Текст книги "Поворот ненависти (ЛП)"

Автор книги: Рамона Анка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

25

Я желаю её каждую секунду. И теперь, когда она в моих руках, я не могу остановиться.

Мои пальцы впиваются в её кожу – всё еще влажную, теплую, живую, – и каждая её дрожь сводит меня с ума еще сильнее. Джун прижимается ко мне так, будто помнит каждую ночь, когда я отворачивался на другой край кровати, чтобы не касаться её; каждый спазм во сне, каждый прерывистый вздох, который я проглатывал, чтобы не разбудить её, не испортить, не сломать раньше, чем она будет готова.

Теперь она готова.

Но я не уверен, готов ли я сам. Жажда, которая накрывает меня, слишком велика, она разрушительна. Это та самая ярость, из-за которой я теряю голову в драках; та, из-за которой я истекал кровью ради неё; та, что заставляет меня забыть о существовании мира.

Томас берет её лицо в ладони – медленно, точно, будто боится, что она может исчезнуть. Она смотрит на него и в то же время приникает ко мне, словно рождена для того, чтобы быть здесь, в моих руках, чувствуя мое дыхание на своей коже. Я сжимаю её крепче, провожу ладонью по животу, по тем следам, что оставили роды – они делают её прекраснее, чем прежде, делают её настоящей.

В горле встает ком. Это похоже на нежность, но я знаю, что это не она. Это чистое собственничество. Скрытая ярость. Желание, которое жжет мне спину и вены.

– Джун… – её имя выходит у меня низким рыком. – Прошло столько времени, что мне нужно заклеймить тебя. Сделать тебя своей.

Она сглатывает, её губы дрожат. Но она не убегает. Она знает, что не может. И не хочет. Томас едва касается её под подбородком, и она глубоко вдыхает, натягиваясь, как струна, готовая лопнуть. Я провожу рукой по её спине, притягиваю к себе. Чувствую, как её тело одновременно сдается и напрягается, и перед моими глазами всё становится черным, жарким – остается только она.

– Я не отпущу тебя, – шепчу я ей в кожу. – Не сегодня.

Томас кивает, будто читает мои мысли.

– Тревор прав, – шепчет он у её губ. – Ты не уйдешь ни от одного из нас.

Джун закрывает глаза. Не от страха. От капитуляции. Она позволяет нам делать с ней всё. И этот жест разжигает меня сильнее всего. В мгновение ока я подхватываю её за бедра и впиваюсь пальцами в её мягкую плоть. Я хочу довести её до предела. Она цепляется за нас двоих, будто боится упасть, будто только наши руки могут удержать её целой. Её дыхание учащается, она царапает моё ухо приглушенным стоном, и я теряю те крохи рассудка, что у меня оставались.

– Джун, смотри на меня.

Я приподнимаю её лицо, и она открывает глаза. Безумная. Живая. Потерянная.

– Этой ночью… – хриплю я, продолжая двигаться внутри неё пальцами. – Я не дам тебе дышать без нас.

Томас хватает её за подбородок и целует – сильно, почти свирепо. Я прижимаю её к себе и чувствую, как она дрожит, раскрывается, уступает, отвечает, пока каждая часть моего тела кричит о том, что я ждал этого слишком долго. Я выгибаю пальцы вверх, чувствуя, как её стены сжимаются всё сильнее. Вскоре она достигает пика с глухим криком, но это далеко не последний раз за вечер. Мне мало. Мне никогда не будет достаточно.

Я вынимаю пальцы и сменяю их своим членом. Мне нужно кончать снова и снова. Я хочу свести её с ума, напомнить ей, кому она принадлежит.

– Поверни её, моя очередь.

Проклятье, ну и ублюдок.

Я выхожу из неё, укладываю на стол животом вверх, меняюсь местами с Томасом и перехожу на другую сторону. Она уже приоткрывает рот, пока он входит в неё, вырывая крик, который заполняет комнату.

– Нет, малышка. Я хочу твои груди, – я устраиваюсь между ними, и она руками крепко сжимает свои соски, пока мой член трется о её губы. Она высовывает язык, даря мне неимоверное наслаждение. Хотя ничто не сравнится с её киской. – Помоги рукой, детка, – она тут же слушается, и к мягкости её груди добавляется крепкая хватка, дарящая адское удовольствие. Её соски напряжены, почти набухли, и я не удерживаюсь, щипая их, заставляя её вскрикивать. Эта женщина довела меня до безумия, и пусть знает, на что она подписалась.

Она стонет громче и выгибает таз навстречу Томасу. Еще один оргазм, отлично. Томас выходит из неё, и я вижу, как часть его семени стекает на пол. Но я еще не удовлетворен. Я вхожу ей в рот, не давая времени отдышаться, и она вылизывает меня так, будто от этого зависит её жизнь. Я двигаю тазом, входя глубоко и мощно. Чувствую, как она расслабляет горло, чтобы не задохнуться.

– Осторожнее с зубами, – рычу я, пока она плотно обхватывает меня губами. Толчок, еще один, десять – и в конце концов я чувствую, как наслаждение достигает апогея. Я изливаю всё в её рот, оставляя её бездыханной.

Когда я прихожу в себя, я чувствую, как она дрожит в моих руках, и понимаю – пора остановиться. Не потому, что я хочу, а потому, что она этого заслуживает. Её новое тело, одновременно сильное и израненное, требует другого обращения – такого, какое никто, кроме нас двоих, ей не даст.

Томас смотрит на меня, и без слов мы понимаем друг друга. Мы несем её в ванную. Её ноги обхватывают нас так, будто она не хочет разрывать контакт ни на секунду. Теплый свет ламп отражается на её коже. Мне кажется, я вижу её впервые, будто она по-настоящему переродилась только сейчас.

Томас включает воду, и пар заполняет комнату.

– Но я уже принимала ванну сегодня, – говорит она. Кажется, она даже не осознает, в каком она состоянии. Слегка покрытая спермой. Совсем чуть-чуть.

– Доверься мне, – шепчу я ей на ухо. И она кивает, закрыв глаза, будто этот жест – всё, что ей сейчас нужно.

Мы погружаемся в огромную ванну втроем. Томас берет мыло и начинает водить руками по её плечам. Я придерживаю её, пока вода смывает всё: пот, напряжение, страх быть больше не желанной, усталость, которая в тишине сгибала ей спину. Я медленно провожу пальцами по её волосам, и она начинает дышать глубже, будто возвращаясь в этот мир.

Томас обмывает её руки, шею, талию и мягкий после родов живот, разглядывая нежные растяжки на светлой коже. Может, я и псих, но для меня они делают её еще более настоящей. Касаться их не страшно – это дает мне силы, чувство защиты и любви.

– Ты здесь, – бормочу я ей в висок. – И больше ты не потеряешься.

Она открывает глаза и смотрит на нас обоих как на единственную опору в своей жизни. Закончив, Томас заворачивает её в теплое полотенце, а я подхватываю её на руки, не давая даже коснуться ногами пола.

– Тревор… куда ты меня несешь? – спрашивает она едва слышно.

Я не отвечаю, Томас делает это за меня:

– В новую спальню.

Она удивленно приподнимает голову:

– В какую спальню?

И тогда, поднявшись по лестнице на верхний этаж, я открываю дверь. Новая комната. Та самая, которую мы обустраивали втайне от неё. Темные стены, приглушенный свет, огромная кровать в центре – достаточно большая для троих… Черные простыни. Дубовый пол.

Я замираю на пороге, она в моих руках дышит чаще, Томас за нами – молчаливый, как тень.

– Мы обустроили её для тебя, – говорю я. – Для нас.

Она смотрит широко раскрытыми глазами. Неверующими, разбитыми и заново сшитыми воедино.

– Для всех трех твоих частей, – добавляет Томас, касаясь её щеки. – Матери. Женщины. И той, что принадлежит нам.

Джун впивается пальцами в мою грудь, будто боится исчезнуть, если перестанет меня касаться.

– Она… она наша? – шепчет она.

– Да.

Я укладываю её на кровать. И когда я кладу её там, в центре, окутанную полотенцем и всё еще исходящую теплым паром, я понимаю: мы не просто обустроили комнату. Мы построили место, откуда никому из нас троих больше не нужно бежать. Место, где можно дышать. Место, куда можно возвращаться. Место, где можно быть собой.

Томас подходит с другой стороны кровати, опускается перед ней на колени и касается её щеки тем медленным жестом, от которого моя кровь закипает.

– Джун, – шепчет он едва слышно. – Посмотри на нас.

Она смотрит. На него, затем на меня. И в этом взгляде есть всё: страх, желание, благодарность, смятение, любовь, ярость, потребность.

Мы втроем ненормальные. Мы непростые. С нами нелегко. Мы – катастрофа, которая работает только тогда, когда мы вместе. Мои руки обхватывают её так, будто я ждал этого момента больше, чем сна, больше, чем вдоха, больше всего на свете. Томас, наконец, ложится с другой стороны – медленно, контролируя себя, но я вижу напряжение в его плечах, в руках, в том, как он смотрит на неё, будто боится, что она сломается в любой момент.

Джун глубоко вздыхает, не зная, куда смотреть, кого касаться, кого выбирать. В этом-то и суть. Ей не нужно выбирать.

– Просто будь здесь, – шепчу я ей на ухо. – Между нами.

Она закрывает глаза, и этот жест одновременно ломает меня и собирает заново. Я чувствую, как её дыхание ускоряется, чувствую, как её кожа сначала каменеет, а потом плавится под моей. Томас берет её руку, подносит к губам и медленно целует. Преданный поцелуй, от которого я стискиваю зубы. Это не ревность. Я знаю. Это что-то другое.

Мои пальцы сжимают её бедро, она поворачивается ко мне, утыкается в мою грудь, встраивается в меня ровно так, как я помнил.

– Мне вас не хватало, – шепчет она.

Так тихо, что это похоже на страх. Так искренне, что это режет меня изнутри.

Томас гладит её по лицу:

– Тебе больше не придется этого говорить.

Я прижимаюсь своим лбом к её лбу, и моё дыхание смешивается с её.

– Отсюда ты никуда не уйдешь.

Она открывает глаза. И всё меняется. Её руки ложатся на наши, она переплетает пальцы, держит нас при себе, будто окончательно поняла: возможность иметь нас обоих – это не риск. Это необходимость. Это дом.

Её губы дрожат, но на этот раз не от страха. Оттого, что она чувствует себя в безопасности, чувствует себя желанной. Томас проводит большим пальцем по её щеке. Я касаюсь её талии. И Джун дышит так, будто наконец-то может делать это без боли.

И тогда я понимаю: это тот самый момент, когда мы становимся единым целым. И мы понятия не имеем, какой ад ждет нас впереди. Но сейчас – мы наслаждаемся раем.

26

Эта чертова кровать.

Кажется, за последнюю неделю я окончательно потеряла счет времени.

Спать втроем на этом огромном матрасе, чувствовать их обоих… и близнецы тут же, рядом с нами. Ощущать запах своих детей и запах мужчин, которых я люблю – это как лучшее успокоительное для всех нас.

Последние семь дней мы только и делали, что спали, ели и занимались сексом. И близнецы, должно быть, почувствовали, что я стала спокойнее, потому что решили плакать меньше.

Нужно ли мне это было? Черт возьми, да, просто жизненно необходимо.

Нужно ли мне возвращаться к реальности? Определенно.

Учебный год подходит к концу. И хотя Эзра предоставил мне роскошь не учиться в этом году (учитывая, что я теперь «своя»), я запретила любые поблажки в свой адрес. Я изучала программу дома, но от тестов никуда не деться. И завтра у меня гребаный экзамен по философии, к которому я почти ничего не учила.

– Готова к экзамену?

Входит Мелисса. Она и её наглая физиономия. Я люблю её до безумия, но она прекрасно знает, что я ни черта не готова.

– Нет, блин, нет!

Я воплю как ненормальная, зарываясь руками в волосы, и осознаю, что управляться с двумя детьми и двумя бойфрендами (или кто они там мне) – задача не из легких.

Врешь, Джун. Если бы ты не трахалась 24 на 7 с этими двумя греческими богами вместо учебы, всё было бы гораздо проще.

– Амелия и Александр останутся со мной, пока ты на экзамене. Собирайся, мы опаздываем, мисс «пышная грудь». Кормление обеспечило тебе отличный балкончик, а!

И правда, у меня и так были формы, но грудь, полная молока, явно добавила масштаба.

Тревор и Томас…

Боже, хватит думать о них, иначе на экзамене единственное, что я напишу правильно – это свое имя. И то не факт.

– Может, я возьму близнецов в Дирфилд? Как только закончу экзамен, покормлю их, и мы выберемся на шопинг, что скажешь?

Я не выходила в свет целую вечность. Гардероб мне велик, а детям одежды будто всегда мало: пачкаются как два поросенка. Срыгивания, бесконечные пеленки… Я люблю их, но они просто фабрики по производству разного рода «неприятностей».

– Спроси у Томаса. Я не беру на себя ответственность, а то он еще обвинит меня в твоем похищении, – она вскидывает руки.

Типичная Мелисса – сразу переводит стрелки.

Я беру телефон.

Один гудок.

Два.

Три.

Пробую набрать Тревору – он тоже не отвечает.

– Куда это они, черт возьми, подевались?

В глубине души я прекрасно знаю, чем они заняты, и это меня совершенно не беспокоит. Я знаю, что они кого-то пытают, скорее всего, подальше от нашего дома. Их тьма больше не пугает меня. Кажется, я сама стала её частью, она теперь и во мне тоже. Каким-то образом мои тени столкнулись с тенями Томаса, а потом и Тревора. И в этой темноте мы нашли свет.

– Ладно, будем считать, что это «да»: экзамену быть, шопингу тоже. Амелия, Александр, пора на прогулку!

Мне не нужно просить Мелиссу помочь – она просто берет и делает. Она даже не представляет, сколько пустот внутри меня заполнила, о существовании которых я и не подозревала. Она стала мне мамой, подругой и сестрой в самые важные моменты моей жизни.

Для Мелиссы я и дети – самое дорогое, что у неё есть.

Теперь это очевидно.

27

Я прижимаю детей к себе, по одному с каждой стороны, пока Джун там, внутри, сдает экзамен.

Они спокойны, они теплые, они пахнут молоком и домом.

Время от времени один из них шевелит ручкой, а другой смотрит на меня так, будто я могу защитить их от всего на свете.

И я сама в это верю.

Но у меня внутри какое-то странное предчувствие.

Что-то витает в воздухе… что-то не так.

Коридор колледжа Дирфилд слишком тихий.

Слишком мертвый.

Охранники Томаса и Тревора на своих местах – один перед аудиторией, другой у лестницы – но я вижу, как они напряжены, как они бдят.

Я их знаю: когда они в таком состоянии, это значит – жди беды.

– Всё хорошо, – шепчу я малышам. – Ваша мама скоро выйдет.

Я лгу даже самой себе.

Пахнет опасностью.

Чем-то, чему я не могу дать название.

А потом всё происходит одновременно.

Сухой звук.

Словно приглушенный хлопок.

Я оборачиваюсь, сердце уходит в пятки.

Охранник у лестницы рушится на пол, будто у него больше нет позвоночника.

Затем второй.

Две секунды.

Два тела на полу.

– Эй! Эй! – кричу я, прижимая близнецов крепче, паника взрывается у меня внутри.

Коридор деформируется, воздух меняется.

Что-то бьет мне в лицо.

Это спрей, сладковатый запах, который проникает в легкие и обжигает.

– Нет… нет! – я кашляю, пытаясь прикрыть детей.

Зрение затуманивается.

Руки тяжелеют, будто их залили цементом.

Черная тень появляется у меня за спиной.

Холодный, низкий, безличный голос произносит:

– Забирай их.

И прежде чем я успеваю среагировать, чужие руки вырывают близнецов у меня из груди.

Я кричу, царапаюсь, сжимаю их, борюсь.

Пытаюсь удержать их, не отпускать, вырвать из этих пальцев.

Но удар достигает моего затылка.

Голова бьется о стену.

Белая вспышка.

Пустота.

– Ты – та самая Джексон, – кто-то хватает меня за подбородок, кожаная перчатка больно трется о мою плоть, когда лицо силой задирают вверх.

Я пытаюсь приоткрыть глаза, но ничего не вижу, только размытый силуэт сквозь слезы.

– Ты должна кое-что передать моему сыну.

Это Хантер Марроу.

Черт.

Среди бела дня.

– Слушай меня, я не буду повторяться.

Я пытаюсь отстраниться от него, но хватка слишком сильная.

– Передай Тревору: Марроу рождаются, Марроу умирают и Марроу остаются. Его дети – Марроу, как и он, как и его дед, и они отправятся туда, где их место. Ни один Марроу не отделяется от своей крови.

О чем, черт возьми, он говорил? Он принял Тревора за биологического отца.

Он отпускает меня, и я падаю на стену коридора.

Плач детей начинает удаляться.

– Нет… оставьте их… – бормочу я, ползая по полу, не в силах подняться.

Пальцы царапают линолеум, но я не могу встать.

Коридор кружится.

Кровь пульсирует в висках, я не чувствую рук.

Тени исчезают за запасным выходом, унося с собой двух крох.

Мой мир.

Мои руки остались пустыми.

Пустыми.

– Джун… – успеваю прошептать я, прежде чем потерять сознание.

28

Оглушительный грохот прерывает экзамен. А затем меня пронзает странное чувство пустоты в груди. Я не могу его объяснить. Я просто перестаю чувствовать ноги.

Я вскакиваю. Что-то не так.

Другие студенты испуганно вздрагивают, профессор бледнеет.

Я выбегаю в коридор и чуть не падаю, как только вижу Мел, лежащую на полу.

Охранники, кажется, больше не дышат, а детские одеяла – пустые.

Их больше нет.

– Где… где они? Где мои дети?

Мой голос гремит по пустым коридорам, как гром посреди пустоты.

Мелисса на секунду открывает глаза.

– Джун…

Я подбегаю к ней, и меня бросает в дрожь: её веки опухли и покраснели.

– Кто это был, Мел? – шепчу я, крепко прижимая её к себе, пока ужас вцепляется мне в горло ледяной хваткой, готовой задушить.

Мелисса, дрожа, сглатывает.

– Отец Тревора.

И в этот миг моё сердце перестает биться. Я чувствую, как оно останавливается.

– Нет.

Это всё, что я могу выдавить из себя.

Мир рушится на меня.

В ушах звенит.

Мышцы бьют мелкой дрожью.

Ногти впиваются в ладони.

– Отец Тревора, – бормочу я, не веря своим ушам. – Он забрал детей.

Я сгибаюсь пополам, вцепившись в дрожащую фигуру Мелиссы. Пол словно сам несется мне навстречу.

Я не дышу.

Я не думаю.

Я не живу.

– Нет, нет, нет, нет, нет, – скулю я.

Руки закрывают лицо.

Сердце в горле.

Зачем, зачем он их взял?

– Он сказал, что ни один Марроу не уходит от своей крови, – всхлипывает Мелисса. – Джун, я пыталась их остановить.

Я крепко обнимаю её, мои слезы смешиваются с её слезами.

Черт.

Этот человек поверил, что это дети Тревора.

Кровь от его крови.

Да и что еще могло заставить парня бросить свою семью в одночасье, без тени сомнения?

– Где они?

Мой голос отдается эхом в пустом коридоре, разбивается о стены и возвращается назад болезненным отзвуком.

Дверь распахивается.

Влетает Тревор.

За ним – Томас.

Их взгляды падают на пустые одеяла.

На меня.

На Мелиссу на полу в моих руках.

На всё это.

Тревор бледнеет.

– Джун… Джун, где дети?

Я смотрю на него.

И не вижу его лица.

Вижу только пустоту.

Вижу только похищение.

Вижу только страх.

– Твой отец их забрал.

Его лицо меняется. Его взгляд надломленно падает в пол.

– Что? Почему? – шепчет он.

– Кровь Марроу принадлежит Марроу, – рычу я сквозь стиснутые зубы.

Томас сжимает кулаки.

Тревор делает шаг назад, будто я в него выстрелила.

– Нет, – говорит он.

И это не просто отрицание. Это не недоверчивый отказ верить. Он подозревал, он знал, что это могло случиться.

– Джун…

Его глаза наполняются таким страхом, какого я никогда у него не видела.

– Он забрал наших малышей, – моя душа разрывается, а каждое повторение делает всё происходящее еще более реальным. – Он забрал моих детей.

И в этот момент, в то самое мгновение, когда мы все трое перестаем дышать, я знаю только одно. Если с ними что-то случится, если к моим детям прикоснутся хотя бы лепестком розы, если этот ублюдок хоть пальцем их тронет – никто больше не спасет нас от того, во что мы превратимся.

От того, во что превращусь я.

29

Я больше не чувствую рук. Я не чувствую плеч. Я вообще ничего не чувствую.

Это как если бы кто-то внутри меня щелкнул выключателем и оставил только шум крови в ушах.

Джун смотрит на меня.

Но я не вижу её по-настоящему.

Я вижу только фразу, которую она швырнула в меня, как пулю: «Кровь Марроу принадлежит Марроу».

Она бьет меня в лицо, в грудь, в живот.

Я знал, что рано или поздно он дотянется до того, что я люблю.

Я знал, что этот человек, этот подонок, эта тень, которая растила меня на побоях и молчании, рано или поздно уничтожит что-то моё.

Но я не думал, я и представить не мог, что это будут эти дети.

Ноги подкашиваются.

Я сгибаюсь.

Я опускаюсь на колени на этот пол, как тот, кто проиграл войну.

Пытаюсь глотнуть воздуха и не нахожу его.

Руки в волосах.

Сердце разрывается на куски.

Томас делает шаг ко мне, но замирает.

Он не знает, коснуться ли меня или дать мне упасть.

И правильно делает.

Потому что я и сам не знаю, на что способен, если кто-то меня тронет.

Джун смотрит на меня.

Она уничтожена.

Она сломлена.

И я – то дерьмо, которое втянуло её в это.

Потому что во всём этом виноват только я.

– Тревор… – говорит она тихо.

Я не могу на неё смотреть.

Если посмотрю – умру.

Если посмотрю – сам себя прикончу.

– Он не должен был… – шепчу я. – Не должен был их трогать…

Я сгибаюсь еще сильнее.

Мой лоб касается пола, мне не хватает кислорода.

Каждый вдох ломает ребра.

– Это мои…

У меня нет голоса, чтобы закончить фразу. Мои дети. Мои малыши. Моя семья.

Я должен был их защитить.

Я должен был это предотвратить.

Я должен был быть лучше него.

А вместо этого во мне та же самая гнилая кровь.

Пальцы Томаса касаются моего плеча – крепко, уверенно.

– Тревор.

Я отпрядываю, как раненый зверь.

Я не справляюсь.

Мне не нужно утешение.

Мне не нужна жалость.

Мне нужна кровь.

Мне нужна месть.

Я хочу видеть своего отца на коленях, с перерезанным горлом и ножом, кромсающим его плоть.

Я бью кулаком в стену.

Костяшки лопаются, я чувствую, как течет кровь. Красное пятнает стену, пол, мою белую толстовку.

– Я убью его, – рычу я. – Клянусь всем, что у меня есть.

Джун медленно подходит ко мне, оставив Мелиссу на попечение брата.

Её руки берут моё лицо. Заставляют смотреть на неё.

– Сначала мы их заберем, – говорит она голосом спокойным, властным, материнским. – А потом ты его убьешь.

И я рушусь ей на грудь.

Наконец-то.

Наконец-то я сдаюсь.

– Джун… – выдавливаю я. – Я не умею дышать без них…

Она прижимает меня к себе.

Затем берет моё лицо в свои ладони.

Её лоб против моего.

Её глаза в моих.

– Тогда пойдем и заберем их.