Текст книги "Сердечные струны"
Автор книги: Ребекка Пейсли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Иоанн Креститель поклевывал листья, которые касались его клетки.
– Ты не дорос, поэтому убирайся, – сказал он, затем громко вскрикнул. – Что подтолкнуло тебя на такое эксцентричное предприятие?
С изумительной ловкостью Роман уселся рядом с Теодосией и пощекотал ее подошву пальцами ног.
– Я часто делал это, когда был мальчишкой. Дерево – лучшее место, чтобы спрятаться от людей, которые хотят тебя найти.
– Понятно. – Она сорвала лист с тонкой ветки и обкрутила его вокруг пальца. – А бутерброды с изюмом? Мне они показались пищей одиночества. Чем-то, что можно есть только в уединении. Ты часто их ел?
– Ты к чему-то клонишь, верно, Теодосия?
– Ты предпочитаешь, чтобы я была откровенной?
– Хотел бы видеть тебя веселой и беззаботной.
Закусив нижнюю губу, она попыталась сохранить хладнокровие, насколько это было возможно сидя на дереве в нижнем белье – в конце концов, должен же кто-то контролировать глупость?
Но секунду спустя поняла, что не годится на эту роль и рассмеялась, смех усиливался, сменившись, наконец, мягкой улыбкой.
Роман не отрывал от нее глаз – она всегда выглядела красавицей, но смех усиливал ее красоту до такой степени, что превращал почти в нереальную, словно возникшую из сна, из мечты.
Однако девушка не была плодом воображения, и чтобы убедиться в этом, он дотронулся до ее руки и почувствовал, как ее тепло проникло в него.
– Тебе нравится сидеть на дереве, а?
– Как ни странно, да. – Еще шире улыбнувшись, провела пальцем по его нижней губе. – Расскажи, от кого ты прятался, забираясь на деревья, Роман? – попросила она таким же мягким голосом, как шелест листвы.
Он посмотрел на землю, наблюдая, как ветерок раздувает опавшие листья.
– От плохих парней.
– Плохих парней?
– Если хочешь, трех женщин. – Провел пальцами по волосам. – Одна была точно женщиной, а две другие – девчонками, превращавшимися в женщин.
«Три!» – подумала Теодосия.
– Ты расскажешь о них?
Он услышал нежность, сквозящую в ее голосе, и вспомнил, что договорились о дружбе: она – быть его другом, как и он ее. Сжал ее руку и кивнул:
– Да.
Она не ожидала, что он так быстро уступит. Радостный трепет пробежал по ней.
– Правда? Почему?
– Почему? Странный вопрос.
– Может быть, но все же хочу знать, почему.
– Да кто же знает?
– Но, конечно же, должна быть причина.
– Мне так хочется! Бог мой, почему должна быть для всего причина, Теодосия? Неужели ты не можешь принимать вещи такими, какие они есть, не разбирая их по частям?
– Необязательно кричать, Роман.
Он тут же раскаялся – она ничего не могла поделать со своей любознательностью; это было такой же ее неотъемлемой частью, как у него его вспыльчивый нрав.
– Я кричал, чтобы ты увидела мое мягкое небо, – сказал он, надеясь смягчить ее незначительным поддразниванием. – Разве тебе не нравится вид моего неба?
– Ты…
– Хочу, чтобы ты знала, что у меня самое сексуальное небо во всем Техасе, Теодосия. Может, даже во всей стране. Черт, возможно, в целом мире.
– Роман, ты…
– Красивый?
Она несколько мгновений смотрела на него, не мигая, приходя в себя от удивления, вызванного его вопросом.
– Да, очень красивый, но ты еще и…
– Что, по-твоему, во мне красиво? Лицо? – повернул лицо так, чтобы ей был виден его профиль. – Мускулы? – выпятил мускулы руки.
– Все в тебе красиво, Роман, но знай, что ты неисправим. Неуправляем, если хочешь.
– Это комплимент?
Она не устояла против желания – положила руку ему на грудь. Его сердце билось ровно под ее ладонью, и ей нравилось это ощущение.
Если бы он вел себя как-то по-другому, размышляла она, это уже был бы не Роман – ее увлечение.
– Да, Роман, в отношении тебя «неисправимый» – это комплимент.
Многозначительно улыбнувшись, он взял листок из ее пальцев, скрутил его и поднес ко рту, а потом сильно дунул в него – раздался такой громкий свист, что перепуганная Теодосия едва не свалилась.
Роман удержал ее.
– Хочешь попробовать? – Скрутив еще один лист, подал ей. Едва ли это было одним из ее намерений, но, тем не менее, она попыталась. Роман рассмеялся, когда звук, произведенный ею, больше напомнил хрюканье, нежели резкий чистый свист.
– Нет твоей практики, Роман, – сказала она. – Может, если бы я провела юношеские годы, прячась в деревьях, то стала бы таким же специалистом по свисту, как и ты.
Он вытащил нож из чехла, привязанного к ноге, и принялся вырезать им что-то на суку.
Кусочки коры летели к ней на колени, Теодосия ждала, когда же Роман начнет свой рассказ. Предложив ему поразмыслить над своими воспоминаниями, она запаслась терпением, на какое была способна.
Ее молчание было для него красноречивее слов – как ни странно, ему слышалось в нем ее понимание и искренний интерес к нему.
А он как будто слушал песню, которую никогда раньше не слышал, – чудесную песню. И мелодия, и стихи вроде бы написаны специально для него. И тогда понял, что если поделится своим прошлым с прекрасным сочинителем этой песни, это принесет ему покой, к которому стремится уже много лет.
– Ее звали Флора, – пробормотал он. – Она оставалась моей мачехой целых тринадцать долгих лет. Две другие – Корделия и Вероника – ее дочки, мои сводные сестры. Корделии было восемь, когда они приехали жить на ферму, а Веронике – девять. Мне – пять.
Он некоторое время молча царапал ножом по суку, прежде чем продолжить.
– Моя мать умерла вскоре после моего рождения. Не знаю, как отец познакомился с Флорой, но помню, что он умер примерно через год после женитьбы. В отличие от тебя у меня не было никаких кровных родственников, к которым можно было бы уйти, поэтому я остался с Флорой и ее дочерьми.
Уже само звучание голоса Романа убедило Теодосию, что его воспоминания будут для нее такими же печальными, как и для него. Она сглотнула, стараясь приготовиться.
– Многое не помню из тех ранних лет, но единственное, что сохранилось хорошо, – это Флора и ее дочки, все время плачущие. Боже, они никогда не переставали плакать. – Роман помолчал и провел пальцами по значкам, которые вырезал на суку. – Когда что-то не получалось так, как им хотелось, они плакали: Флора – беззвучно, Корделия и Вероника выли так громко, будто испытывали мучительную боль. Наверное, я плакал, когда был маленький, но после того, как узнал Флору и ее дочек, не плакал больше никогда.
Он продолжал резать кору кончиком ножа.
– Отца звали Бо. Бо Монтана. Иногда, если сильно напрягу мозги, мне кажется, вспоминаю, как он выглядел: высокий, с черными волосами. Не могу вспомнить цвет глаз, кажется, такие же голубые, как и у меня.
До того, как отец женился на Флоре, к нам ходила женщина, которая готовила, стирала, штопала и делала для нас все остальное. Она готовила вкусную еду и пекла пироги. Когда приехала Флора, женщина больше не появлялась. Полагаю, она стала делать все сама, но год спустя, когда отца не стало, все изменилось: Корделия заняла мою спальню, до этого они с Вероникой спали в одной комнате. У меня на стене спальни была коллекция змеиных шкур, коврик из беличьих и енотовых хвостов на полу и ряды необычных камешков на подоконнике. Корделия., выбросила все из комнаты. Флора не позволила мне разместить их где-либо в другом месте, поэтому я, в конце концов, отнес их в амбар. Так или иначе, стал спать в передней, и это продолжалось в течение тринадцати лет. Правда, иногда летом устраивался на сеновале.
Хотя глаза жгло, Теодосия справилась со слезами.
– А кто выполнял всю работу по хозяйству, когда отца не стало, Роман? – мягко спросила она.
– Я делал то, что мне по силам. Мачеха наняла какого-то мужчину, который делал более тяжелую работу, но как только мне исполнилось девять… или, может быть, десять, не помню, во всяком случае, примерно в это время, взвалила на меня большую часть работ, чтобы меньше платить тому человеку. У нас были лошадь, несколько коров, свиньи и куры, пара индюшек, огород и небольшое поле кукурузы и сорго. Я вставал чуть свет и старался успеть сделать как можно больше, а потом шел в школу с Корделией и Вероникой; после уроков приходил домой и работал до темноты.
Теодосия видела по лицу Романа, что его настроение неуклонно омрачалось.
– Как долго ты посещал школу?
– Недолго – четыре года. Кажется, мне было около пятнадцати, когда Флора решила, что я уже вполне взрослый, чтобы самому выполнять всю работу на ферме – уже не оставалось времени на школу. Правда, у Корделии и Вероники было много книг, и я время от времени одалживал кое-какие без их ведома. Читал их, когда мог, но, видит Бог, у меня всегда было слишком много работы: Флора и ее дочки хотели так многого, так требовали….
Он осекся, когда старая горечь прорвалась наружу, и потребовалось несколько секунд, чтобы овладеть чувствами.
– Эти трое оказались самыми жадными в мире людьми, им нужна была новая мебель, большое крыльцо, лучшая коляска, более широкие окна. Некоторые вещи из того, что им хотелось, я делал сам, но остальные приходилось покупать. Чтобы добыть деньги, стал работать для соседей. К тому времени, когда мне исполнилось шестнадцать, почти не осталось того, чего бы не умел делать. В семнадцать лет перестроил дом и добавил три новые комнаты: одну Флора использовала как чайную гостиную, другую – как кабинет для девочек, В третью – как личную гостиную.
Теодосия почувствовала настоящую ярость к ним трем женщинам, которых никогда не встречала. Три комнаты! – негодовала она. И Роману не досталась ни одна из них!
– Но Флоре и ее дочкам все было мало, – продолжал Роман, все еще вырезая что-то ножом. – Сколько бы я ни работал, чтобы доставить им удовольствие, они никогда не говорили «спасибо», наоборот, все время жаловались: про сделанный мною стол говорили, что он не очень большой, недостаточно гладкий или низкий; коляска, которую мне пришлось достать им, показалась не совсем фасонной, поэтому заявили, что хотят экипаж с бархатными сиденьями. У меня не было денег на такой, так они не давали мне покоя: бьюсь об заклад – плакали целых шесть месяцев.
Некоторое время он наблюдал, как ярко-красный кардинал прыгает по верхним веткам.
– Но хуже всего было то, что они не верили в меня, не видели во мне ничего хорошего. Старался изо всех сил, Теодосия, но вечно оставались недовольными, даже если я хорошо выполнял большую работу.
Теодосия сжала пальцы вокруг его плеча.
– Флора делала когда-нибудь тебе больно физически?
– Нет, но знаешь что? Она игнорировала меня настолько, что небольшая взбучка время от времени была бы мне милее. Звучит странно, а?
– Нет, Роман, – прошептала Теодосия через комок в горле. – Шлепок, хотя это и негативный поступок, был бы проявлением внимания, а именно этого ты и искал.
Он смотрел, как кардинал взлетел с ветки, и наблюдал до тех пор, пока птица не скрылась из виду.
– Да, Флора никогда не шлепала меня, за исключением тех случаев, когда требовала что-то сделать, при этом вела себя так, будто я не существовал.
Теодосия припомнила его реакцию на заштопанный ею рукав рубашки и поняла, что Флора Монтана никогда не делала ничего подобного для своего пасынка. В чем бы Роман ни нуждался, он обслуживал себя сам.
– Однажды я подумал, что, возможно, они так ведут себя потому, что недостаточно меня знают, – тихо добавил Роман и вздохнул. – Поэтому решил рассказать о своих планах, о том, что мне хотелось когда-нибудь сделать. Еще до появления Секрета я уже мечтал выращивать лошадей. Рассказал Флоре о своей мечте, и услышал, что мой план – это воздушный замок. Она считала, что я никогда не поднимусь выше грязного фермера. После этого никогда и ничего никому из них не рассказывал.
Теодосия закрыла глаза: сколько ответов сразу, что она не знала, над которым задуматься.
Наконец один четко сформулировался в ее мозгу: Роман не знал бескорыстной любви; росший среди корыстных женщин, не понимал, что получать и отдавать – неотъемлемая часть любви.
Отсюда, вспомнила она, его отношение к браку: оно сложилось не только из-за отрицательных эмоций, связанных с женщинами, но и потому, что тринадцать лет работы на неблагодарную мачеху и ее дочек приучили к мысли: с него хватит, чтобы заботиться о еще какой-нибудь женщине.
Отсюда же его нежелание обсуждать свои планы. Да, он, в конце концов, рассказал ей о них, но Теодосия подозревала, что Роман не открывался никому до нее, и был прав, храня в тайне такие грандиозные замыслы – его скрытность включала Польше, чем только это. Разговор о своих стремлениях сделал бы его уязвимым для тех же насмешек и неверия, которые продемонстрировала его мачеха.
Вздохнув, она снова открыла глаза и увидела, что Роман наблюдает за ней.
– Почему ты не оставил Флору и ее дочерей, Роман? Я понимаю, что ты был еще очень молод, но с таким мастерством, как у тебя, ты мог бы пробить себе дорогу в мире.
Искренняя печаль, которую он услышал в ее голосе, тронула его так глубоко, что он не мог ответить сразу.
– Думал, что ферма однажды перейдет ко мне – Флора всегда говорила, что стану хозяином, когда мне исполнится восемнадцать. Боже, я любил ту ферму, Теодосия, – признался он, сжимая руку в кулак. – Она была моим домом, и отец с матерью там похоронены. Не представлял, как могу оставить ее, особенно, когда поверил, что она станет моей. Хотелось доказать Флоре, что сделаю с фермой, помнил ее слова о грязном фермере, поэтому твердо решил превратиться в ранчеро прямо у нее на глазах.
Теодосия увидела, как побелели его пальцы, сжимающие рукоятку ножа.
– Ты не получил ферму, да, Роман? – спросила она.
Он на мгновение отвернулся, ибо боль была настолько невыносимой, что ему не хотелось, чтобы она увидела ее.
– Нет, не получил. Она обманула меня, солгала про завещание, поэтому, когда отец умер, ферма и все остальное перешли к Флоре. Она врала, заставляя меня работать на нее. Миллион раз я спрашивал себя, почему не попросил посмотреть отцовское завещание, но так и не нашел ответа. Не знаю, почему верил ей – просто не знаю. Но скажу одно: из-за этого продолжаю чувствовать себя полнейшим болваном, каждый раз, когда вспоминаю об этом, обзываю себя круглым дураком.
Теодосия поняла, что у Романа были веские причины не доверять женщинам. Флора Монтана достойна лишь презрения, а предательство, которое он испытал ребенком, просто немыслимо.
– Роман, – начала она, призывая на помощь все свои знания, полученные за годы напряженной учебы, – человеческий мозг непостижим во многих отношениях. Иногда, переполненный сильной печалью, вырабатывает определенный механизм, защищая и сохраняя здравомыслие.
Он повернулся и посмотрел на нее – в его глазах мелькнула надежда – она поможет ему почувствовать себя лучше.
Перед Теодосией возникли два Романа – недоверчивый мужчина и обиженный маленький мальчик.
Сделав судорожный вздох, она подбирала слова с величайшей осторожностью и заботливостью.
– Ты поверил в обещания Флоры, потому что не мог представить себя без земли, которая так много для тебя значила, отгородился от страшной перспективы, чтобы не мучить себя, ведь ты любил землю больше, чем ненавидел Флору, и эта любовь давала тебе силы выносить ее холодное отношение к тебе. Такие чувства не говорят, что ты глупый, Роман, а показывают доброе сердце, полное прекрасных мечтаний.
Слушая, как она говорит, он ощутил покой и уверенность: не раз подтрунивая над ее гениальностью, теперь был признателен и благодарен, ибо всего за несколько секунд ее мудрость похоронила его многолетнее самоосуждение.
– Роман, – мягко продолжила она. – Как ты узнал, что ферма не будет твоей?
Он встретился с ее ласковым взглядом.
– Флора познакомилась с мужчиной по имени Рексфорд Дрисколл в ближайшем городке Хоук Пойнт. Только раз взглянула на него и практически бросилась ему в ноги. Дрисколл только недавно проиграл свою землю в карты и отправлялся на Восток. Кажется, он говорил, что приехал из Вирджинии.
Увидев наш дом и ферму, предложил Флоре руку и сердце, она согласилась. Я не ходил на свадьбу, и вот после церемонии она бросилась искать меня. На кукурузном поле еще в свадебном платье объявила, что продает ферму. Корзина с кукурузой выпала из моих рук, она, казалось, не заметила и продолжала о том, что отец не оставил завещания, и ферма поэтому принадлежит ей.
Он со злостью воткнул лезвие ножа в ветку дерева.
– Я не спал всю ночь, все бродил по земле, которая, как считал, принадлежала мне. Но сколько бы ни думал… как бы быстро и далеко ни ходил, не мог придумать, как убедить Флору сохранить землю – у меня не было денег, и понимал, что она не отдаст ферму просто по доброте душевной. На следующий день после обеда ферму купил торговец из Хоук Пойнта, планировавший выращивать павлинов, которых охотно покупают богачи, чтобы украсить свои парки чем-то красивым и экзотичным. На моей земле – павлины.
Покачав головой, он потер затылок и мускулы плеча.
– Не знаю, сколько получила Флора за ферму, но, наверное, немного. Она была небольшая, но земля на ней плодородная. Дрисколл забрал Флору, Корделию, Веронику и деньги с собой на Восток – сомневаюсь, что их надолго хватило с такими женщинами.
– Флора ничего тебе так и не оставила? – спросила пораженная Теодосия. – Совсем ничего?
– Кобылу-мустанга, – ответил Роман и улыбнулся. – И только потому, что считала ее никудышной. Ее звали Ангель. Она и стала матерью Секрета, а его отцом – английский чистокровный Дрисколла. Как я уже рассказал, все произошло ночью, когда все спали. Так что, насколько я понимаю, Дрисколл и Флора не разорили меня до конца – помогли точно узнать, какую породу лошадей следует выращивать на ранчо, и с тех пор я иду к этой цели.
Глубина его силы и решительность так поразили Теодосию, что слезы снова навернулись на глаза.
– Ты понимаешь, как замечательно, что ты стал таким, какой ты есть, Роман? Многие люди, чье детство прошло подобно твоему, живут всю жизнь, увязнув в жалости к себе, постоянно сомневаясь, боясь мечтать, не говоря уже о попытках достичь эту мечту. Ты не только знаешь, чего хочешь, но уже многого добился.
Ее похвала еще больше успокоила Романа, наступило облегчение от того, что он поделился своим прошлым с тем, кому был небезразличен настолько, чтобы по-настоящему быть выслушанным.
Он закончил резать сук дерева и сунул нож обратно в чехол.
– Воспоминания, о которых я тебе только что рассказал, грустные, Теодосия, но были и хорошие: мальчишкой я был предоставлен сам себе, придумывая множество забав; когда удавалось улизнуть, часами играл в стороне от дома.
Она представила его маленьким мальчиком, бегающим по всей ферме и изучающим все, что встречалось на его пути. Этот образ тронул ее сердце.
– Во что ты играл?
Он не ответил. Рассказать Теодосии о своих детских забавах – половина дела, он покажет ей и убедит принять участие в них – и это окажется делом несложным.
Улыбнувшись, постучал по клетке Иоанна Крестителя.
Попугай среагировал выплескиванием воды.
– Я собираюсь закупить испанских кобыл в Мехико, – заявил он.
– Да? – уточнил Роман. – Какое совпадение. Я тоже.
Птица заморгала.
– Я много читаю и в особенности люблю философию.
– А я люблю читать про секс, – заявил Роман.
– Не подстрекай его, Роман, – пожурила Теодосия. Она протянула руку к клетке и попыталась встать.
– Посиди здесь минутку, – остановил ее Роман, поднимаясь. Он примостился рядом с ней, присел на корточки и крепко ухватился за ствол. – Теперь вставай.
Держа клетку одной рукой, она уселась на спину Романа, обхватила его ногами за пояс, а второй рукой за шею. Когда он спускался, ей открылось то, что он вырезал на суку дерева.
Ее сердце екнуло.
Она видела свое имя, витиевато начертанное на университетских дипломах, выгравированное на золотых украшениях и на множестве других изящных вещах, и никогда – на ветви могучего дуба.
ГЛАВА 14
На следующее утро, выйдя из гостиницы Энчантид Хилл, Роман встретил хозяина, чистящего медные урны, установленные у двери.
– Доброе утро, мистер Монтана, – приветствовал он. Роман кивнул.
– Нельзя ли поменять дверную ручку комнаты номер два? Трудно открывается.
– Боже милосердный, собирался же сделать это еще на прошлой неделе: человек, который останавливался в этой комнате, не смог выйти, оказавшись запертым изнутри, пока кто-то не услышал его крики.
– Так поменяете?
– Непременно, мистер Монтана. Непременно.
Удовлетворенный, он вышел на улицу, удивляясь суете, представшей его глазам: многие мужчины чистили фасады и стены домов, женщины подметали тротуары, мыли окна, высаживали ярко-красные герани в кадки, расставленные по двум сторонам улицы; подростки выбивали пыль из ковров; даже дети работали – улыбаясь и смеясь, бегали по улице, развешивая красные, белые и голубые ленты на каждом столбе.
Роман решил, что через город проезжает какое-то высокопоставленное лицо, или, возможно, мэр отмечает день рождения. Пожав плечами, направился в телеграфную контору и отправил очередное послание Теодосии сестре и зятю. Она телеграфировала Лилиан и Аптону при любой возможности, если не могла отправить письма. Во всех посланиях сообщалось о продолжении изучения гибких речевых отклонений. Роман понятия не имел, что это такое, но решил – этот предмет слишком скучный, чтобы утруждать себя выяснением подробностей.
Следующим пунктом его визита стал магазин: пятнадцать минут спустя в его руках поблескивала сталью новая винтовка взамен той, что отдал Маманте, и под мышкой была зажата весьма необычная вещица, завернутая в желтую бумагу и перевязанная ярко-красной атласной ленточкой. С этими покупками он вышел на улицу, где мальчишка, разносчик почты, вручил ежедневную газету.
Один взгляд на заголовок не только объяснил причины утренних стараний горожан, но и взволновал его дурными предчувствиями.
Сегодня прибывают английские аристократы!
– Ну, не здорово ли, мистер? – прокомментировал пожилой мужчина, покачиваясь в кресле-качалке рядом с дверью в лавку. – Не припомню, чтобы что-то подобное когда-нибудь случалось в маленьком старом Энчантид Хилл. Вы уже прочитали историю?
– Нет, – процедил сквозь зубы Роман. Мужчина потер свою заросшую щеку и скрестил костлявые ноги.
– Насколько я понял, семеро англичан сошлись вместе и решили отказаться от путешествия по Европе, а отправиться по нашему юго-западу. Наверное, в Техасе кто-то рассказал им об Энчантид Хилл. Очевидно, они приезжают сюда, чтобы загадать пару-тройку желаний на горе, как это делают все, кто проезжает мимо, – так или иначе, но целый комитет уже заботится об их размещении в гостинице, поезде, организации развлечений и тому подобных вещах. Английские аристократы все богачи, знаете ли.
Богатство, конечно, не единственное, чем обладали английские денди, кипятился Роман. Они, без сомнения, были образованны, даже высокообразованны, как и Теодосия. А из семи наверняка найдется, по крайней мере, хоть один высокий темноволосый и голубоглазый. При таком богатстве их не привлечет золото Теодосии, но наверняка, черт возьми, никто не откажется провести несколько долгих и страстных ночей в ее объятиях.
Проклятие, надо убедить ее покинуть Энчантид Хилл прежде, чем она успеет прочитать газету!
Роман опрометью бросился к гостинице, промчался через коридор и взлетел по лестнице, ведущей в номера. Вот она, дверь их комнаты, но она не открывалась – замок снова подвел.
Применив недюжинную силу, взломал, наконец, дверь, и увидел Теодосию, стоящую у стола перед блюдом с яблоками, апельсинами и несколькими спелыми лимонами.
– Роман, – прошептала она. – Ты уже видел это? – в ее руках была злополучная газета с крупным заголовком, напечатанным сверху.
– Служащий гостиницы просунул под дверь вскоре после того, как ты ушел. Я… ты… понимаешь, что это значит?
Он даже очень хорошо понимал, что это значит. У нее появились те же мысли об аристократах, что и у него. Теперь уже не удержать ее от знакомства с англичанами.
Чувства, которые и сам еще не понимал, подтолкнули его на одну попытку.
Бросив новую винтовку и желтую коробку на кровать, выпрямился во весь рост.
– Мы немедленно покидаем Энчантид Хилл, и я не хочу слышать ни слова возражений.
Открыв стенной шкаф, вытащил ее чемоданы.
– Упаковывай вещи.
– Роман…
– Ради Бога, в городе распространяется заразная болезнь, – лгал с отчаянием. – Если задержимся хоть на минуту, то можем подхватить ее. Упаковывай сумки.
Она уставилась на него.
– Какая болезнь?
– Корь, – выпалил он.
– У меня был ужасный случай кори, когда мне было семь лет, следовательно, теперь мне нечего бояться этой болезни.
Он сунул руки в карманы, призывая на помощь новую ложь.
– Да? А у меня никогда не было кори. Но даже если бы и была, это редкая корь, Теодосия. Ее только что открыли. Может, именно эти хилые англичане привезли из Европы, так что мы уезжаем.
Надежда затеплилась внутри него, когда она засуетилась у шкафа.
– Помогу упаковать платья. – Он схватил ее платья из шкафа, свернул их и сунул в один из сундуков.
– Роман, подожди, – Теодосия остановила его руку, когда он снова потянулся к ее одежде. – Пожалуйста, давай поговорим об этом.
Он не представлял, как совладать со своими бурлящими чувствами: Теодосии не хочется покидать Энчантид Хилл, но если оставить ее здесь, значит, вечером отправить ее в постель идеального мужчины для зачатия ребенка.
Ярость клокотала в нем, словно пробудился затихший на время вулкан.
Молчание оглушило Теодосию сильнее, чем злость или боль. Опустив голову, она уставилась на его сапоги.
Разве можно допустить, чтобы она спала с одним из этих англичан, и с какой стати поддерживать такое сумасбродство? Интимность, возникшая между ними, явилась лишь ее удовольствием, но не его, хотя ему понятны причины ее отказа заниматься любовью и мотивы, по которым она отвергала его.
Но что делать с ревностью: он хотел ее так же сильно, как и она желала его.
Теперь, когда он проявил такое самообладание и понимание, она намерена добровольно отдаться другому мужчине – никогда не случалось ей чувствовать себя такой эгоисткой, как сейчас. Охваченная чувством вины, она подняла голову.
– Прости, Роман, – прошептала она.
Он пристально посмотрел ей в глаза, отчаянно пытаясь найти в них подтверждение собственной убежденности – она испытывает то же внутреннее смятение, что и он. Ему также стало ясно, что, если даже ее эмоции и совпадают с его чувствами, она все равно не позволит им повлиять на свои намерения.
Роман отступил от нее.
– Простить, Теодосия? – вспылил он.
– За что?
Девушка слегка нахмурилась.
– За то, что… причиняю тебе боль.
– Причиняешь мне боль? – Ему тотчас же пришлось изобразить полнейшее равнодушие. – Ты считаешь, что причинишь мне боль, отправляясь в постель с одним из этих английских парней? – спросил он настороженно. – С какой стати это должно меня волновать?
– Я…
– Позволь кое-что объяснить, – горячо продолжал Роман. – Мне нравилось ощущение твоего тела, но еще больше – добиться, чтобы ты позволила касаться тебя, так как отказы и протесты служили вызовом, который возбуждает. Единственное, что меня интересовало, – затащить невинного маленького гения в постель без одежды, я добился этого; что же до занятий любовью, – какая разница, чьи бедра, между которыми ты улегся, – конец всегда один и тот же.
Изобразив самодовольную улыбку, направился к двери.
– Ты для меня только работа. Понятно? Останемся в Энчантид Хилл столько, сколько захочешь, и можешь делать все, что заблагорассудится.
Роман с силой толкнул дверь и вышел из комнаты.
Теодосия не двигалась.
Ты для меня не более чем работа…
Каким-то чувством понимая, что брошенные им слова – попытка притупить боль, а с другой стороны – правда, состоящая в том, что, хотя они стали близкими друзьями, проводившими вместе прекрасные мгновения, она для него оставалась работой, средством накопить недостающие деньги, необходимые для открытия ранчо; кроме того, огромная разница в их мечтах никогда не позволит перерасти возникшей близости в нечто большее.
Печаль сжала сердце, ей показалось, что чувствует, как оно кровоточит.
Сама того не сознавая, Теодосия бросилась к двери с намерением догнать Романа и заставить его поверить, что он тот мужчина, которому она хочет отдать свою невинность, а не какому-то проезжему англичанину.
Остановил запах свежих лимонов, они красовались на столе, напомнив забытый аромат лимонной вербены.
Лилиан.
Сжав пальцы в кулаки, проглотив крик отчаяния, попыталась мыслить разумно.
– Теодосия, – страстно прошептала она, – если тебе не удастся сохранить твердое присутствие духа, твое сердце непременно станет руководить твоими поступками; ради Лилиан ты не должна позволить этому случиться. Не имеешь права.
Ее мозг. Ее сердце. Настоящая битва началась между разумом и чувствами.
Она знала, что победит.
Властная тяга разума была много сильнее простеньких, незначительных подрагиваний сердечных струн.
* * *
Роман прислонился к столбу забора, наблюдая, как Теодосия кружится по городской площади среди звуков веселого смеха и оживленной музыки.
Она затмевала всех присутствующих женщин: лунные лучи и свет ламп поблескивали в ее золотых волосах, мерцая на мятно-зеленом атласном платье и светясь в глубинах ее темных изумрудов. Но не свет и не драгоценности делали ее ослепительной, а искрящаяся красота, пленившая высокого мужчину, держащего ее в своих руках.
Его звали Ллевеллин – Хэммонд Чарльз Александр Ллевеллин, второй сын богатого и влиятельного английского герцога. Парня с вьющимися черными волосами, ясными голубыми глазами и бриллиантом размером с лошадиный глаз на правой руке Роман признал противным, как и его имя.
Теодосии, конечно же, потребовалось много времени, чтобы остановить свой выбор. Группа англичан, разумеется, облегчила ее дело. Одного взгляда на нее оказалось достаточно, чтобы все семеро направились прямо к ней, и каждый попросил составить компанию на вечеринке.
Она уделила внимание каждому, но больше всего времени проводила с Хэммондом Ллевеллином. «Да, Хэммонд – ее выбор, – подумал Роман, – тот, кто познает Теодосию с самой интимной стороны, с которой только и может мужчина узнать женщину».
Ему хотелось, чтобы она оказалась в какой-нибудь рискованной ситуации, а он мог бы вытащить свой пистолет, выстрелить и случайно задеть Хаммонда Ллевеллина.
Он выпрямился, увидев, что пара покинула танцевальную площадку и пробирается сквозь толпу, направляясь прямо к нему.
Англичанин шел быстрым шагом, словно босым ступал по острым камням. Черный костюм на его долговязом теле казался Роману сгоревшим фитилем свечи.
– Роман, – заговорила Теодосия, подойдя к нему. – Тебе следует знать: мы с Хэммондом собираемся прогуляться.
Ей было неприятно информировать его о своих планах с Хэммондом, словно выставлять напоказ отношения с дворянином, но Роман сам виноват: настоял на том, что и сегодня продолжит исполнение обязанностей ее телохранителя, а значит, должен знать, куда она идет и что собирается делать.
