Текст книги "Сердечные струны"
Автор книги: Ребекка Пейсли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)
– Я еще не закончил, Теодосия.
– Роман, пора возвращаться в гостиницу, хотя можешь и остаться здесь, наслаждаясь трапезой в свое удовольствие, а лучше пойти со мной и выполнять работу моего защитника. Выбирай.
«Да уж, лучше некуда», – подумал Роман. Ворча на каждом шагу, повел ее обратно в город.
– Все, что от тебя требуется, так это посмотреть в глаза этому парню, чтобы понять, насколько он неподходящий мужчина для зачатия ребенка, Теодосия, – прошептал ей на ухо Роман. Присев прямо позади нее, он хорошо видел каждого кандидата, с которым она беседовала, и находил возражения для любого из них.
Теодосия прикрыла листом бумаги лицо, чтобы кандидат, сидящий напротив, не мог догадаться, о чем они шепчутся.
– Тебе не понравился слабовыраженный подбородок первого мужчины, Роман, – прошептала она в ответ на его замечание. – Ты сказал, что бледное лицо второго указывает на плохую кровь, что, безусловно, перейдет к ребенку. Хромота третьего, по-твоему, может отразиться на его сексуальных способностях. А теперь, Бога ради, скажи, что же не так с глазами этого мужчины?
– У него бегающий взгляд. Посмотри получше – сама увидишь. Пока еще не очень заметно, но я уже видел такое раньше, Теодосия, и могу утверждать, что через несколько лет бедняга окосеет.
Теодосия, опустив лист, улыбнулась кандидату, продолжая рассматривать его глаза, но не увидела ничего, что наводило бы на мысль о каком-то расстройстве.
Однако подозрения Романа все же не давали покоя.
– Прошу прощения, сэр, – сказала она мужчине, – но вы не соответствуете требованиям. Благодарю за проявленный интерес. Доброго вечера.
Нахмурившись, мужчина продолжал сидеть.
– Что у меня не так? Высокий, глаза голубые, а волосы черные.
Роман не выдержал.
– Два моих кольта подтвердят, что с тобой все будет не так, если не уберешься отсюда в три секунды! – в подтверждение вынул оба пистолета. – Одна, две…
Мужчина выскочил из комнаты. Сунув их обратно в кобуру, телохранитель сел, но его раздражение не ослабело, когда пятый кандидат вошел в комнату.
– Скажи ему, пусть уходит, пока еще не успел сесть, Теодосия, – прошептал он.
– Что? Но…
– Видел его раньше, – спокойно солгал Роман. – Выйдя из салуна, мочился прямо на улице. Ты же не хочешь с таким дурно воспитанным человеком зачать ребенка, верно?
Теодосия в отвращении нахмурилась.
– Сэр, – встретила она мужчину, подошедшего к стулу, – вы недостаточно высоки.
– Что? – переспросил он.
– Не дорос, – повторил Роман, – поэтому уходи. В замешательстве покачав головой, соискатель ушел.
– Роман, я не говорила, что он не дорос, – уточнила Теодосия. – Сказала, что он…
– Не важно. – Роман смотрел, как следующий кандидат входит в комнату. Высокий, с черными волосами и голубыми глазами – соответствие всем описанным данным полное. Исчерпав запас упреков в адрес кандидатов, он решил представить этого полным идиотом.
– Добрый вечер, мисс Уорт, – сказал мужчина и сел, приглаживая пальцами пышные усы.
– Я Мелвин Пристли: двадцать шесть лет, школьный учитель в Ред Вулф. Парень не казался идиотом, прикидывал Роман.
– Теодосия, – прошептал он. – Этот человек…
– Роман, пожалуйста. – Она оглядела кандидата, удовлетворившись внешним видом.
– Как давно вы учительствуете, мистер Пристли? – Четыре года, и зовите меня Мелвином.
Роман угрожающе сдвинул брови.
– Она будет называть вас мистер Пристли, и вам лучше обращаться к ней мисс…
– Роман! – Теодосия повернулась к нему на стуле. – Пожалуйста!
– Лишь пытаюсь учить его учтивости, – объяснил Роман. – Знает тебя меньше пяти минут, а уже хочет обращаться по имени. Бога ради, Теодосия, послушай. Если эти парни не будут тебя уважать, они…
– Это ты меня не уважаешь, – перебила она, отворачиваясь. – Мелвин, пожалуйста, расскажите мне о ваших интересах.
Мелвин скрестил ноги.
– Посмотри на это, Теодосия, – прошептал Роман. – Он сидит, как женщина. Очевидно… ну, ты знаешь. Бьюсь об заклад, что носит розовые подштанники.
Теодосия потянулась, стараясь незаметнее ущипнуть Романа за руку, но в ту же секунду, когда пальцы коснулись его, поняла, что это вовсе не рука.
Вспыхнув, резко отстранилась.
Роман снова наклонился к ней.
– Если хочешь меня, скажи прямо: буду стараться, но вначале избавься от Мелвина.
Теодосия почувствовала, что в комнате невыносимо жарко.
– Ваши интересы, Мелвин?
Мужчина напротив в задумчивости потер подбородок.
– Много читаю, особенно люблю философию.
– Философию? – девушка наклонилась вперед. – Какого-нибудь конкретного философа?
От Романа не укрылось, как взгляд Мелвина опустился на уровень груди Теодосии, и ему стало ясно, что ублюдку открылся полный обзор дразнящей ложбинки. Положив ей руку на плечо, постарался вернуть в прежнее положение.
– Ты ссутулилась. Разве никто не говорил, что так можно скривить позвоночник?
– Нравится Аристотель, – объявил Мелвин, озадаченный тем, что компаньон Теодосии продолжает что-то шептать. – Простите, сэр, но вы, случайно, не обо мне?
Роман вскинул одну черную бровь.
– Вообще-то, да. Назовите среднее имя Аристотеля.
– Среднее имя? – переспросил учитель, снова пробежав пальцами по усам.
– Роман, – пробормотала Теодосия, – Аристотель родился в 384 году до нашей эры, а в то время людям не давали средних…
– Я тебя ни о чем не спрашиваю, Теодосия, – прервал он. – Жду ответа Мелвина.
– У Аристотеля не было среднего имени, сэр, – констатировал Мелвин.
– Да? – Роман встал, скрестив руки на груди. – Это показывает, как глубоко вы знаете. Уходите.
Теодосия опустила голову. Опершись руками о колени, она изо всех сил старалась сохранять самообладание.
– Роман, – спросила она, поднимая голову, – какое было у Аристотеля среднее имя? От Романа не ускользнул самодовольный взгляд, промелькнувший на лице Мелвина. Отчаянно пытаясь придумать какое-нибудь подходящее среднее имя для Аристотеля, он оглядел комнату и заметил картину и подпись художника в правом углу.
– Эгберт, – твердо заявил он, разобрав имя. – Его среднее имя Эгберт, а сокращенно – Эгги. Не многие знают его, так как это один из тех редких фактов, которые затерялись на страницах истории, и поскольку вы не ответили, уходите.
Теодосия на секунду закрыла глаза, затем посмотрела в упор на него.
– Роман, Эгберт – англосаксонское имя. Аристотель же – грек.
– Его отец был родом из Англосаксонии, – последовал быстрый ответ Романа.
– Сэр, – начал Мелвин. – Слово «англосаксонский» относится не к месту проживания, а к германскому народу, завоевавшему Англию в четырнадцатом веке нашей эры и образовавшему правящий класс, который оставался вплоть до норманнского завоевания. Англосаксом называется лицо, чьи предки были англосаксами, или белая нация, говорящая по-английски.
Уловив мрачное настроение Романа, Теодосия поднялась и встала впереди него.
– Мелвин, давайте встретимся завтра. Хотелось бы продолжить беседу. Вместе позавтракаем?
– Это доставит мне большое удовольствие, Теодосия. – Мелвин встал. – Приду завтра в семь тридцать. Надеюсь, не слишком рано, поскольку в девять должен быть в школе.
Теодосия наклонила голову.
– Семь тридцать. Прекрасно.
– Приятного вечера вам обоим. – Мелвин вышел из комнаты.
В ту же секунду, как дверь захлопнулась, Теодосия обратилась к Роману.
– Эгберт, Роман? Эгберт?
Не говоря ни слова, он прошел через комнату и исчез за перегородкой.
Теодосия последовала было за ним, но внезапно остановилась, увидев его галстук и рубашку, перелетевшую через ширму.
– Роман, ты собираешься купаться?
– Да. Хочешь присоединиться?
Она, как могла, пыталась не обращать внимания на приливы потока тепла, вызванного его приглашением.
– Уже купалась в той воде, которая налита в ванне. Если тебе так захотелось освежиться, пошли за чистой.
– Ты ведь не накапливаешь грязь на своей персоне, а лишь становишься немного запыленной. Разве не так ты мне объясняла?
– Да, но…
– Значит, эта вода достаточно чистая для меня. – Он стянул с себя сапоги. Теодосия услышала, как они упали на пол, и решила – пока Роман за ширмой – переодеться в ночную рубашку.
– Роман, почему ты так вел себя с Мелвином Пристли? – спросила она, раздеваясь.
– Не хочу, чтобы хоть один волосок его усов приблизился к тебе, – спокойно ответил он.
– Роман?
Он стянул чулки, расстегнул пояс и повесил его на верхнюю перекладину ширмы.
– Роман, совершенно очевидно, что тебе не понравился Мелвин, – заявила Теодосия, доставая ночную рубашку из ящика комода. – Я, однако, нахожу его вполне достойным и интеллигентным джентльменом и уверена, что завтра ты будешь того же мнения.
Он снял штаны.
– Ты меня слушаешь?
Резким взмахом он перебросил их через ширму так, что они очутились у ног Теодосии, надевавшей рубашку. Не в силах противостоять соблазну, она подняла их, сохранившие тепло его тела; не понимая, зачем, прижала к груди – легкий озноб пробежал по ее телу, желание вспыхнуло так быстро, что она вскрикнула.
Роман услышал этот тихий стон и улыбнулся.
– В самом деле, не хочешь ко мне присоединиться, Теодосия? – крикнул он, шагая в ванну. – Кажется, ты немного запылилась, пока мы сидели на лугу. – Он опустился в прохладную воду и откинулся на край ванны.
Она услышала всплески. Роман обнажен.
– Обнажен, – шептала она.
– Что ты сказала? – отозвался он. Обнажен – вот что она сказала. Тихо усмехнувшись, схватил мыло и стал быстро Намыливаться. – Намыль свои натруженные руки, Роман, – он притворился, что разговаривает сам с собой. – Вот так. По плечам, по груди, по животу. Встань, – продолжил он и поднялся. – Теперь ноги. Одну, вторую, бедра. Ах, как здорово. Как чертовски приятно.
Теодосия продолжала держать его штаны дрожащими руками, ее воображение подсказывало, что делали его руки, когда он прикасается к себе… держит себя… чувствует себя…
– Теодосия.
Что? Вроде отозвалась она, нахмурившись, осознала, что не произнесла этого слова вслух.
– Что?
– Знаешь, я не говорил, но перед приездом в Ред Вулф по ночам, когда ты спала, иногда читал твое секс-руководство. Знаешь, как тот тибетский парень называет определенную часть мужского тела?
Ослабев от желания, Теодосия с трудом добралась до кресла в другом конце комнаты.
– «Стрела жизни»! – весело продолжал Роман. – «Вонзающийся меч страсти», который, конечно же, вкладывается в ножны из «влажного теплого бархата женственности». О, и вот еще… «пылающее острие, которым осторожно и нежно прокалывают трепещущую девственницу»! Теодосия слушала, как его глубокий, низкий смех наполнил комнату, понимая, что он считает описания тибетского ученого смешными; она же находила их настолько эротичными, что не могла усидеть в кресле. – Уже выхожу, – объявил Роман. – Не беспокойся. Прикрою свою пульсирующую мужественность полотенцем. – Он смыл мыло с тела, вышел из ванны и обернулся полотенцем вокруг талии. Теодосия чуть не упала с кресла, когда он появился из-за ширмы: свет лампы поблескивал на его длинных черных волосах, подобно стрелам молний, разрезающих полуночное небо, капли воды поблескивали на смуглой коже, мускулах, которые перекатывались и растягивались, когда он приближался к ней.
Никогда раньше она не видела его голых ног, зато просматривала каждый их дюйм сейчас, ибо полотенце едва прикрывало его.
– Тебе жарко, Теодосия? – поинтересовался Роман, останавливаясь перед ней. Он прикоснулся к ее щеке и провел пальцами по виску и вокруг изгиба уха. – Хочешь, открою окно?
– Я сама. – Она вскочила с кресла так резко, словно торопилась сбить бушующее пламя; столкнувшись с телом Романа, почувствовала, как что-то упало вниз к ее ногам. Это мог быть только один предмет.
– Полотенце упало, – воскликнул Роман, наслаждаясь смесью желания и испуга, которые разглядел в ее глазах.
Теодосия старательно делала вид, что ничего не случилось.
– Набрось его, – прошептала она.
– Зачем? Разве тебе не хочется увидеть твердость и длину мужского желания?
Ее колени подкосились.
– Нет.
– Милая маленькая лгунья, тебе ужасно хочется увидеть своими глазами, как выглядит в реальной жизни пронзающее копье.
– Роман, я спрячу сексуальное руководство так, что ты его больше не увидишь. А теперь, пожалуйста, подними полотенце и накинь его.
Он провел рукой вокруг ее талии.
– Многое из книги я запомнил, Теодосия. Например: «Когда мужчина лежит с девственницей, должен помнить, что она вверяет ему будущее своих любовных занятий. Он должен держать ее мягко, нежно ласкать и говорить ласковые, слова, чтобы избавить от страха и подготовить принять его пульсирующую плоть».
У Теодосии не было сил возразить – он прижался к ней, его плоть пульсировала рядом, и она почувствовала такое сильное желание, что все, о чем она могла думать, так только об этом.
С трудом пришло на ум одно слабое возражение.
– Роман, ты забыл, что я говорила тебе в Уайт Крик?
– Что же?
– Моя неопытность подталкивает тебя на отношения…
– Да, забыл. И сейчас не могу ничего вспомнить.
– Роман, с моей стороны крайне опрометчиво позволять тебе такие вольности, потому что…
– Теодосия, поверь мне. Не вижу ничего предосудительного в том, чем мы занимаемся. А теперь, когда договорились об этом незначительном условии, давай вернемся к тому, что написано в книге, – предложил Роман. – Мужчина должен держать женщину нежно. Вот так. – Он обхватил ее другой рукой и провел кончиками пальцев вдоль позвоночника. – И должен ласкать нежно. Вот так. – Он взял ее теплую полную грудь в свою ладонь. – А что касается ласковых слов…
Наклонившись так, что его губы коснулись уха девушки, прижался в мягком поцелуе к мочке уха и попытался вспомнить какие-нибудь чувственные строки, написанные в сексуальном трактате, но ничего не припомнил, осознавая, что поглощенный страницами, касающимися техники любви, лишь бегло пробежал места о ласковых словах.
Пришлось придумывать собственные.
– Мне нравятся твои глаза, – прошептал он. – Они цвета древесной коры, потертого седла, виски; если долго смотреть в них, то опьянеешь.
Теодосия почти не слышала его, только помнила, что он обнажен, возбужден и прижимается к ней.
По прежнему опыту знала, что слишком поздно, его не остановишь. И почему представляла, что способна усмирить силу магнетизма Романа? На самом деле уже не могла увернуться от объятий, словно оказалась накрепко привязанной к нему веревками.
Роман улыбнулся, когда она обмякла в его руках.
– А твои губы… розовые, как язык Секрета, как вареная креветка, как рассвет, Теодосия, и такие же хорошенькие.
Повернув голову, он проложил дорожку поцелуев к ее рту.
Ее губы раскрылись в сладостном приглашении. Упиваясь его глубоким, неторопливым поцелуем, она положила руки на широкие плечи мужчины и испустила тихий звук – полустон, полушепот.
Подняв на руки, Роман отнес ее на кровать и нежно положил; не сводя глаз, выпрямился, встал рядом с кроватью, молча приглашая посмотреть и изучить каждую часть его тела.
Теодосия не ослушалась его чувственного приказа…
ГЛАВА 13
Мужская красота вызвала у Теодосии бурю чувств, о существовании которых никогда не подозревала: ее охватило изумление, всепоглощающее чувство благоговения и острое желание коснуться его; медленно, словно продляя сладостное ожидание, вытянула руку и провела пальцами по густым черным волосам между бедрами. Ее тонкая белая рука на его смуглой коже пугала и изумляла, – не сознавая, что делает, провела пальцем вдоль его затвердевшей мужественности.
Роман задрожал, откинувшись назад, и мучительный стон вырвался из груди; снова подняв голову, остановил на ней взгляд, зовущий наблюдать за каждым его движением.
Приглашение было принято.
Медленно, очень медленно сомкнул он пальцы на своем возбуждении.
Совершенно зачарованная, Теодосия смотрела, как его руки скользили вверх-вниз, – стало понятно, что от нее требовалось.
Взяв его в свою руку, почувствовала прикосновение, наполнившее ее таким глубоким желанием, что ощутила начало сексуального восторга, однажды подаренного ей Романом.
Посмотрела ему в глаза.
– Чувствую трепет удовольствия, а ты даже не прикоснулся ко мне, – это выше моего понимания, я ощущаю его, Роман.
Он улыбнулся, сопоставляя факты: одной из характерных черт женщин, которую он всегда ненавидел, была склонность к обману. Теодосия была лишена этого недостатка, напротив, всегда честно говорила о своем желании, зная, что он поможет ей понять незнакомые чувства, которые она испытывала.
Чтобы не напугать ее, он опустил свое массивное тело на кровать как можно медленнее, растянувшись рядом с ней, положил руку на гладкое бедро и снова улыбнулся.
Она коснулась ладонью его ноги и ощутила какую-то успокоенность: что страшного в том, где она была…
– Желание – само по себе – приятно, Теодосия, – объяснил Роман. – И сейчас, когда ты испытала часть наслаждения, которое возникает между мужчиной и женщиной, твое тело узнает его – думаю, удовольствие началось от одной мысли об этом.
– Я испытала часть удовлетворения, – размышляла она вслух. – Это означает, что полный круг еще впереди.
– Да.
Она поняла, что он имел в виду; сама того не сознавая, принялась фантазировать о любви с Романом, о полном слиянии с ним, о зачатии ребенка.
Эти мысли увлекли ее настолько, что она не хотела отпускать их; но воспоминания о Лилиан расставили всё по своим, местам: она выбросила фантазии из головы и напомнила, что ребенок не будет принадлежать ей, а предназначается Лилиан, отдавшей предпочтение Аптону. Сестра не влюбилась и не вышла замуж за грубого техасца, носящего револьверы на бедрах и умеющего отыскать по следам все, что находилось под солнцем, а избрала блестящего гарвардского профессора с дюжиной академических наград.
Значит, не стоит заниматься любовью с Романом и рисковать забеременеть. И точка.
– Ты не можешь забеременеть, прикасаясь ко мне, Теодосия, – прошептал Роман, читая все ее мысли. – И этого не случится, если я прикоснусь к тебе. Ты знаешь это.
Она знала. Отодвинувшись от него так, чтобы можно было видеть его всего, опустила взгляд и потянулась, собираясь снова дотронуться до соблазна. И тут же первоначальное удовольствие, испытанное ею лишь мгновение назад, превратилось в сладостную боль, которую – она понимала – мог успокоить только он.
– Роман?
Он молчал, терпеливо ожидая, когда закончится исследование, чтобы удовлетворить ее порыв.
Роман слегка подался вперед, умоляя ее продолжать.
Глазами измеряя путь, Теодосия скользила ладонью вверх и вниз, наслаждаясь потрясающим ощущением; находя его то бархатным, то каменным, но всегда – великолепным. Взглянув в его лицо, послала ему безмолвную мольбу – став на колени, он мягко уложил ее на спину и сел на бедра.
Теодосия лежала, не двигаясь, глядя на него так напряженно, что его образ запечатлелся в каждой извилинке ее мозга.
Возвышаясь над ней и глядя на нее сквозь дымчатую поволоку желания, пляшущую в ярких голубых глазах, он олицетворял величественную картину силы и мужественности. Девушка в полнейшем благоговении ждала, что будет дальше.
Медленно, осторожно Роман опустился, накрыв ее своим телом. Желание все возрастало, словно накачивалось каким-то невидимым насосом. Боже, как приятно ощущать ее под собой – всю такую мягкую, теплую и податливую.
Не сознавая, что делает, Теодосия раздвинула ноги, приподняла бедра ему навстречу – отвердевшая плоть прижалась к животу, и хотя ощущение воспринималось ею как более высокий уровень желания, понимала, что это не совсем то, хотелось почувствовать ниже, ближе к той боли, которая продолжала пульсировать в глубинах ее женственности.
Упершись руками в матрац, сделала попытку подтолкнуть себя к изголовью кровати.
Роман прекрасно понимал, что она старается расположиться так, чтобы ощутить его между бедрами – женщина потеряла волю; хотя это и казалось невозможным, он обязан проявить силу воли за двоих.
Сделав глубокий, судорожный вдох, закрыв глаза, мужчина застыл: если он займется с ней любовью по-настоящему, позже Теодосия возненавидит и себя, и его.
Такая перспектива напугала его до того сильно, что он застонал.
– Роман? – она снова сделала несколько встречных движений.
– Лежи тихо, Теодосия, – прошептал он, вдыхая запахи ароматных волос, пылая от желания, которое с трудом удавалось удерживать.
– Но я…
– Знаю. – Подняв голову, посмотрел на нее и улыбнулся. – Сделаем кое-что новое. Не бойся.
Она поцеловала его в плечо.
– Никогда не боялась тебя, Роман.
Ее признание сдавило ему грудь. Взяв одну из подушек, он скатился на матрац, затем сел.
– Успокойся, милая, – проворковал он, когда она потянулась к нему. Нежно улыбаясь, он приподнял нижнюю часть тела девушки, просунув руки под поясницу, и подложил подушку под ягодицы.
Быстро вытянулся на ней и пропустил пальцы через роскошные золотые волосы; удерживая ее ясный взгляд, скользил своим телом до тех пор, пока не почувствовал, что подбородок ощутил мягкую шелковистость бугорка женственности.
Взглянув на него, Теодосия увидела, что его густые угольно-черные волосы рассыпались по ее белым ногам, и это зрелище поразило ее, как самое 1чувственное средство, которое она когда-либо испытала: дыхание вырывалось судорожными толчками, тело дрожало в безмолвной мольбе.
Роман опустился ниже, положив руки на бедра, приподнял ее ноги так, что колени коснулись его писков.
Теодосия ахнула от резкого наслаждения, почувствовав его язык в своем пульсирующем входе. Роман. Роман. Это имя звучало в висках, как песня, увеличивая блаженство, бешено нарастающее внутри нее.
Не отдавая отчета, где находится и что с ней происходит, подняла ноги к груди, помогая Роману в его попытке открыть ее полностью; вытянув руки вдоль бедер, вцепилась в его плечи, не почувствовав, что царапает спину.
Какое-то мгновение он лишь изумленно смотрел на ее ноги, лежавшие у него на груди, – подобная гибкость не только поражала, но и открывала беспрепятственный доступ к женской сладости.
Поза и сила страсти, соединившаяся в них, придавали ему еще большую решимость довести ее до высшей точки экстаза; язык скользнул вверх, совершая нежные и в то же время требовательные движения по бархатной плоти. Ощущение… вкус… запах… Все в ней было изысканным и совершенным – Боже, как ему хотелось доставить удовольствие этой прекрасной женщине! И раздумывая над желанием продолжить ее наслаждение, он чувствовал, что завершенность важнее для него, чем для нее.
Он провел языком по крошечной выпуклости внутри женской плоти, через мгновение ощутил первый трепет наступающей кульминации, отмечая, как блаженство разливается по ее лицу.
Теодосии казалось, что наслаждению не будет конца; даже достигнув вершины, оно продолжалось еще некоторое мгновение, заставив ее неистово извиваться под уверенным прикосновением Романа. Наконец оно начало мягко спадать, оставляя девушку в состоянии полного и совершенного удовлетворения.
– Спасибо, Роман, – прошептала она. Открыв глаза, посмотрела на него и улыбнулась.
Положив голову ей на бедро, потянулся, лаская грудь; и только почувствовав, что ее дыхание восстановилось, мужчина заговорил.
– Не было больно, когда вот так подняла ноги? – спросил он, ужасно заинтригованный тем, как это можно делать такое, не испытывая ни малейшей боли.
– Йога, – мечтательно ответила она. – Индусская теистическая философия. Система упражнений, если хочешь, – для достижения телесного и умственного контроля и благополучия: в нее включается много упражнений, и за годы занятий приобретаешь основательную гибкость.
Роман не совсем уяснил, что такое эти индусские упражнения, но про себя отметил, что индусы, вероятно, также весело занимались любовью, как и тибетцы.
– Я поцарапала тебя, – сказала Теодосия, заметив длинные красные отметины на его плече. – Извини.
– Не стоит. – Он лег рядом с ней, заключив в свои объятия.
Его плоть, словно огонь, обжигала ее кожу, и тогда она поняла, какой ценой достигнуто ее удовлетворение.
– Ты остался в крайне возбужденном состоянии, Роман.
Затаив дыхание, он гадал, не предпримет ли она что-нибудь, но в следующую секунду отбросил эту идею, подозревая, что она откликнется на любую его просьбу, однако все инстинкты предупреждали – девушка сегодня не готова ни к чему другому. Он нежно прижался в поцелуе к ее лбу.
– Быть в таком состоянии не ново для меня, Теодосия. «Особенно с тех пор, как встретил тебя», – про себя добавил он.
– Я могла бы… хотя и не уверена, как это возможно, если бы ты показал мне…
– Нет. – Он прижал ее крепче, раздумывая над ее милым предложением. Другие женщины, которых он знал, только требовали и брали у него, никогда и ничего не предлагая взамен.
Теодосия оказалась первой, он снова поцеловал ее в лоб.
Нежный поцелуй усилил ее привязанность к нему, снова вернув желание пройти с ним полный круг. Их союз был бы великолепен – она знала.
Девушка зажмурилась, вспомнив собственное заключение: Роман не может быть ее любовником, только другом и никем другим; и если забыть об этом, то никогда не увидит Лилиан, держащую ребенка.
Пытаясь совладать с нахлынувшей печалью, внезапно омрачившей ее настроение, открыла глаза.
– Роман, когда мы были на лугу, – прошептала она, – я задала тебе вопрос, был ли у тебя когда-либо друг. Ты так и не ответил.
Подозревая, что его снова подвергают психологическому анализу, он ждал, появится ли раздражение, но его не было, наоборот, появилось искреннее желание быть таким же честным с ней, как она с ним.
– Нет, Теодосия, – произнес он, проводя пальцами вверх-вниз по ее руке. – Я знал многих людей, но никогда не задерживался на одном месте, чтобы с кем-либо по-настоящему подружиться. А как ты?
Она помассировала мускул под его соском, продолжая бороться с расстройством и меланхолией.
– Как и ты, знакома со множеством людей: учусь с ними, дискутирую. До встречи с тобой считала их друзьями. Теперь, однако, понимаю, что ошибалась. Общество друга – самое приятное, хотя мне было хорошо в компании людей, которые остались в Бостоне, твоя компания – это совсем другое. Мне хочется быть с тобой.
Ее признание вызвало в нем ощущение неописуемого счастья.
– Роман? – Она зарылась лицом в густой черный атлас его волос. – Как бы ты отнесся… Хочу сказать, что… – Она секунду помолчала, размышляя над особыми чувствами к нему. – Считаю тебя своим другом, и хотела быть и твоим другом тоже. Дружба обычно существует без словесного провозглашения, но, в общем, принимая во внимание твои – негативные чувства по отношению к женщинам, ощущаю необходимость удостовериться в реальности такой нежной близости.
Он не стал отвечать, притворившись спящим, неверие нахлынуло на него, стоило лишь закрыть глаза.
Первым в его жизни настоящим другом оказалась женщина.
* * *
Управляя повозкой, Теодосия еще раз просмотрела письмо Мелвина Пристли.
«Мисс Уорт, Пожалуйста, простите меня за неудобство, которое я вам причинил: не смогу встретиться с вами за завтраком этим утром; более того, очевидно, сниму свою кандидатуру на зачатие ребенка.
Искренне ваш,
Мелвин Пристли».
Она в замешательстве нахмурилась.
– Не представляю, почему Мелвин передумал, – обронила она в спину Романа. – В записке не приводится никакой причины.
Роман ехал впереди, радуясь, что ей не видно его улыбки.
– Как новая лошадь?
Теодосия взглянула на небольшую лошадку, купленную взамен той, что забрал Маманте.
– Прекрасно, – рассеянно ответила она, все еще размышляя над странностью внезапного решения Мелвина.
Другая ее часть, где-то глубоко запрятанная в груди, испытывала облегчение, что Мелвин не появился. Она убеждала себя, что ее состояние объясняется просто – еще не готова лечь в постель с мужчиной, нужно еще немного времени, чтобы ясно представить, что делать с ним, во всем похожим на Аптона.
Но та, другая, часть подсказывала: ее чувства к Роману есть главная причина ее нежелания улечься с другим мужчиной, хотя и понимала, что в конце концов придется решиться на это, иначе никогда не осуществится запланированное, если вдруг отыщется копия Аптона, хотя и превратится в самое трудное из всего, что уже испытано.
– Роман, что, по-твоему, случилось с Мелвином? – решилась она задать вопрос.
Не сдерживая усмешку, подумал – нашел ли вообще кто-нибудь к этому времени Мелвина Пристли? Встретив его у входа в гостиницу, он заставил его написать записку, которую не понимала Теодосия, а затем, связав и сунув в рот кляп, закрыл в сарае позади здания школы.
– Роман?
– Что? Возможно, решил жениться. Не волнуйся. К вечеру приедем в Энчантид Хилл (Энчантид Хилл – от англ. enchanted hill – волшебная гора). Там полно мужчин.
И снова ухмыльнулся. В Энчантид Хилл, конечно же, жили мужчины, но их большинство составля-, ли необразованные фермеры, которые наведывались в город только затем, чтобы закупить провизию. Роман встречался со многими и знал, что никто из них не соответствует требованиям Теодосии, а школьным учителем работала пожилая женщина, для которой он однажды сделал письменный стол.
– Обязательно осмотрим Волшебную гору, когда приедем в город, – крикнул он. Замедлив шаг жеребца, подождал, пока не догонит повозка. – Легенда гласит, что гора обладает силой исполнять желания.
Девушка взглянула на его, удивляясь, что его глаза намного голубее неба.
– Я уже говорила тебе, что думаю о загадывании желаний.
Он резко осадил Секрета, задумав изменить мнение Теодосии.
– Ты действительно торопишься в Энчантид Хилл? А если приедем туда попозже? Сегодня воскресенье, и ты не сможешь напечатать свои объявления – почтовая контора закрыта. Она остановила повозку.
– Для чего тебе хочется отложить прибытие? Он не ответил, но нескрываемый блеск озорства в его глазах совершенно ослепил ее.
Держась за ствол дерева, Теодосия проглотила последний кусок бутерброда с изюмом и глянула вниз, на свои болтающиеся в воздухе босые ноги – земля осталась, по крайней мере, в двадцати футах внизу; ей не доводилось раньше сидеть на дереве, и уж, конечно, никогда в одной сорочке и нижних юбках.
Она улыбнулась, вспомнив, как очутилась на дереве: Роман, словно большой самец-горилла, посадив ее на спину, взобрался наверх, прихватив и клетку Иоанна Крестителя, заявив, что птице иногда нужно возвращаться в свою естественную среду.
Мужчина был явно в ребяческом настроении.
– Веселишься? – Вытянув руки в стороны, удерживая равновесие, Роман прошел по толстому дубовому суку, на котором сидела Теодосия, и повернулся к ней.
Она почувствовала испуг, когда он увертывался от ветки, раскачиваемой ветром.
– Не уверена, что «веселье» – то слово, которое соответствует тому, что я сейчас чувствую, Роман. Скажу одно: сидеть на суку и есть бутерброды с изюмом, без сомнения, самое странное из того, что со мной когда-нибудь происходило. Что подтолкнуло тебя на такое эксцентричное предприятие?
