Текст книги "Поворот ненависти (ЛП)"

Автор книги: Рамона Анка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

20

1 неделя спустя

Мальчик и девочка.

Парочка маленьких «паппацицци», как их прозвал Тревор, – они же главный источник нашего ужаса на этой неделе.

Они начинают орать в унисон каждый раз, когда проголодаются.

Джун и Мелисса накупили какое-то позорное количество подушек для кормления. Из десяти штук сегодня подошла, дай бог, одна.

Они вместе едят, вместе плачут… а иногда, кажется, даже вместе улыбаются. Младенцы не умеют улыбаться, но эти двое – явно исключение.

В этих крошечных ямочках на их чудесных щечках заключен весь мой мир.

Джун то плачет, то смеется. То смеется, то плачет.

Я реально схожу с ума.

Сейчас дети приклеены к ней двадцать четыре на семь. Они не перестают сосать и орать.

Наш домик в горах теперь стал постоянным пристанищем.

Наверное, потому что ни у кого из нас не хватает духу задать ей вопрос, который нас так мучает: сможем ли мы все жить под одной крышей? Может, в городе. Или поближе к Дирфилду.

Рано или поздно нам придется вернуться к учебе.

Мы это обсуждали и более чем уверены: Джун нужны мы оба.

И в это «мы» обязательно входит Мелисса.

С тех пор как родились близнецы, она ни на шаг не отходит от Джун и детей. И это удача, потому что она единственная, кто, кажется, понимает её с полуслова.

Тревор только что вырубился с моей дочерью на руках, откинувшись в кресле, которое Джун часто использует как кровать после кормления.

Мелисса заводит очередную стирку за день.

Дети мараются… проклятье, как же они мараются.

Чего никто из них не знает, так это того, что за пределами нашего заколдованного мира только что началась война.

Отец Тревора не простил предательства своему сынку, который выбрал нас вместо собственной семьи.

Этот ублюдок атакует все наши склады.

Конечно, люди моего отца сильны. Ущерб пока невелик.

Но его цель – не только деньги.

Его цель – Джун.

Сообщения. Изуродованные тела.

И на каждом оставлена одна и та же записка:

«Ты и эта шлюха отобрали у меня сына, Джексон. Теперь твоя очередь терять то, что ты любишь».

Моя Джун – живая мишень.

И она об этом еще не знает.

Мои дети…

Ничто не ранит меня сильнее, чем осознание того, какому риску я подвергаю тех, кто меня любит.

Я – сплошная беда.

Гребаная катастрофа.

И именно поэтому скоро я приведу свой план в действие.

Они будут в безопасности.

Пока я буду зачищать территорию.

Джун, Тревор, Мелисса, Амелия и Александр не будут страдать из-за меня.

21

Первые лучи утреннего солнца безжалостно режут мне глаза.

Я не спала уже несколько дней, если не считать пары часов, украденных то тут, то там, когда Мелиссе удается забрать одного из двоих, а второй – о чудо – засыпает сам.

И знаете, что самое странное? Мне это не в тягость. Я чувствую, что рождена быть матерью. Это будто у меня в крови. Я смотрю на них, и весь мой мир сейчас здесь, в моих руках.

Оглушительный шум заставляет меня вздрогнуть.

Я поняла одну вещь: когда ты на пределе истощения, любой звук кажется невыносимым. Сигнал машины, слишком громкие голоса…

К счастью, в лесу почти нет людей. Точнее, здесь вообще никого нет. И слава богу.

Я поднимаюсь с кровати и спускаюсь на первый этаж.

Смотрю на видеодомофон и вижу одного из курьеров. Мелисса скупает столько вещей для близнецов, что мы скоро буквально утонем в коробках. Странно, что еще никто не вышел. Мелисса уехала за подгузниками. Тревор в подземном бассейне, и я сомневаюсь, что он хоть что-то слышит. А Томас заперся у себя в кабинете.

Это один из тех редких моментов, когда я предоставлена самой себе, и, честно говоря, иногда мне это просто необходимо.

– Курьер! Вы спуститесь или мне открыть и подняться? – орет он так, будто я глухая.

Боже, как же я ненавижу людей. Всех до единого.

– Иду!

Я усаживаю обоих близнецов в слинг⁵. Нет, я понятия не имею, как у меня это получается, но я научилась. Я хочу быть самостоятельной в заботе о детях, а когда вокруг тебя постоянно крутятся три человека, это непросто.

Я спускаюсь по лестнице и подхожу к входной двери.

– Тут посылка для Томаса Джексона, могу я оставить её вам? – спрашивает курьер.

– Конечно, спасибо.

Я забираю коробку и поднимаюсь обратно.

Я знаю, что не должна его открывать, но любопытство меня просто пожирает. А послеродовые гормоны уж точно не способствуют самоконтролю.

Я срываю обертку, и то, что я вижу, повергает меня в шок.

Отрезанная рука, капающая кровь…

Мне хочется кричать. Посылка с грохотом выпадает из моих рук. Близнецы пугаются резкого шума.

Я застываю в оцепенении. Из коробки вылетает еще одна деталь – фотография. Я наклоняюсь и подбираю её.

Там надпись:

«Теперь очередь твоей любимой, Джексон, я иду!» Это мое фото. Им нужна я. Сердце подкатывает к горлу. Я прижимаю детей к груди.

О чем ты думала, Джун, когда влюблялась не в одного, а сразу в двух торговцев смертью?

– Сколько раз я говорил тебе не открывать дверь никому, Джун? Черт возьми! – Томас входит стремительным, яростным шагом. Он наклоняется и подбирает коробку с пола.

Он в ярости.

С тех пор как мы вернулись, он настаивал на охране, которой – какое совпадение – сегодня нет на месте. И я об этом знала. Просто закрутилась между одним делом и другим. Ухаживать за двумя младенцами – задача не из легких.

– Чего они хотят, Томас? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мне чертовски страшно, признаю. Но больше, чем за себя, я боюсь за Амелию и Александра.

Томас убирает коробку в черный пакет и выносит из дома. Берет телефон, вызывает кого-то, чтобы это забрали, затем запирает дверь и пристально смотрит на меня. Он тянет время. Вздыхает.

Это начинает меня пугать. Но мне нужно знать правду.

– Пожалуйста, Томас.

– Ты и так знаешь, что отец Тревора не оставит нас в покое. Он хочет сделать мне больно и знает, что мое единственное слабое место – это ты, Джун, – он подходит к шкафчику, достает бокал и наливает себе «Николас Дэниелс». В последнее время он почти не пил, но сейчас, видимо, припекло. Сделав первый глоток, он продолжает: – Его союзники проникают на все наши склады, и хотя я, Тревор и Эзра пока сдерживаем натиск, не факт, что в долгосрочной перспективе они не добьются своего, – он смотрит на бокал и на этот раз выпивает его залпом. – Мы задействуем слишком много людей, наша защита слабеет. Скоро нам придется искать другое решение.

Он смотрит в окно. Когда он что-то скрывает, он никогда не смотрит мне в глаза.

Другое решение?

Почему он сказал это таким тоном?

И почему у меня такое чувство, что оно мне совсем не понравится?

22

Первая мысль: Мелисса забила чертову машину детскими шмотками до самого верха.

Вторая: в этом есть и моя вина. Половину этих ползунков и игрушек в машине выбрал я. Один розовый бодик тянул за собой другой. Один красный бантик – следующий. Я уже не говорю о голубых галстуках-бабочках и всех этих машинках.

Итого: больше двух тысяч долларов.

Мы думали, что закончили, пока не увидели в магазине того огромного плюшевого слона. Серого, ростом с человека.

Вот он-то в мою тачку и не лезет.

Звонит телефон. Это Томас.

Я знаю, как он ненавидит мне звонить. Если делает это – значит, что-то случилось.

Я замираю перед забитой машиной. Хлопаю дверью с такой силой, что стекла вибрируют.

Воздух кажется тяжелым, будто мир на мгновение затаил дыхание.

Томас молчит несколько секунд. Я слышу его дыхание в трубке – прерывистое, жесткое. Так он дает понять, что ситуация дерьмовее, чем хочется признавать.

– Я нашел его.

– Наконец-то.

Мы месяцами пытались выследить настоящего отца Джун. Мы понимали, что всё может пойти прахом, и нам нужен был путь отхода для неё. И нет, Джун не устроила бы просто вилла на теплом острове, да и нас тоже. Я хотел хотя бы попытаться – быть уверенным, что у неё в этом мире есть кто-то еще, кроме нас троих. Потому что если однажды – а этот день настал – кто-то решит объявить нам войну, она останется одна.

– Похоже, мать Джун солгала ему, когда узнала о беременности. Убедила его, что ждет ребенка от мэра, что изменила ему или типа того, – это лишь предположения Томаса, но они похожи на правду.

– Вероятно. Откуда инфа?

И зачем я спрашиваю? У этого ублюдка связи везде. Пока я держался более-менее в стороне от дел своего отца, он с самого детства был опорой в делах Эзры. Единая семья. Почти.

Не то что моя, где после смерти матери я сидел запертым в комнате, пока отец трахал очередную шлюху. Не та семья, где он избивал мать при жизни так сильно, что на ней живого места не оставалось, а каждый раз, когда я пытался её защитить, доставалось и мне.

Я ненавидел этого сукиного сына. Еще пацаном я пообещал себе, что однажды буду пытать его, а потом убью самым изощренным способом. И, возможно, этот день настал. Я не позволю ему сделать с Джун то же самое, что он сотворил с моей матерью.

Я его прикончу.

– Где он? – выплевываю я.

– Недалеко от Бостона. Альберта, Канада. Место, где лишних вопросов не задают. Живет скромно, если можно так выразиться.

Томас делает паузу.

– Он бывший алкаш, Трев.

Я закрываю глаза. Волна ярости поднимается в животе. Как будто Джун мало досталось. В списке «идеальных родителей» не хватало только алкоголика.

– Джун не должна знать, – говорю я. – Не хочу, чтобы у неё появились надежды, которых он не заслуживает.

– Знаю.

Его голос меняется. Становится тише, жестче.

– Но нам пора. Сейчас. Берем джет.

Я смотрю на гигантского плюшевого слона, который вжимается в заднее стекло, будто хочет выбраться. Не знаю, смеяться мне или злиться еще сильнее. Провожу рукой по волосам.

Затишье перед бурей.

– Где встретимся?

– На обычном месте.

Ответ прилетает мгновенно, но это было ожидаемо. Я уже готов.

– Возьми пушку, – подчеркивает он.

– Какую?

– Ту, что была у твоей матери.

Мир замирает. Секунда. Две. Чувствую, как сердце колотит по ребрам. Пистолет, из которого она обещала его убить… пистолет, который она хранила годами, надеясь набраться смелости и покончить с ним.

– Буду.

Я кладу трубку. Дорога до заброшенного склада превращается в тоннель из яростных мыслей. Мое прошлое, её настоящее, наша война. Всё сжимается вокруг имени «Джун».

Когда я приезжаю, Томас уже там. Подпирает спиной свою черную «Камаро» – только я один променял спорткар на семейный внедорожник. Придурок.

Руки скрещены на груди, маска наполовину спущена на шею. Что ж, пришло время надеть и мою.

Джун не знает, но когда мы с Артемом соревновались, кто лучше бьет по мишеням на улицах Бруклина под свист пуль, мое имя было не Тревор. Меня звали Велиал.

У Томаса маска с черепами, а моя – просто черная. Черная, как смерть. Черная, как пустота внутри меня. Черная… просто черная.

Ветер треплет его волосы, а этот тяжелый взгляд говорит о том, что он уже знает, чем закончится наша история.

– Всё взял? – спрашивает он, даже не глядя на меня.

Я поднимаю сумку и швыряю её ему под ноги. Тяжелый лязг металла отвечает за меня.

Он кивает.

– Поехали знакомиться с папашей нашей девочки.

* * *

Ночь опускается на землю, словно заляпанное кровью одеяло.

Мы оставили у дома в горах усиленную охрану. Мел и Джун в безопасности, по крайней мере сегодня. Проселочная дорога, ведущая к дому Николаса, кажется бесконечной.

Это его имя.

Николас Донован.

Бывший лейтенант морской пехоты, уволен с почетом.

Под колесами хрустит змея из грязи и льда.

– Камеры? – спрашиваю я Томаса, когда он гасит фары в сотне метров от дома, который мы так долго искали.

– Повсюду, – отвечает он, сверяясь с модифицированным планшетом Эзры. – Этот ублюдок либо знает, что его ищут, либо для бывшего морпеха паранойя – это норма жизни.

Отлично. То, что нужно.

Хуже не придумаешь.

Дом – сущая развалина: гнилое дерево, облупившаяся краска, заколоченные окна. Жилище того, кто не хочет быть найденным. Или человека, который ждет, пока за ним придут.

Томас выходит первым. Я следую за ним, сжимая пушку. Воздух такой холодный, что буквально режет кожу.

– Заходим через дверь, – говорит Томас.

Его голос тихий, спокойный. Слишком спокойный.

– Вышибай, – добавляет он, будто речь о какой-то мелочи.

Я киваю. Раз, два – с третьего удара плечом дверь рушится на пол.

Тишина.

Один шаг, и внезапно в моей голове отдается металлический лязг. А следом – резкая боль. Проклятая острая боль.

Я вскрикиваю и сгибаюсь пополам. Мир плывет перед глазами.

– Тревор!

Томас хватает меня за воротник куртки, тянет назад. Я смотрю вниз. Медвежий капкан. Ржавый. Впившийся в мою ногу, как пасть древнего демона. Кровь начинает проступать между железными зубьями. Боль перехватывает дыхание.

– Христос… – шиплю я сквозь зубы.

– Не двигайся.

Томас уже на земле, его пальцы молниеносно ищут стопор. Он найдет. Он всегда всё находит. Черт, я в его руках. Никогда не думал, что окажусь в такой ситуации. С щелчком челюсти расходятся ровно настолько, чтобы я мог вытащить ногу. Кровь горячей струйкой бежит по снегу.

– Неплохой способ войти в мой дом.

Голос доносится из коридора. Хриплый. Пропитый годами алкоголя и прокуренный сигаретами.

Мы оба поднимаем взгляд. Мужчина лет пятидесяти, с окладистой бородой и глазами, в которых, кажется, не осталось и следа человечности. Он неподвижен. Он изучает нас.

Николас.

В руках у него ружье, но он не целится в нас, а прислоняет его к стене. Словно хочет сначала выслушать, прежде чем убивать.

Томас поднимается. Я сжимаю зубы, пока он отрывает кусок моей футболки, чтобы перевязать мне стопу.

– Какого дьявола вам нужно? – рычит Николас. – Воры? Копы? Или просто два придурка, которые не умеют читать знаки «Вход воспрещен»?

Томас смотрит на него, не выдавая ни единой эмоции.

– Мы пришли сказать тебе кое-что.

Его голос не дрожит. Николас скрещивает руки на груди. Медленный жест человека, который ничего не боится.

– Говори.

Томас делает шаг ближе. Я стискиваю челюсти, чтобы не заорать от боли.

– У тебя есть дочь.

Тишина. Николас не дышит. Не двигается. Не моргает.

А потом он смеется. Скрежещущим, гнилым смехом.

– Хорошая фантазия, – говорит он. – Единственная женщина, с которой я когда-либо хотел семью, предала меня. Красиво заливаете, пацаны. – Он поглаживает ружье.

Черт, я сейчас даже убежать бы не смог. Но Томас не отступает, подходит еще ближе. Между ними теперь всего метр.

– Её зовут Джун.

Николас перестает улыбаться. Его взгляд дает трещину лишь на секунду. А потом снова становится жестким. Грязным. Подозрительным.

– С чего бы мне вам верить?

Я отрываю глаза от своей изувеченной ноги и впиваюсь ими в него.

– С того, что за ней уже идут, – отвечаю я севшим голосом. – И если это случится, мы вдвоем мало что сможем сделать.

Николас наблюдает за мной. Долго. Слишком долго.

Он отворачивается. Достает антисептик и бинт из какой-то разваленной тумбы.

– Покажи ногу, – ворчит он. – Не хочу, чтобы ты сдох у меня на полу.

Я наклоняюсь к нему. Он берет мою ногу своими мозолистыми руками.

– О чем вы вообще думали, врываясь вот так в дом к бывшему морпеху? – спрашивает он вдруг, будто мы ведем светскую беседу.

Томас усмехается. Холодно. Смертоносно.

– Морпеху и байкеру, – он откидывает волосы назад. – Думаешь, мы стали бы так рисковать, если бы история, которую мы тебе рассказываем, была лажей?

Мне почти хочется рассмеяться. Хотя не стоит – я тут в самом паршивом состоянии.

– Много же ты знаешь, а, пацан? – спрашивает Николас у Томаса.

– Твой «Monster», что стоит снаружи, говорит сам за себя.

Тысяча кубиков. Красный с черным. Модифицированный выхлоп, чтобы его слышали за километры. Фирменные запчасти от Arrow. О чем еще тут спрашивать?

Он чертов байкер. В этом нет никаких сомнений.

23

Я нашел его.

У этого ублюдка нигде не было ни одной фотографии.

Он был психопатом. Таким же, как я, Тревор или Эзра.

И именно поэтому он был нужен Джун сейчас, пока мы будем проводить зачистку ради неё и наших детей.

Я клялся себе, что такие люди, как Николас – те, кто сбегает, когда становится жарко – не заслуживают ответов.

Но он должен бороться за неё, черт возьми…

Джун – его дочь.

И это меняет всё.

Тревор ковыляет рядом со мной. Его нога в паршивом состоянии из-за этого проклятого капкана. К счастью, он был старым, а зубья – довольно тупыми. Скоро поправится. Если не подхватит столбняк.

Николас встретил нас как зверей: с ружьем и колючей проволокой.

И всё же мы вошли.

Потому что правду иногда нужно заталкивать в глотку силой.

В доме пахнет старостью, пылью и тишиной. Камин – единственное живое существо здесь. Он наблюдает за нами из-за бутылки; карие глаза – так похожи на глаза дочери. Если бы не они, он бы вообще не имел с ней ничего общего.

Он молчит. Ждет.

А у меня нет времени на игры.

– Джун – твоя дочь, – он колеблется лишь миг, и я продолжаю. – Ребенок, про которого тебе сказали, что он не твой. Та, чьего взросления ты не видел. Она всё еще дышит, вопреки всему. Вопреки тебе. Вопреки этому подонку Фенненсу.

Николас бледнеет. Это имя бьет по нему, как выстрел в упор.

– Нет.

Он делает шаг назад.

– Только не он. Он… не мог…

– Еще как мог, – мой тон режет, как лезвие. Маска мне больше не нужна, я снимаю её. Мне нечего бояться. – Он растил её как вещь. Он украл её невинность. Клеймил её кожу. Манипулировал ею, пока не сломал. А потом… он попытался сделать с ней то, чего каждый отец боится для своей дочери больше всего на свете.

Тишина. Старый морпех шатается и садится. Обхватывает голову руками.

Тревор смотрит на него с презрением, но молчит.

Настал момент показать, насколько убедительным я могу быть. Со словами или без.

– Джун выжила, но она не живет так, как должна и как того заслуживает. Её глаза полны невидимых шрамов. Ей снятся кошмары, которые никто не может прогнать. И кровь… кровь, которая кричит внутри неё.

Николас что-то бормочет, но я не слушаю. У меня осталась самая тяжелая часть правды, которую я должен выплеснуть ему в лицо.

– Фенненсу нужно было наследство. Он держал её в живых лишь до тех пор, пока она была полезна. Когда он решил, что она больше не нужна, он попытался её убить. Ему нужны были гонорары за книги женщины, которую ты любил.

Я встаю со стула и перегибаюсь через стол, разделяющий нас.

– У него не вышло. Потому что я его остановил. Я приставил пистолет к его горлу и спустил курок.

Николас поднимает взгляд. Внутри него что-то окончательно рушится.

Но я не чувствую жалости. Я вообще ничего к нему не чувствую.

– Да, я убил его. И сделал бы это еще сотню раз. Никто не смеет трогать Джун. Никто не лишит её голоса, тела, наследства и того, что принадлежит ей по праву. А тебя там не было, чтобы помешать. Ты её не спас. Но сейчас ты можешь сделать хотя бы одну вещь правильно: сказать ей правду, которую она ищет так давно.

Тревор с трудом поднимается.

– Мы закончили, Томас.

Я киваю.

Николас остается сидеть. Клянусь, я никогда не видел, чтобы человек так сжимался, становясь крошечным. Отец, который не знал, что он отец.

– Если ты попробуешь причинить ей боль, даже своим молчанием, на этой земле не будет места, где ты сможешь от меня спрятаться. Мы расскажем ей о тебе. Если она согласится тебя увидеть – ты нам скоро понадобишься.

Я выхожу из дома, и дождь хлещет меня по лицу, как пощечины.

Внутри я знаю только одно: неважно, сколько грязи в его прошлом, я всегда буду огнем, который сожжет любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

24

Три недели спустя

Близнецы наконец-то уснули. Два крошечных, теплых, идеальных дыхания.

И я воспользовалась этим, чтобы хоть немного позаботиться о себе – впервые почти за месяц.

Пар еще поднимается над ванной, когда я встаю. Капля скользит от бедра к лодыжке, другая бежит по животу, всё еще чувствительному после родов. Я не прикрываюсь. Не хочу. Я хочу, чтобы они видели меня такой: обнаженной, живой, готовой. Я слишком долго была не у дел. Мне нужно снова почувствовать себя женщиной, а не только матерью.

Я тихо выхожу из комнаты с влажной кожей и прилипшими к спине волосами и нахожу их там, в гостиной.

Мои два проклятых греха.

Томас медленно поднимает взгляд, будто мир на его глазах только что умер и воскрес. Тревор же смотрит на меня всю – без стыда, без дыхания, без масок.

– Джун… – только и говорит он. Остальное – чистый голод.

Капли воды стекают между моих бедер, пока я подхожу ближе, и они следят за ними с жадностью зверей, которые слишком долго постились. Томас не дает мне даже закончить вдох: он хватает меня за бедро и усаживает на стол. Подходящее место, чтобы утолить его аппетит. Его пальцы скользят по коже моих плеч, затем между обнаженных бедер и тут же, без предупреждения, входят внутрь. Мое тело принадлежит ему – вот его послание.

Тревор кусает меня за шею сзади – сильно, слишком сильно, оставляя ту самую боль, которая прошивает позвоночник и зажигает меня изнутри.

– Ты так возбуждена, малышка, – рычит он мне в ухо. – Боже, Джун, ты думала об этом каждую ночь?

Я отвечаю сорванным стоном. Томас встает, берет меня за подбородок и заставляет смотреть на него, пока его пальцы трахают меня в медленном, злом ритме – будто он хочет наказать меня за то, что я так долго лишала его своего тела. Больше месяца. Я и не думала, что он продержится так долго.

– Скажи это, – приказывает он. – Скажи, что тебе нас не хватало.

– Мне вас не хватало, – шепчу я, задыхаясь. – Сделайте что-нибудь, прошу.

Тревор не ждет. Он быстро оказывается рядом с Томасом, который облизывает пальцы, испачканные в моих соках. Меня разворачивают в позу «раком» и наносят по ягодице такой удар, что я вижу искры. Он заламывает мне руку за спину. Я неподвижна, полностью в их власти. Я чувствую его дыхание вдоль моей спины, затем его рука раздвигает меня, позволяя каплям моей влаги падать на дерево.

Томас хватает меня за волосы, наматывает их на кулак и тянет голову назад, заставляя выгнуться дугой. Тревор меняет положение: теперь рука Томаса блокирует меня, а Трев входит в меня одним резким толчком.

Жарко.

Сильно.

Глубоко.

Стон вырывается из моего горла, пока стол вибрирует под моим телом. Томас целует меня так грязно, как только возможно, пока Тревор берет меня сзади так, будто ждал этого момента больше, чем саму жизнь.

– Черт, Джун, – хрипит он, его голос ломается, он звучит отчаянно. – Ты не представляешь, как мне тебя не хватало, как я грезил об этой киске, такой узкой и идеальной для моего члена.

Томас встает передо мной, всё еще крепко сжимая мои волосы. Моя рука снова заблокирована Тревором, который использует её как опору, чтобы входить в меня как можно глубже. Томас дарит мне одну из тех своих хищных улыбок, от которых я схожу с ума, свободной рукой расстегивает джинсы и достает член – твердый и готовый для моего рта.

– Дыши через меня, – приказывает он. – И позволь Тревору забрать остальное.

Его эрекция заполняет мой рот. Это слишком. Слишком много после такого долгого перерыва. Я – сплошной огонь и боль, наслаждение, голод и возбуждение.

Тревор ускоряется. Томас тянет меня за волосы, направляя на себя. Комната наполняется нашими стонами, ударами плоти о плоть и хрипами Томаса, пока я сосу ему.

Я чувствую, как руки Тревора сжимают мои бедра, чувствую, как он сдерживает рык, отправляя меня в ад каждым толчком. Свободной рукой я вцепляюсь в край стола, другой – помогаю себе на стволе Томаса. Я чувствую, как он напрягается, его движения становятся медленнее, будто он пытается оттянуть неизбежное.

Жар между моих бедер нарастает – цунами удовольствия, которое стягивается в ту самую сладкую точку, где Тревор пригвоздил меня последним глубоким толчком, разбивающим меня вдребезги. Я чувствую, как он дрожит так же сильно, как и я, пока его семя стекает по моим ногам.

Томас вынимает член из моего рта и кончает мне на лицо с удовлетворенным вздохом. Он проводит им по моим губам в недвусмысленном жесте, и я улыбаюсь, слизывая часть с хриплым стоном, чувствуя горьковатый вкус на языке.

Боже, как же мне этого не хватало.

Я понимаю, что руки меня больше не держат, и Томас вовремя подхватывает меня.

Тревор заговаривает первым – он всё еще тяжело дышит, всё еще твердый, всё еще готов.

– Джун… – шепчет он мне в спину. – Это было даже не начало.

Томас кусает меня за плечо.

– После сегодняшнего ты какое-то время не сможешь ходить.