывалась над этим словом раньше. Гений – личность, наделенная необыкновенными умственными способностями, незаурядной силой мозга: гений в математике, естествознании и других академических областях…

Или обладать врожденной гениальностью в отношении лошадей, мастерства выживания, людей…

Тогда, ее осенило, Роман Монтана – гений в полном смысле этого слова.

Она уронила куклу.

– Теодосия? – позвал Роман, заметив изумление на ее лице, опустился рядом с ней на колени и погладил щеку девушки ладонью. – Что случилось?

Ее широко раскрытые глаза встретились с его взглядом: неделями ездила из города в город, приглашала незнакомых мужчин, пытаясь найти такого же умного, как Аптон. А все это время он находился рядом с ней, направляя ее своей особенной гениальностью, умный и добрый.

Именно такими и были Аптон и Роман Монтана.

О Боже, почему она не уловила сходства раньше? Неужели ее поиски академической учености закрыли ее глаза на все остальное?

Ее сердцебиение участилось, словно приглашая к другой жизни.

– Роман, – прошептала она, – я… – остановилась и положила руку ему на грудь. – Роман… не возражаешь стать отцом ребенка?

ГЛАВА 17

Ее предложение так ошарашило, что Роман не решался ответить сразу, боясь торопливости, – вдруг это сон, который закончится и больше не повторится?

Воцарившееся молчание смутило Теодосию – как могла забыть?

– Извини, Роман, – прозвучал чей-то чужой голос. – Золото. Забыла, что у меня нет больше денег, чтобы заплатить. Но осталась рубиновая брошь…

– Не нужны ни золото, ни брошь, Теодосия. Взглянув на него, она поняла правду этих слов в лазурных глубинах его глаз.

– Согласен? – прошептали ее губы.

Не видя ничего, кроме ее ослепляющей красоты, не слыша ничего, кроме прекрасного голоса, он кивнул:

– Да.

Когда-то давным-давно ей вздумалось совершить коитус с любым незнакомцем в темной комнате гостиницы – теперь решено заняться любовью с Романом Монтана под пологом деревьев.

Радость поднялась в ней, словно чудесный рассвет – девушка протянула к нему руки.

Роман прижал ее к себе, к груди и держал так, словно кто-то вот-вот мог прийти и увести ее куда-то далеко. Улыбаясь, они улеглись на землю, продолжая держать друг друга в объятиях.

Ночь застала их все в том же приподнятом настроении, уютно устроившихся друг около друга – на мягком ложе из травы и цветов.

– Уже темно, – прошептал Роман. Теодосия молчала: время пришло, еще немного – и она расстанется с девственностью.

Эта мысль вызвала у нее трепет беспокойства.

– Ты будешь мягок, Роман.

Она произнесла слова утвердительно, но он услышал в них вопрос.

– Да.

Поднявшись с земли, она достала одну из своих сумок с повозки и исчезла в зарослях кустарника.

Неровно дыша и волнуясь, Роман развел костер в укрытии ближайшей дубовой прогалины, решив приготовить рагу из вяленого мяса и картофеля, хотя еда его мало беспокоила, но Теодосия не ела с полудня.

Когда кушанье забулькало над огнем, она, одетая в свою фланелевую ночную рубашку, сидела, прислонившись к большому дереву – свет костра плясал на ее длинных золотых волосах.

– Ужин готов.

Девушка не чувствовала запаха рагу, но видела только Романа, снявшего рубашку, сапоги и чулки, оставшегося в одних узких черных бриджах – сбросит их и будет любить ее. Сегодня. Эта мысль вертелась в ее голове, словно любимый деликатес.

– Хочешь есть, Теодосия?

Онемев от ожидания, она лишь покачала головой. Он почувствовал ее возбуждение, но напоминал себе, что трепет нетерпения обостряет желание. Небрежно взяв ложку, начал мешать рагу.

– Нервничаешь?

– Нет, – немного торопливо ответила она. Он улыбнулся.

Заметив его усмешку, поняла – знает, что солгала.

– Да, Роман, волнуюсь. Но только потому, что сегодня впервые буду… буду…

– Совершать коитус? – Продолжая улыбаться, помешивал рагу, желая сделать все возможное, чтобы могла расслабиться. – Считай, что это не больше чем научная процедура. Разве не ты говорила об этом – соединение мужских и женских гениталий, которые двигаются в ритме…

– Это физическое слияние мужских и женских гениталий, сопровождающееся ритмичными движениями, обычно приводящее к извержению семени из пениса в женский воспроизводящий тракт. Но, Роман, я…

– Да, да, знаю. Постельные, правила, не забыл. Сделаю нашу постель в темном лесу, подальше от огня. Не буду тебя целовать, не стану прикасаться, а лишь дождусь, когда ты обнажишь свою нижнюю половину. Ты закроешь глаза и станешь думать об отвлеченных вещах, а я управлюсь за пару минут, может, меньше. Даже могу не снимать бриджи, если хочешь, просто расстегну ширинку.

– Пару минут? – повторила она удрученно. Ее расстройство ужасно позабавило его.

– Теодосия, разве забыла, что однажды говорила сама? – Сняв рагу с огня, поднялся, достал одеяла из повозки и направился к ней. Один лишь его вид обещал волны удовольствия, можно было только догадываться, каким блаженством станет возможность почувствовать его внутри себя.

Эта мысль возбудила ее настолько, что она сжала в руках листья, разбросанные вокруг нее.

– Роман, нужно поторопиться. Если не сделаем что, боюсь, ожидание доведет меня до безумия.

Остановился перед ней.

– Думал, что ты нервничаешь.

– Сейчас испытываю множество чувств: нервозность – одно из них.

– Понятно. – Подавив смех, приступил к приготовлению постели.

Она понимала, что должна бы помочь ему, но не могла даже шевельнуться.

Он готовит постель. На мягких одеялах она отдаст ему свою девственность, станет женщиной в руках Романа.

Раздался ее тихий стон и на лице появилось выражение напряженного ожидания. Боже, неужели ее фантазии настолько реальны, что могут довести до экстаза?

– Эй, подожди меня, – дразнил он. – Мы собирались сделать это вместе, помнишь?

Она встала и медленно развязала ленточки на рубашке.

Роман мгновенно посерьезнел. Рубашка каскадом струилась вдоль ее роскошного тела, соскользнув на землю. Он видел ее обнаженной и раньше, но сегодня – что-то другое.

Сегодня суждено познать каждый дюйм этого бледного и совершенного тела, но, вопреки ее требованию, познавать медленно.

Подняв ее рубашку, он снова надел ей ее через голову.

– Роман, что…

– Правила, – напомнил он. – Ложись.

Она подчинилась, поглядывая на него.

– Накройся одеялами. Снова повиновалась.

– Подними рубашку до талии, закрой глаза и думай о чем угодно, кроме того, что будет происходить.

Она выполняла все так, как он говорил, но остановилась на полпути.

– Роман, прекратим эту игру. Он сощурил глаза.

– Делай то, что говорю, Теодосия.

Он не шутил – поразительно сексуальный звук его голоса убеждал в этом. Пришлось подтянуть рубашку к талии и закрыть глаза.

– Тебе хотелось полной темноты, ты ее получила, – пояснил Роман. – Что бы ни происходило, не открывай глаза. – Он опустился рядом. – Хочешь, чтобы я остался в бриджах или без? Можно делать и так и эдак.

Его вопрос усилил ее томление.

– Без.

Он вытащил ее руки из-под одеяла, лаская большими пальцами тыльные стороны ладоней, располагая их на застежках своих бриджей.

– Обжог руки, готовя рагу, и не могу справиться с пуговицами. Придется помочь.

Девушка удивленно открыла глаза, но в следующую секунду почувствовала, как рука Романа прикрыла их.

– Просил же не открывать глаз, Теодосия. Немного повозившись, она сумела расстегнуть пуговицы – огонь желания просто пожирал ее. Она готова была поклясться, что языки пламени обжигали пальцы, а они вырывались из твердого тела Романа.

– Теодосия, – поторопил Роман.

Расстегнув все пуговицы, стянул бриджи и нижнее белье, услышала, как он пошевелился, поняла, что с этим закончено, – он обнажен.

Потянулась, чтобы коснуться его, Роман перехватил руку.

– Никаких прикосновений, и не вздумай открывать глаза.

Такое расстройство охватило ее, что она застонала.

– Ты обнажен, а я нет.

– Знаю.

– Но…

– Готовлюсь проникнуть в тебя, Теодосия, – прошептал он ей на ухо, – собираюсь выплеснуть свое семя. А ты, мой маленький милый гений, будешь думать о совершенно отвлеченных вещах.

Она попыталась открыть глаза, но он снова положил на них руку.

– Роман…

– Проникнуть в тебя, – пробормотал он еще раз. – Вот так.

Она почувствовала, как его пальцы скользнули в нее и вскрикнула от наслаждения.

– Думай об отвлеченных вещах, Теодосия, – проворковал Роман, водя большим пальцем по самому чувствительному месту ее женской плоти. – Если бы думала, то не чувствовала бы удовольствия. Подумай о… мм, селезенках.

Хотелось побранить его, но наслаждение, которое разливалось по ней, делало разговор невозможным, она беспокойно заерзала под его рукой.

– Конечно, не собираюсь проникнуть в тебя только пальцами, – продолжал Роман, придвигаясь к ней поближе.

Она почувствовала, как его возбуждение обожгло ее бедро.

– О Боже, Роман…

– Думай об обонятельных нервах, Теодосия, – мягко предложил он, прижимаясь к ней в ритме, который доводил ее тело до лихорадочного уровня. – Думай о Шекспире.

Мягко раздвинул ее бедра и устроился между ними – затвердевшие соски прижимались к его груди, тихие постанывания проникали в его мозг, и пламя опаляло все тело. Целуя и покусывая шею девушки, он расположился так, что его горячая плоть слегка касалась ее женской влажности.

– Теперь проникну в тебя, – предупредил он хрипло. – А пока думай о величине звезд.

Она почувствовала, как бархатистый кончик его мужественности слегка прижался к пульсирующему входу в ее тело. Инстинктивно среагировав, обняла Романа руками за ягодицы и попыталась подтолкнуть его вперед.

Он воспротивился ее усилиям.

– Думай о законе индукции.

Он слегка вошел в нее, предоставив достаточно времени, чтобы она почувствовала его полностью, прежде чем отстраниться и затем повторить ту же мучительную процедуру еще раз.

– Теодосия, открой глаза.

Она открыла их и увидела самую сущность страсти: он продвигался вперед медленно… медленно, и это происходило с такой сладостной неторопливостью, что она не испытала страха от своего первого соединения с мужчиной.

Он был плотным, но ее тело растягивалось, чтобы приспособиться к его размеру; был длинным, но она хотела его всего; она попыталась поднять ягодицы, но его вес прижимал ее к земле.

– Думай обо мне, Теодосия, – прошептал Роман, твердо удерживая ее млеющий взгляд. – Думай обо мне.

В следующую секунду вспышка боли пронеслась сквозь нее, когда он вошел полностью, но чудесное ощущение быть заполненной им быстро преодолело боль.

– Теодосия, – простонал Роман, – о Боже, Теодосия. – Он затих, наслаждаясь столь долгим ожиданием удовольствия погрузиться в ее шелковистую влажность.

Но Теодосия не собиралась оставаться безучастной – изогнувшись под ним, нетерпеливо стремилась получить тот восторг, который он так умело дарил ей в прошлом.

Быстрым движением Роман стащил ее рубашку через голову и отбросил в тень; взяв в рот твердый сосок, начал показывать ей истинное значение любви.

– Сегодня ты пройдешь полный круг, Теодосия, и я с тобой. Двигайся со мной, милая.

Хотя она никогда прежде не знала мужчины, ее тело подсказывало, что делать: каждый раз, когда, казалось, он выскользнет из нее, она, прижав ягодицы к земле, поднимала их, чтобы слиться снова.

Забывшая обо всем, кроме него, Теодосия слышала, как он бормотал слова ласки и поощрения, его глубокий низкий голос ласкал, и она отдавалась с полной несдержанностью.

У Романа появился новый прилив желания довести ее до высочайшей точки экстаза: продолжая двигаться глубоко и равномерно, целовал ее, погружаясь языком между мягкими губами, ласкал рукой твердые соски возбужденной груди.

Его внимание к столь многим местам одновременно давало Теодосии глубочайшее наслаждение, которое ей еще предстояло испытать – экстаз нарастал, она почувствовала, как ее плотный проход сжался, словно обнимая его крошечными ритмичными объятиями; его присутствие внутри нее приближало завершенность, чувства обострялись, а тело извивалось; взлетая на гребень блаженства, она выкрикнула его имя.

Чувственные сокращения воспламенили Романа, его твердое гладкое тело напряглось в попытке удержаться, но она пульсировала так плотно, так сладостно, что наступившее блаженство унесло его в тот же огонь, который сжигал и ее.

Пламя экстаза пронзило все тело – дрожа от необыкновенных чувств, которые испытал в объятиях Теодосии, он поцеловал ее более страстно, чем когда-либо прежде… и выплеснул семя.

Теодосия нежилась в изгибе руки Романа, ее тело блестело от любовной игры и лунного сияния. Каскад иссиня-черных волос ниспадал ей на грудь – теплый, густой и мягкий, как атлас. Она медленно открыла глаза.

– Было ли для тебя это так же прекрасно, как и для меня? – прошептала она.

Ее вопрос прозвучал легко, словно перышко на ветру.

– Да.

– Никогда не забуду эту ночь, Роман.

Он провел рукой по изгибу ее спины, к ягодицам, и, наконец, положил ее на гладкое бедро.

– Если забудешь, напомню утром. Удовлетворенная тем, что он собирается любить ее снова, когда проснутся, она призналась:

– Не знала, что такое занятия любовью. Думала об этом, как об обычной научной процедуре.

Он рассыпал нежные поцелуи по ее щеке и векам.

– Потому что верила всему, о чем читала, а следовало бы задуматься, правда ли то, что пишется. – Он притянул ее ближе, в теплое убежище своего тепла и накрыл одеялом, чтобы вечерний ветерок не остудил ее разгоряченное тело.

Теодосия снова утонула в глубинах голубых глаз, а ее мысли понеслись туда, куда им хотелось, – к Роману.

Он не только друг, размышляла она, и не только любовник – что-то гораздо большее. Она просунула пальцы в шелковистую темень его волос, поймав себя на мысли, что раньше даже не сомневалась, будто Бразилия и исследования удовлетворят все ее желания.

Теперь она в этом уже не была так уверена.

Хруст листвы прервал сон Романа – кольт оказался в руке еще до того, как открыл глаза.

– Тихо, – приказал он, когда Теодосия зашевелилась.

– Не стреляй, – послышался мужской голос из рощи. – Не собираюсь причинять вреда. Хотел напроситься на завтрак, если у вас есть чем поделиться.

Твердо держа револьвер, Роман смотрел, как мужчина с копной седых волос усталой походкой вышел из леса, рядом мул, нагруженный мешками, и маленькая седая собачонка.

– Здрасьте, – поздоровался мужчина, останавливаясь рядом с кострищем. – Я Обл Смотт. Увидел вашу повозку сквозь деревья.

Теодосия в испуге села, прижимая одеяло к груди.

– Прошу прощения, мэм, – сказал Обл, приподнимая шляпу. – Увидел вашу повозку через лес, но, конечно, не знал, что вы раздевши. Отвернусь, пока вы накинете одежду.

Чувствуя, что Обл Смотт не кто иной, как очередной бродяга, Роман подал Теодосии ее фланелевую рубашку, затем встал и натянул бриджи.

– Это Упри, – сообщил Обл, почесав длинные уши мула. – Упри значит «упрямый». А это мой пес Чапарито. По-мексикански звучит как «маленький приятель». Я взял старину Чапарито, когда был в Мексике лет десять назад. С тех пор, правда, не был там ни разу. Милостивый Боже, ну и ветра там.

Меня чуть не сдуло с седла, когда выезжал из Мехико. Вы уже оделись?

Роман взглянул на Теодосию и увидел, что она завязывает последнюю ленточку рубашки.

– Одеты.

Обл повернулся и начал разводить огонь.

– Вы, похоже, счастливая парочка. Кто вы? Чтобы не смущать Теодосию, Роман объявил.

– Мистер и миссис Монтана. Меня зовут Роман, а жену Теодосия.

– Помнится, знавал одну Теодосию, – вспоминал Обл. – У нее были самые большие и самые хорошенькие глаза, которые доводилось видеть. А когда она моргала своими длинными ресницами, я просто терял голову. Правда, кто-то украл ее. Может, съел. Я всегда знал, что из нее получилась бы хорошая пища, но у меня не хватало духа съесть ее. Лучшая корова на свете, старина Теодосия.