Текст книги "Поворот ненависти (ЛП)"

Автор книги: Рамона Анка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

30

Нет времени. Нет воздуха. Больше нечего говорить. Тревор на коленях, он разбит. Джун бледная, её руки всё еще дрожат.

Я же чувствую только одно, выжигающее всё под кожей: ярость. Но не слепую. Моя ярость – хирургическая. Точная. Смертоносная.

Я наклоняюсь, хватаю Тревора за воротник белой толстовки и рывком поднимаю его, будто он ничего не весит.

– Вставай.

Он пошатывается. Я не даю ему упасть.

– Томас… – шепчет Джун.

– Нет. Хватит, – мой голос – не приказ, это приговор.

Я беру их обоих. Одной рукой за плечо Тревора, другой – Джун, и тащу их вон из этого коридора смерти. Позади нас Мелисса стонет у стены; я усадил её так, чтобы она была в безопасности. Подбегают новые охранники.

– Вызывай подкрепление! – рычу я на одного из своих людей. – Сейчас же. Сообщи Конраду. Майку. Дерри. Всем. Через пять минут они должны быть на охоте.

Парень кивает, весь дрожа.

Мы спускаемся по лестнице. Джун вцепляется в перила, только чтобы не рухнуть. Тревор не говорит, не дышит, не живет. Я держу их обоих на ногах. Когда мы пересекаем двор, холодный ветер жалит лицо. Это как пощечина, напоминающая: у нас нет времени.

– Томас… куда… куда мы? – заикается Джун.

– За ними, – мой голос режет, как лезвие.

Я распахиваю дверцу черной машины так, будто вырываю ворота в ад. Толкаю Тревора на заднее сиденье. Потом помогаю Джун, усаживаю её посередине, в его руки. Он прижимает её к себе так, словно она – единственное в мире, что еще не дает его костям рассыпаться.

Я сажусь на водительское место. Двигатель свирепо взревел.

– Томас, – Тревор заговорил впервые. Его голос сломлен. Пуст.

Я не смотрю на него. Если посмотрю – могу потерять контроль.

– Это мой отец… – говорит он едва слышно.

– Я знаю, – рычу я. – И поэтому он будет умирать медленнее.

Я вжимаю педаль газа. Машина срывается вперед, как сорвавшийся с цепи зверь. Огни Дирфилда исчезают позади нас.

Погоня началась.

* * *

Дорога перед нами – как черный нож, режущий лес. Я не думаю. Не чувствую. Меня не существует. Единственное, что живо – это ярость, выжигающая желудок, и обещание, которое я дал в тот миг, когда Джун произнесла те слова: я их верну. Или отомщу за них.

Я прибавляю газ. Машина вибрирует. Руль дрожит в руках. Тревор сзади дышит рывками. Джун прижимает его голову к своей груди, и всё же именно она дрожала десять минут назад.

Но не сейчас.

Сейчас у нее глаза матери на войне.

– Томас… – шепчет она. – Мы справимся.

Говорит бездыханно, без слез. Только уверенность. Именно это дает мне силы.

– Майк? – бормочу я в Bluetooth-микрофон. – Погоня началась. Координаты?

Голос Майка звучит хрипло:

– Мы засекли его черный внедорожник на выезде из города. В сторону шоссе. Он идет быстро.

– Насколько быстро?

– Очень. Едва не сбил мать с коляской.

Тревор издает звук – то ли смех, то ли стон боли:

– Это он.

– Конрад. Мы за вами. Будем через тридцать секунд.

Дерри над нами.

– Дроны в воздухе. Скиньте позицию, как только увидите его, – его голос пробивается сквозь рацию вместе с остальными.

Я сжимаю руль.

– Отлично.

Затем смотрю на Джун в зеркало заднего вида. Её взгляд застыл на стекле, будто она может видеть сквозь ночную тьму.

– Джун, когда мы его возьмем… я хочу, чтобы ты была за моей спиной.

– Нет, – отрезает она. – Я буду впереди.

Тревор сжимает её руку, словно боится, что она исчезнет.

– Джун…

– Замолчи, – шепчет она. – Верни наших детей домой.

Её слова леденят мне кровь. И проясняют рассудок. Шины визжат, когда я закладываю крутой вираж.

Пара секунд.

И я вижу его.

Черный внедорожник.

Одна фара разбита.

Номер забрызган грязью.

– Попался, – рычу я. Пристраиваюсь прямо за ним. Расстояние сокращается метр за метром. Тревор подается вперед.

– Это он. Это он, Томас, клянусь тебе, это он! – он слишком взвинчен.

– Я знаю, – шиплю я. – Сиди смирно.

Я врубаю дальний свет. Внедорожник впереди резко виляет. Пытается оторваться. Пытается защитить то, что украл. Пытается удержать двоих детей, которые ему не принадлежат. Которые никогда не будут его.

– Майк! Перережь ему путь!

– Иду.

Две фары выныривают из лесной чащи слева. Еще одна черная машина, наша, с Майком за рулем и Конрадом рядом.

Идеально. Точно.

Ловушка, созданная за три секунды.

– Дерри?

– Дрон прямо над вами.

– Хорошо.

Два внедорожника сближаются, как хищники, замыкающие круг. Отец Тревора прибавляет скорость, но я быстрее.

– Томас, если ты столкнешь его с дороги… дети…

– Я их не задену, – говорю я. – Я не ошибаюсь. Никогда.

Тревор делает вдох. Он мне верит. И это именно то, что убивает его изнутри.

Расстояние минимальное.

Сейчас. Сейчас. Сейчас.

– Томас… – шепчет Джун. – Забирай их.

И я это делаю.

Резко выворачиваю руль.

Наша машина врезается в бок внедорожника этого ублюдка.

Скрежет металла.

Охота заканчивается здесь.

31

Я открываю глаза и вижу, что внедорожник превратился в груду лома. Дверь смята, металл исцарапан, мотор хрипит, как раненое животное.

Я не жду, пока Томас придет в себя. Не жду Джун. Я не жду никого.

Бегу.

Лечу.

В ушах звенит. Кровь пульсирует в висках.

Дети там, внутри. Я рву на себя дверь, но она не поддается. Вкладываю всю силу и, наконец, вырываю её с мясом. Пальцы изрезаны, кожа лопается – мне плевать.

Малыши в самодельных автокреслах: они не спят, они напуганы, лица мокрые от слез.

– Тише, тише, маленькие мои. Я здесь, – голос срывается. Когда я подхватываю их, я чувствую их дыхание у себя на шее. Грудь будто разрывает изнутри. Больно. Живая боль. Настоящая. – Я отвезу вас домой, отвезу к маме.

И тут я слышу это. Металлический щелчок.

Он у меня за спиной.

Самый знакомый звук из моего прошлого.

– Обернись, Тревор.

Я замираю. Позвоночник леденеет. Я знаю, что это он. Мой отец.

Он стоит там и дышит так, будто имеет полное право здесь быть, право забрать детей, право превращать мое детство в гребаный ад. Будто он думает, что может забрать нас всех троих домой.

Я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Это те же глаза, что я вижу в зеркале с самого рождения. Но в его глазах нет ничего. Ничего, кроме безумия.

– Это мои внуки, – говорит он. – Я забираю их с собой.

– Нет, – это слово вырывается из самой души. Это не отказ. Это приговор.

Я прижимаю близнецов крепче. Он делает то же самое с пистолетом.

– Ты всегда был дерьмовым сыном, – выплевывает он. – Теперь будешь дерьмовым отцом.

Ярость поднимается из желудка, как яд. Но я не шевелюсь. Не могу. Если я дернусь, я могу навредить детям.

– Не подходи, – шепчу я.

Он улыбается. И стреляет. Вспышка. Гром. Пуля входит в моё левое плечо. Плоть горит. Мир содрогается. Дети кричат.

Черт, этот грохот выстрела, должно быть, показался им ужасающим.

Ярость продолжает кипеть в венах, как желчь. Но я не падаю. Я не могу упасть. Я никогда не упаду перед ним.

– Ты их не тронешь, – рычу я, стискивая зубы. Боль – это взрыв, но она меня не остановит. Я упираюсь в машину, разворачиваюсь всем телом, чтобы закрыть собой малышей. Он наступает.

– Тревор, позволь дедушке…

– Ты им не дед! – мой голос превращается в рев. Нет даже смысла говорить ему, что они не мои биологически. Он всё равно получил, что хотел: взбесил меня. – Ты просто человек, которым я всю жизнь старался не стать.

Он снова наводит пистолет. Но на этот раз не успевает выстрелить. На него обрушивается тень.

Томас.

Резкий удар. Глухой крик. Пистолет отлетает в сторону. Мой отец падает на колени. Руки на ребрах, дыхание сперто.

Томас придавливает его коленом к земле, вминая в грязь.

– Ты больше никого не тронешь, – шепчет он с леденящим спокойствием, которое страшнее любого насилия. Он оборачивается ко мне. Дети плачут, уткнувшись мне в шею. Кровь стекает по руке. Зрение плывет. Но я стою на ногах.

Подбегает Джун. Её голос срывается, когда она видит нас.

– Тревор… Тревор, нет…

– Я в порядке, – бормочу я, прислоняясь лбом к её лбу. – С ними всё хорошо.

Она берет моё лицо в ладони. Её слезы падают на щеки детей.

– Ты их защитил.

– Я же говорил. Ради тебя, ради них – я сделаю что угодно.

И пока Томас удерживает моего отца в грязи, я понимаю одно: я не тот человек, которого он растил. Я тот человек, который его уничтожил.

Как раз когда я собираюсь подняться, игнорируя боль во всем теле, Хантер Марроу вырывается из хватки Томаса и скрывается в лесу. Мы могли бы погнаться за ним, но того, что Александр и Амелия снова с нами, пока достаточно.

– Приказать им начать охоту? – очевидно, Томас имеет в виду Майка и Конрада.

– Нет, я уверен, что он вернется, и вот тогда ему уже не спастись.

32

В него попали – только это я осознаю, когда толстовка Тревора пропитывается алой кровью. Он дрожит, хоть и пытается это скрыть.

Он сильный, непоколебимый.

Он угрожает смертью сбежавшему отцу, но я-то вижу. Он сдается.

Он передает детей Томасу и оседает на землю. «Тревор...» – шепчу я. Но он меня не слышит. Рана на плече слишком сильно кровоточит, ткань насквозь промокла – красная, горячая. Слишком горячая.

– Томас! – кричу я. – Он теряет кровь!

Томас отводит взгляд от того места, где скрылся отец Тревора.

Он видит. Он понимает. Его глаза превращаются в сталь.

Я подхожу к Тревору и глажу его по щеке, пока он смотрит на меня угасающим взглядом.

– Джун... – едва выговаривает он. – Не... не оставляй их... – он указывает на детей. У него начинается бред.

– Не оставлю, – клянусь я, забирая Александра и Амелию у Томаса и поднося их к нему.

Он умудряется погладить их, едва заметно кивает. Улыбается.

А потом его пальцы соскальзывают в грязь, и веки смыкаются.

И я кричу.

Мир исчезает. Снег, машины, Томас, дыхание детей, которые плачут вместе со мной, чувствуя мои вопли. Все рушится.

Томас подходит ближе и осматривает его.

– Он потерял слишком много крови, – рычит он. – Слишком много.

Конрад сбегает вниз. Майк открывает заднюю дверь их внедорожника, который, в отличие от нашего, остался цел. Майк прижимает телефон к уху – вызывает скорую, кого-то из «своих», кто не задает вопросов.

Надеюсь, кого-то очень быстрого.

– Давай! Живо! – Томас поднимает его так, будто он легче ветра, но я вижу, как дрожат его руки. Это не от тяжести. Это страх. Настоящий страх.

Проходят секунды, минуты.

Лицо Тревора становится всё бледнее, он так и не пришел в сознание.

Приезжает белый фургон – их скорая. Двери распахиваются, из машины выбегают люди в черном.

Его укладывают на носилки. Парамедики окружают его. Один прижимает марлю к ране. Другой готовит капельницу. Еще один проверяет дыхание.

– Тахикардия... давление падает...

– Плохо, – бормочет кто-то. – Совсем плохо.

Я стою там. Неподвижно. Разбитая вдребезги. С моими детьми, прижатыми к груди. И не могу пошевелиться.

Всё мое тело парализовано. Я будто тону стоя.

– Нужно ввести седативное! – орет парамедик. – Если он впадет в шок, мы его потеряем!

– Нет! Нет! – кричу я, теряя голос. – Он должен...

– Джун, – говорит Томас, кладя руку мне на плечо. – Дай им его спасти.

Но я не хочу его отпускать. Не хочу. Не могу. Тревор – моя опора. Если упадет он, рухнем мы все.

* * *

Неделю спустя

Во всей этой кутерьме пуля сместилась. Она прошла из плеча вниз – ровно настолько, чтобы задеть подмышечную артерию.

Кровопотеря была слишком великой.

Его ввели в состояние медикаментозного сна и подключили к капельницам.

Никто не знает, сколько он пробудет в таком состоянии.

Проснётся он или нет – теперь зависит только от него самого.

Монитор издаёт медленный писк. Глубокий. Постоянный. Звук, который говорит: «Жив, но далеко».

Жив, но в подвешенном состоянии. Жив, но не с нами. Погружён в искусственную тишину сна, который так похож на смерть. В кому, из которой он должен захотеть вернуться.

Ради нас. Ради меня. Ради наших малышей.

Потому что, если он не очнётся… я этого не переживу.

33

Я не смог защитить своих детей.

Её.

Человека, которого она любит.

Клянусь той любовью, что я чувствую к Джун: этот ублюдок познает такие пытки, которые никто не должен даже воображать.

Тревор не проснется – по крайней мере, не скоро.

И я не могу сказать ей об этом. Это уничтожит её.

Мы сменили дом. Наша комната – та самая, что мы строили дрожащими от любви руками, – сегодня превратилась в пыль и руины. Люди Марроу взорвали охотничий домик.

Джун знает лишь то, что мы переехали в Бостон, в её старый дом, чтобы Тревор получал лучший уход из всех возможных.

Уже неделю гибнет по двадцать пять человек в день – все они принесены в жертву в попытке защитить нас, пока клан Марроу продолжает искать брешь в нашей обороне.

Скоро мне придется увести их из этого ада. Мои дети не будут здесь расти. Нет.

Тревор должен прийти в себя.

Он пожертвовал собой ради моих детей… и теперь я пожертвую собой ради него.

Звонит телефон. Это Эзра.

– Как думаешь, сколько у нас времени, прежде чем Марроу поймут, где мы?

– Мало. Слишком мало. Они уже разбили два отряда. Если они перейдут линию порта, нам конец.

– Значит, это война. Не стычка. Настоящая война.

– Холодная война. Тотальная. Пощады не будет.

– У меня кое-что есть. «Братва» Волкова. Русские.

– Ты свихнулся, – он что, окончательно из ума выжил?

– Они единственные, кого Марроу боятся. У них есть оружие, люди, и для них не проблема стереть целые семьи с лица земли.

– Я знаю русских. Они не помогают бесплатно, – хотя, возможно, это наш единственный шанс.

– Верно. Не помогают. Но у меня есть предложение, от которого Волков не сможет отказаться.

Мой отец звучит уверенно.

– Что ты им предлагаешь?

– Себя. Своё имя. Свою сеть. Я стану их связным на этой территории. В обмен они дадут нам армию, которая нужна, чтобы уничтожить Марроу.

– Ты продаешь душу одному дьяволу, чтобы уничтожить другого.

– В этом-то и суть. Мы выбираем более предсказуемого дьявола.

– Дай мне время спрятать Джун и Мелиссу. Они здесь не останутся.

– Куда ты их отправишь?

– В Альберту. К отцу Джун. Это единственное место, куда люди Марроу не доберутся живыми.

– А ты?

– Я остаюсь здесь. Мы закончим эту войну своими руками. Моими руками. Это то же самое, что сделал бы и ты ради Мэддисон и ради нас.

Я завершаю вызов и надеваю куртку. Есть одно место, куда мне нужно зайти.

Удастся ли нам удержать эту линию до прибытия русских, или гнев Марроу настигнет нас раньше?

* * *

Тревор неподвижен, он в ловушке этой комы, которая перекрывает мне кислород похлеще любой войны. Я кладу руку ему на плечо.

– Держись, брат.

Это единственные слова, которые я ему говорю. В конце концов, вот кем мы стали, верно? Мы делим одну женщину – черт возьми, да. Но еще мы делим одну боль и воспитание детей, потому что, насколько бы они ни были моими, они так же и его. Он доказал, что достоин этого, всей своей поддержкой и любовью к Джун и малышам – даже когда я был просто придурком, готовым всё пустить под откос.

Семья. Вот кто мы такие. Конечно, альтернативная, странная, немного безумная, но всё же семья. И я не позволю никому её у меня отнять.

Я выхожу из больницы и на мотоцикле направляюсь к своей цели. Через двадцать минут я на месте и слезаю с байка.

– Сэр, всё готово, как только прикажете.

– Очень хорошо. Они скоро будут.

Я достаю письмо из кармана куртки.

– Не забудьте передать ей это.

– Слушаюсь, сэр.

Бумага выскальзывает из моих рук, а вместе с ней – и кусок моего сердца. Я хочу, чтобы они были в безопасности прежде, чем я шагну в ад, который меня ждет.

34

Говорят, что это сюрприз, что Томас хочет мне что-то показать, что я должна доверять.

И я верю.

За нами приехала машина и совсем недавно высадила нас прямо перед взлетной полосой. Водитель не проронил ни слова, как бы я ни пыталась выудить хоть какую-то информацию.

Мелисса идет рядом со мной в пугающей тишине, она слишком крепко прижимает к себе близнецов.

Перед нами возвышается великолепный джет, который, кажется, уже готов к взлету.

Ледяной воздух врывается в легкие, и что-то внутри меня кричит, что здесь что-то не так. Я поднимаюсь по трапу, сажусь в кресло, и вскоре входит стюардесса, протягивая мне конверт.

На нем мое имя. Его почерк.

Мне страшно, но я вскрываю его.

Джун,

Каждый раз, когда я пытаюсь быть вдали от тебя, я всё равно возвращаюсь. Даже когда не могу. Даже когда не должен.

Помнишь, когда я увидел тебя в первый раз? Когда прижал тебя к шкафчику?

Я никогда не говорил тебе этого, но правда в том, что ты уже тогда выносила мне мозг, а сама об этом и не подозревала.

Я обезумел от тебя с той самой первой секунды.

Запах ванили от твоих волос просто уничтожил меня.

Твои глаза – те самые, которые ты считаешь слишком обычными, слишком уставшими, слишком «какими-то не такими» – заставили меня потерять голову еще до того, как ты открыла рот.

А потом были твои загоны. Те, об которые ты вечно спотыкалась: о своем теле, о весе, о шрамах, которые не видел никто, кроме тебя. Твои тревоги, твои страхи, твои ночи, когда ты думала, что ничего не стоишь.

Джун, ты считала, что это недостатки. Я же видел в них доказательство того, что ты живая. Что у тебя хватило мужества пережить всё то, что сломало бы любого другого.

Для меня ты всегда была идеальной.

Идеальной, когда дрожала. Идеальной, когда смеялась. Идеальной, когда ненавидела меня и когда пряталась за своими комплексами.

Ты – единственное, ради чего я готов сжечь этот мир, и ты это знаешь.

И теперь, когда я отсылаю тебя, когда мне нужно оставить тебя на время, я хочу, чтобы ты помнила только одно: ты никогда не была для меня «недостаточно хорошей». Ты никогда не была «неправильной». Ты никогда не была обузой.

Ты была моей погибелью. И моим спасением.

Мы скоро увидимся. И когда это случится, ты станешь моей женой.

Навсегда твой, Томас.

И именно в этот момент я чувствую, как внутри меня всё умирает.

– Нет… нет, нет, нет! – я вскакиваю, задыхаясь, и бегу к люку, начиная колотить по нему руками. – Выпустите нас! Я должна вернуться к нему! Остановите самолет! Сейчас же!

Мелисса пытается перехватить меня, но я отталкиваю её.

– Он там! Он там один! Ты не понимаешь!

Мне не хватает воздуха, я сжимаю письмо в кулаке, сминая бумагу.

– Джун, Томас спасает нас, – я знаю, что она права, но мне плевать.

– Я не хочу, чтобы меня спасали! Я хочу его!

Рев моторов нарастает, джет вибрирует. Мы взлетаем, и я понимаю, что он действительно отослал меня. Далеко. Чтобы защитить.

Я ненавижу его. Я люблю его. Он меня уничтожает.

Я смотрю в окно, взлетная полоса исчезает, он исчезает, и я шепчу:

– Вернись ко мне, Томас… только посмей умереть, не сделав этого. Тревор… что будет с Тревором… Боже, нет…

Я бессильно сползаю на пол, и даже Мелисса не находит слов.

Её всхлипы сливаются с моими.

35

Мороз Альберты обжигает кожу, стоит мне сойти с джета. Я больше не чувствую ни рук, ни ног, ни собственного тела. Только пустоту с тех самых пор, как меня вырвали из Бостона, из его рук. Письмо Томаса скомкано в кармане – оно как нож, пульсирующий у самого бедра. Машина, встретившая нас, высадила нас перед огромным домом из темного дерева. Мелисса держит близнецов, а я не могу даже вздохнуть.

Дверь открывается, и на пороге появляется мужчина лет пятидесяти, которого я должна знать.

Меня предупредили.

Мне сказали, куда меня везут.

Это Николас. Мой отец, судя по всему.

Глаза точь-в-точь как мои, но жестче, полные вины. Он ничего не говорит. Я тоже. Ноги дрожат. Я делаю шаг, еще один, и когда оказываюсь перед ним, мой мир окончательно рушится. Колени подгибаются, дыхание обрывается. Я закрываю рот рукой, чтобы не закричать. Он подхватывает меня прежде, чем я упаду. Сжимает в объятиях так, будто ждал этого мгновения всю жизнь.

– Джун.

В канадском холоде, в его руках, я понимаю, что плачу не из-за него.

Я плачу, потому что Томаса нет рядом. Я плачу, потому что страх никогда больше его не увидеть убивает меня.

Я плачу, потому что Тревор в больничной палате, и я не знаю, проснется ли он когда-нибудь.

Николас берет меня за руку и заводит внутрь, как маленькую девочку, а не сломленную женщину. Как только я вхожу, тепло дома бьет меня так сильно, что перехватывает дыхание. Запах дерева и мыла не утешает – он разрывает меня на части. Я сажусь, а может, падаю, не знаю. Тело сдается.

Мелисса уходит в другую комнату – кажется, в гостиную. Наверное, чтобы оставить нас наедине. Николас опускается на колени передо мной; огромный мужчина с удивительно легкими руками.

– Джун, посмотри на меня.

Я поднимаю глаза, голос выходит сорванным:

– Он остался там... – это всё, что я могу сказать.

Николас вдыхает так, будто эта боль принадлежит и ему тоже.

– Я знаю.

Всё, что я держала в себе, взрывается. Я подаюсь вперед и просто гасну. Это не плач, это коллапс. Николас без колебаний притягивает меня к своей груди. Его руки – это стена, на которую мне больше не нужно карабкаться.

– Просто отпусти себя, малышка, – шепчет он, почти дрожа. – Теперь я здесь.

И я действительно падаю – в объятия отца, которого у меня никогда не было. И пока я рыдаю до того, что не могу дышать, я осознаю, как мне страшно. Мне страшно, что они умрут. Страшно, что они исчезнут. Страшно, что моя семья, которую я только что обрела, может снова раствориться в небытии.

– Посмотри на меня, девочка, – я поднимаю взгляд на этого человека, дрожа еще сильнее.

Его глаза, так похожие на мои, кажется, читают меня изнутри. В его зрачках застыла нежная тоска, глухая боль, которую он годами носил в себе как верного спутника. – Ты плачешь точь-в-точь как она, – он медленно гладит меня по лбу, и лицо тут же обдает ощущением покоя. – Это ей помогало.

Большой палец продолжает этот мягкий массаж, пока моё тело сотрясается от нового всхлипа.

Я открывала в себе новые грани своей матери, которыми, как я думала, мне уже не суждено пожить, – в мужчине, которого я никогда не знала.

– Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ни с тобой, ни с моими внуками. Однажды у меня уже вырвали из рук тех, кого я любил. Этого больше не повторится.

Его голос мрачный, грубоватый, но в нем чувствуется тепло, которое я не могу игнорировать. Я кожей чувствую, что он отдаст жизнь за меня, за Амелию и Александра.

– Я знаю, что я для тебя никто. Имя, фигура, которой никогда не было рядом. Но теперь я здесь.

Он мягко сжимает моё плечо, и еще одна слеза катится по щеке. Он вытирает её медленно, с нежностью. Возможно, только сейчас я начинаю понимать, что на самом деле значит – иметь отца.