Текст книги "Поворот ненависти (ЛП)"

Автор книги: Рамона Анка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Рамона Анка
Поворот ненависти

Предыстория

После той битвы – а точнее, бойни, которую Томас устроил Тревору, – следующие два месяца я провела между академией и больницей.

Я чувствую себя виноватой.

Первые три дня он провел в медикаментозной коме. Я слышала, как кто-то из врачей сказал, что, если бы он пришел в сознание, боль была бы невыносимой. Его травмы не были смертельными, но болезненными – это да.

Очень.

Трещины в ребрах, возможно, одно сломано. Гематомы на лице. Разрывы мышц.

Я начала приносить ему еду из ресторана «У Нико», потому что больничная стряпня была просто отвратной, и Тревор жаловался на нее слишком часто. А я бы сделала что угодно, лишь бы вызвать у него улыбку.

Первые два дня я носила ему бульон: дежурная медсестра сказала, что его челюсть в плохом состоянии и ничего другого он есть не может. Я послушно следовала указаниям и заказывала для него лучший куриный бульон в округе. Надеюсь, он и правда был таким. По крайней мере, пах он божественно.

Каждый раз, когда я приносила еду, меня подташнивало. В тот период еда действовала на меня странно. Все, что я съедала, тут же просилось обратно. С тех пор как Томаса не стало рядом, всё вокруг сделалось… тошнотворным. Даже воздух, которым я дышала. В каком-то смысле я перестала дышать… без него.

Но мы бы никогда не смогли двигаться дальше, останься всё как прежде.

То, что он сделал, было непростительно.

А Тревор… его присутствие вызывало во мне странное чувство. Его теплые, уверенные пальцы то и дело касались моих щек. Мое тело словно само жаждало его ласки.

Прошло время, и за первую неделю лечения и терпеливого ухода лицо Тревора почти восстановилось, хотя его загипсованное плечо всё еще было в плачевном состоянии.

По вечерам я не хотела оставаться в Дирфилде, не хотела рисковать встречей с ним. Ночи я проводила на кушетке рядом с кроватью Тревора. К счастью, больница позволяла сопровождающим оставаться на дежурстве.

Когда я открывала глаза, он уже был там. Просыпался раньше меня и наблюдал за мной с улыбкой.

Я рассказывала ему о занятиях, а он слушал, никогда не перебивая. Пребывание с ним шло мне на пользу.

Томас с того самого дня на ринге больше не появлялся на лекциях. Я почувствовала облегчение. Но когда и Мел пропала с радаров, я начала подозревать неладное. Я была уверена, что они заперлись в своей хижине, чтобы успокоить Томаса, но также допускала, что Эзра наказал сына, отослав его на время.

Риск войны между бандами был высок. Судя по тому, что говорила Мелисса, Марроу тоже были замешаны. Тревор Марроу. Его имя звучало как музыка.

– Почитаешь мне еще? – голос парня, лежащего на больничной койке, вернул меня к реальности. – Правда, любой, какой тебе нравится. Я уже втянулся. Здесь это единственная отдушина. Ты сделала всё… лучше, Джун, ты же знаешь?

Его голубые радужки, ставшие пронзительными теперь, когда веки почти не отекли, ударили прямо в цель, и мое сердце екнуло.

Я не могла отрицать, что он на меня влияет. Он был чертовски красив. Статное телосложение, голубые глаза и темно-каштановые волосы. Полная противоположность Томасу. Он излучал свет и уверенность, которых у того, другого, не было.

И наши постоянные встречи сблизили нас сильнее всего на свете.

Он хотел меня.

Я замечала это по тому, как он смотрел на мои губы, когда я читала, по тому, как он открывался и рассказывал о себе, хотя я ни о чем не спрашивала. Он хотел занять свое место в моей жизни.

Но что я творю? Переходить от одного мафиози к другому… отлично, Джун. Просто браво. Потом перейду на итальянскую мафию, турецкую и так далее.

Якудза – на десерт. Просто потому, что выйти оттуда можно только в деревянном ящике.

Под землей.

И без мизинца.

Я ненавидела свое тело, свой выбор… ненавидела себя. Я была своим собственным злейшим врагом. Тем, кого мне никогда не победить.

Я тряхнула головой, стараясь сосредоточиться на Треворе.

– Хочешь дарк-роман? Он немного другой… но там есть откровенные сцены. Их тебе придется читать самому, – я хихикнула, чувствуя, как щеки вспыхнули.

– Ладно, скромница. Но читать – не значит делать. Чего ты стесняешься?

Он попытался сам надеть футболку, но это закончилось провалом. Как и несколько дней назад, он застрял головой и здоровой рукой в ткани. Мне было забавно видеть, как такой «горилла» выглядит беспомощным. Это было очаровательно.

– Нагнись, горилла, – сказала я. Без этого я бы не дотянулась, даже со ступенькой.

– Мне нравится это прозвище, звучит мужественно, – его голос донесся до меня приглушенно, из-под ткани.

Я легонько ткнула его под ребра и помогла.

– Ну и котелок у тебя… – я не удержалась от смеха, отвешивая ему очередной сомнительный комплимент. Странно, что он не обижался. Напротив, мое поведение его явно забавляло.

Как только мне удалось натянуть на него футболку, его руки тут же принялись щекотать меня подмышками.

– Прошу, не надо! Я терпеть не могу щекотку! – закричала я, пытаясь вырваться. Он был слишком крупным, слишком мощным. Я могла бы его пнуть, но, учитывая его состояние, это было бы совсем не мило.

– Сейчас посмотрим, будешь ли ты еще надо мной подшучивать.

Он поднял меня так, будто я ничего не весила, и подмял под себя.

Мир на мгновение замер.

Сердце колотилось, в животе всё скрутило, а его губы были так близко – в считанных сантиметрах от поцелуя, который я всей душой хотела ему подарить.

И, поскольку я «везучая», именно в этот момент я почувствовала давление внизу живота.

– Можешь отодвинуться, пожалуйста… – я почувствовала, как заливаюсь краской.

– Что случилось? – он вдохнул мой запах, коснувшись носом шеи. Дрожь возбуждения смешалась с чувствами, которые и так бурлили во мне. – Я тебя возбуждаю?

Да.

Нет.

То есть да, но прямо сейчас…

– Мне нужно в туалет.

Он уже готов был расхохотаться, когда дверь палаты резко распахнулась. Томас и профессор Макларен – он же Эзра Джексон для своих – вошли уверенной походкой.

Второй поприветствовал меня поцелуем в щеку. Первый же остался на пороге… нахмуренный. Взгляд холодный, мрачный, невыразительный. Он смотрел на меня… потом на Тревора… потом снова на меня… и снова на Тревора.

Почти два месяца разлуки – это долго, и, увидев его снова, я поняла, что внутри всё было спокойно только потому, что мне удавалось его избегать.

Ураган вернулся в мою голову. В мои внутренности… в мои вены… он сметал всё, что не было им… оставалась лишь пустота. Жалкая горстка пепла от раздавленной сигареты.

– Как ты, Тревор? Я пришел поблагодарить тебя за то, что ты ничего не сказал отцу. Ты поступил мудро и поставил дела выше подростковых разборок, это делает тебе честь. И второе, – он прервался на мгновение, чтобы взглянуть на Томаса. – Мой сын пришел извиниться. Скоро мы будем работать вместе. Я и твой отец оставим вам огромную империю, и вы должны уметь ею управлять. Верно, Томас?

Томас на отца даже не смотрел. Он продолжал сверлить меня взглядом пугающей ледяной силы.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он.

И я заледенела. Мне хватило одного его тона, чтобы сломаться.

– Я там, где и должна быть. Я выбрала… остаться здесь, – слова вылетели из моего рта прежде, чем я успела осознать их.

Томас сжал кулаки и выругался вполголоса.

– Что, черт возьми, значит «выбрала остаться здесь», а? – в несколько шагов он оказался передо мной. Он схватил меня за запястье, оттаскивая от Тревора.

Мои колени были готовы подогнуться. Но я не могла этого допустить. Я стояла, стараясь не дрожать.

– Томас… я выбрала его.

Я стояла спиной к больному, но знала, что он наблюдает. То, что я сказала, было не чем иным, как подтверждением. Возможно, тем самым, в котором он тоже нуждался.

Между нами еще ничего не было, но клянусь… эти два месяца были… идеальными, несмотря на обстоятельства.

Томас отпустил мое запястье. Я увидела, как в его глазах поднимается цунами. Увидела, как дотла сгорает лес. Увидела, как мое сердце разбивается от одной мысли, что я принадлежу кому-то, кроме него. Я знала, что разбила его. У этой проклятой… неправильной… чудовищной души было только одно слабое место: я.

С тяжелым вздохом и напряженной челюстью он повернулся к Тревору.

– Извини, Тревор… надеюсь, между нами всё улажено. Но она моя, и ты это знаешь.

– Томас, помнишь, что сказал твой отец? – Тревор посмотрел на отца и сына и продолжил: – Если завтра она тебя не захочет, ты это примешь, и она будет свободна. Очевидно.

– Да… я помню. Но она хочет меня, верно, Джун?

Мое сердце было готово разбиться еще раз.

Но я не сдалась.

Не могла.

– Нет, Томас. Я с Тревором. Я сделала свой выбор.

Томас вышел, хлопнув дверью. Макларен дал нам свое благословение и сказал, что Томас больше не доставит беспокойства.

Я поняла, что задерживала дыхание, только когда мне стало не хватать воздуха и закружилась голова. Тревор подхватил меня прежде, чем я рухнула на пол.

– Попей и поешь, тебе это нужно.

Он накормил меня остатками сэндвича, который я принесла ему вчера вечером. К счастью, жидкая диета была уже в прошлом.

Я была ему благодарна. Скорее всего, я бы снова забыла поесть, если бы не он.

– Иди домой, Джун. Прими душ, отдохни. Побудь пару дней одна, тебе пойдет на пользу.

Мысль о том, чтобы остаться одной, приводила меня в ужас.

– Я не хочу быть одна, Тревор. Боюсь того, что могу натворить.

Он не дал мне договорить и обнял. Это было самое неожиданное и нежное объятие в моей жизни.

– Хочешь ко мне, Джун? У меня есть свободная комната в пристройке рядом с кампусом. Можешь пожить там и приходить ко мне, когда захочешь.

Я согласилась с улыбкой.

Там, в этих руках, я чувствовала себя в безопасности.

На следующий день Тревора выписали, и я переехала к нему.

1

Томас разнес всё в щепки и исчез, словно разъяренный вихрь. Грохот перевернутого стола взорвался у меня в груди, как граната. Желудок сжало, еда подкатила к горлу, а сердце пропустило удар. Весь день я заставляла себя не смотреть на него. Притворялась, что не замечаю его, не слышу, не чувствую его дыхания. Но сейчас, глядя ему вслед, я отчетливо вижу: это больше не Томас.

Это монстр.

И достаточно всего одного лишнего шага, чтобы он окончательно выбрался наружу. Единственный человек, который может его остановить, – это я.

Но я чувствую себя такой далекой.

Такой разбитой.

Такой злой.

Глядя, как он уходит, я осознаю одно: могли бы пройти месяцы, годы, целые жизни… но я бы любила его до последнего вздоха. Наши души прокляты, пригвождены друг к другу самой судьбой. Обречены вечно гнаться друг за другом, так и не сумев по-настоящему схватить. Обречены смотреть издалека, не касаясь. Обречены касаться, не чувствуя тепла. На нас клеймо. Клеймо покинутости, нехватки любви, ударов, полученных от тех, кто должен был лишь гладить нас по голове. Клеймо порезов вместо поцелуев и слез, проглоченных из страха сломаться. Не потому что мы сильные, а потому что, упав однажды, мы бы уже никогда не поднялись.

Рвотный позыв сгибает меня пополам. Я бегу к первой попавшейся урне у стойки в столовой. Туалет слишком далеко, я бы просто не успела. Уж лучше вырвать здесь, чем испачкаться.

Я даже не замечаю, что вся столовая замерла, глядя на меня. Лишь на мгновение сквозь пелену слез, выступивших от напряжения, я ловлю их взгляды.

Мне ужасно. Унизительно.

Чья-то рука перехватывает мои волосы и придерживает меня, не давая упасть.

Меня обволакивает его парфюм. Это Тревор. Благодарность, которую я чувствую, сильнее стыда.

Внезапно в нос бьет приторный, раздражающий и слишком сильный запах. Тошнота возвращается с новой силой.

– Черт, Мел… сколько ты на себя вылила? От тебя прет абрикосом или какой-то химической дрянью! – выпаливаю я, едва переведя дух.

– И тебе добрый вечер, лучик солнца. А от тебя прет рвотой, – иронично парирует она. – С каких это пор ты стала такой чувствительной к запахам?

Мел берет меня за руку и кивает Тревору, чтобы тот отошел. Он всё понимает без слов, протягивает ей ключи от жилья, объясняет дорогу и оставляет нас одних.

Мел подхватывает меня под руки. Каким-то чудом мне удается держаться на ногах. Скорее всего, без ее поддержки я не сделала бы и двух шагов, не поцеловавшись с полом.

Мы идем через задний двор к месту, о котором говорил Тревор. За сад.

Я вижу, как она вставляет ключ в дверь моей комнаты. Наверное. Зрение всё еще затуманено, но когда мышцы Мел напрягаются, у меня не остается сомнений в том, что она увидела.

– Джун, ты спишь с ним? – спрашивает она, округлив глаза при виде двух односпальных кроватей, разделенных тумбочкой.

– Да… если это можно так назвать, – вздыхаю я. – В последнее время я не могу спать одна.

Я сползаю на диван в пристройке, и она садится рядом. Обхватываю голову руками в надежде, что она перестанет кружиться. Мел молчит какое-то время, затем перехватывает мои запястья, опуская их вниз, и смотрит мне прямо в глаза.

– Ты всё еще любишь его, да? – ее вопрос звучит мягко. В ее голосе глубокое сочувствие. Это не обвинение и не суд.

Это просто моя лучшая подруга, которая пытается понять. Я опускаю взгляд.

Слезы… я чувствую, как они подступают.

Прогоняю их.

– Я никогда не перестану.

– Томас тебя действительно любит, Джун, – шепчет она.

– Я знаю.

Знаю. Но свет не может исцелить того, кто рожден во тьме.

– Ты сгораешь, подруга, – она качает головой и подходит к окну. – И он тянет тебя за собой.

На улице дождь. Каждая капля словно бьет в ритме моего сердца. Томас – мой ад. А я… я уже во власти пламени.

Она смотрит на меня. Словно пытается прочитать мысли. И я знаю, что мне крышка. Если Мел что-то вбила себе в голову, она этого добьется. К счастью, кажется, она решает дать мне передышку. По крайней мере, на минуту.

– Я думала, наши комнаты роскошные, но этому подонку чертовски… везет, а?

Ее юбка едва прикрывает белье. Меня забавляет, как ей плевать на чужое мнение. Впрочем, любого, кто рискнет к ней подойти, изобьет Джексон, так что бояться ей нечего. Люди трепещут при одном ее виде. Хотя, если присмотреться, она вылитая Барби.

Красивая. Идеальная.

– Ты влюблена в Томаса.

Я говорила, что она даст мне передышку? Пошутила.

– И нет, я тебя не спрашиваю. Я просто это знаю. Поэтому скажи мне немедленно, какого черта ты всё это творишь?

Ее голос, хриплый и глубокий, звучит непривычно. Но она всё-таки Джексон, так что я не слишком удивлена. Они умеют переходить от объятий к удару ножом в спину за минуту, и наоборот.

– Мел, я делаю это ради него, – мои слова звучат как надломленный шепот. – Я не могу дать ему то, чего он хочет… чего он заслуживает.

Она замирает. Я вижу, как она стискивает зубы от подступающего гнева. В такие моменты она очень похожа на брата. Почти пугающе.

– И поэтому ты решаешь за него? Твои страхи и неуверенность рушат всё. Ты ранишь себя и ранишь его. Какая же ты, к черту, слабая, Джун!

Это было больно. Чертовски больно.

Но она не ошибается. Это необходимая рана, и я это знаю.

– Тебе не понять… – бормочу я. Мне хочется сказать больше, объяснить свою версию, оправдаться перед ней, ведь она этого заслуживает. Но сейчас я не могу. Я просто хочу, чтобы этот разговор закончился.

– Так объясни мне, черт возьми! – взрывается она. – Что ты здесь делаешь? И что ты, по-твоему, не можешь ему дать?

Слезы наворачиваются на глаза без предупреждения. Горячие, горькие, они текут по щекам реками. Я резко встаю и начинаю мерить комнату шагами. Я чувствую себя в клетке.

Не могу заставить ее понять.

Не могу облечь мысли в слова.

Не могу дышать.

– Джун, говори… – голос Мел становится тише, но острее. – Если не скажешь, ты умрешь внутри. И убьешь его вместе с собой. Ты же его знаешь: если он тебя потеряет, он сожжет этот мир к чертям.

Я останавливаюсь. Меня трясет. Сквозь стиснутые зубы, с комом в горле, я выпаливаю правду:

– Я не могу иметь детей, Мел.

Тишина, последовавшая за этим, буквально ломает мне кости.

– Гинеколог сказал, что у меня редкое заболевание. Я не могу… – я сглатываю пустоту. – А он их хочет. Очень хочет. Прямо сейчас. И я… я никогда не лишу его самого прекрасного, что у него могло бы быть.

Я опускаюсь на пол, подтянув колени к груди и обхватив голову руками. Хочу просто спрятаться, сбежать. От Мел. От самой себя. От всего.

Я слышу, как скрипит паркет под ее весом – она садится рядом. Резкий запах ударяет в ноздри. Я поднимаю взгляд и вижу, как она скручивает косяк.

Что за черт?

– Мел… прямо здесь? Хочешь, чтобы меня снова вырвало?

Она тихо смеется, спокойно прикуривая.

– С чего бы это? – спрашивает она. А затем с ироничной ухмылкой добавляет: – Сначала тебе мешает мой парфюм, теперь – косяк, до этого мешал Томас, а завтра, может, и я начну тебе мешать.

Почему у меня ощущение, что она говорит о чем-то большем?

Я в замешательстве. – Что ты несешь?

Она выдыхает дым, позволяя ему танцевать между нами.

– Я говорю, что если ты не можешь дать жизнь, то хотя бы перестань умирать каждый день ради того, кто тебя об этом не просил.

Эта фраза впивается в меня. Ощущение удара и ласки одновременно. И в этот момент я понимаю: пусть я не могу выносить ребенка, но сегодняшний Томас – это тоже нечто, созданное мной. Созданное нами обоими. Мужчина, погубленный любовью. И я – та самая погибель, которая всё еще его любит…

Нет, я не должна об этом думать. Наверное, Мелисса не поняла главного.

– Вот именно, я не могу иметь детей… – повторяю я.

– Ему не нужны дети, Джун. Ему нужна ты. Ты же не инкубатор. Он переспал с кучей женщин, если бы он хотел детей, он мог бы завести их с кем угодно, – она гладит меня по плечу, не переставая курить. – Ему нужна ты. Есть куча способов завести детей, но невозможно найти то, что есть у вас. То, что между вами, выше любых критериев и различий. Выше любой логики, – она качает головой и усмехается. – Помнишь романтические фильмы? Где он монстр, а она способна его изменить? – я киваю. – Так вот, это всё полная херня, но вы от этого недалеко ушли. Ты – добрая часть Томаса, его спокойствие. Ты настолько хорошая, что заставляешь его мечтать о семье, Джун. Так о чем мы, черт возьми, говорим? Есть миллионы способов стать семьей, но нет других способов получить такую любовь… Ты совершаешь глупость.

Я почти уверена, что половина философии Мел рождается под кайфом. Но в ее путаных, слегка невнятных словах я нахожу смысл.

Однако, как бы там ни было, я не могу изменить решение.

Я знаю, что он хочет своих детей.

И они у него будут.

Жизнь и так слишком много у него отняла, и быть со мной для него – значит автоматически что-то терять.

– Я люблю его, Мел. Больше всего на свете. Но ты не говори ему. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Я сделала выбор, и он получит то, что заслуживает, но без меня.

Я поднимаюсь с пола и иду в ванную. Слышу, как она направляется к выходу.

– Ты моя единственная настоящая подруга, Джун… я не предам тебя, не хочу терять твое доверие. Но смотреть, как он уничтожает себя, будет тяжело. Он этого не заслуживает.

Она хлопает дверью, и я валюсь на кровать. Беру пижамные штаны Тревора и его футболку. Его вещи огромные и уютные, а мне сейчас до зарезу нужен комфорт. Я ворочаюсь в постели целую вечность и замираю, только когда слышу скрежет ключа в замке. Тревор вернулся.

– Я принес тебе воду с имбирем и лимоном, красавица… – он ставит графин на тумбочку. В столовой такой изысканной посуды нет. Кажется, это хрусталь. Я невольно улыбаюсь: он, должно быть, специально ездил в город, чтобы купить его.

– Ты мой спаситель, – говорю я, не отрывая головы от подушки. – Но у меня нет сил даже сесть и попить.

По звуку я понимаю, что он берет стакан. Наполняет его и помогает мне приподняться.

– Ты справишься.

Я киваю и через силу выпиваю всё до дна.

– Спасибо, Тревор. Правда… не знаю, как тебя отблагодарить.

Он выдает свою привычную ободряющую ухмылку. Он тот еще болтун, но когда дело доходит до благодарности, никогда не отвечает.

Я встаю, чтобы найти толстовку потеплее. Мне холодно, и почему-то даже четырех включенных обогревателей в нашей спальне недостаточно. Открываю шкаф, который он мне выделил, и хватаю первую попавшуюся кофту. Подняв голову, замечаю фоторамку. Беру ее и всматриваюсь. Это фото Тревора в роли чемпиона по боксу… Чертов чемпион по боксу, который позволил какому-то парню из подворотни избить себя, даже не сопротивляясь?

Пальцы немеют. Противный червь сомнения вползает внутрь.

– Почему ты не сопротивлялся, Тревор?

Рамка дрожит в моих руках, когда я оборачиваюсь к нему. Он прислонился к стене, руки в карманах, на губах – улыбка человека, которому нечего бояться. Холодная. Презрительная. Красивая до раздражения.

– Ты о том… почему я позволил себя отделать, детка?

И вот оно. Очередное дурацкое прозвище. Неужели людям так не нравится мое имя? Правда, когда оно слетает с его губ, в нем слышится грязный оттенок удовольствия.

Проклятье.

– Именно, – отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, словно пытаясь вытянуть ответ, который не разнесет меня в щепки.

Он двигается. Медленно. Хищно. В несколько шагов он оказывается вплотную. Я инстинктивно пячусь, пока не чувствую спиной холодную стену. Рамка всё еще зажата в пальцах.

– Я сделал это, чтобы ты увидела, кто он на самом деле, – его голос обволакивает, как сладкий яд. – Я подставился и лишился своего лица боксера, чтобы ты была со мной. Чтобы забрать тебя у него.

Его слова режут воздух, как лезвия. В его глазах обезоруживающая искренность – такая, от которой больно даже просто смотреть. И это выбивает меня из колеи, потому что со мной никогда так не поступали.

Я привыкла ко лжи. К пустым обещаниям. К фальшивым улыбкам.

– И вообще… – добавляет он, слегка склонив голову. – Ты ведь тоже меня использовала, – медленная ядовитая улыбка кривит его рот. – В больнице ты сказала ему, что мы вместе. Мы квиты, куколка.

Он делает шаг ко мне. – Я получил то, что хотел: защитить тебя, оставить здесь. А ты? Ты тоже. Ты далеко от него, как и желала.

Истина бьет меня под дых. Но я не чувствую злости. Только странную, знакомую пустоту. Может, потому что знаю – он прав.

Это Томас теряет контроль, это Томас хочет его уничтожить. Насилие Томаса – это не реакция. Это его природа. В его нутре спит демон, и именно я – та, кто его будит, подвергая опасности всех вокруг.

Тревор поднимает руку. Касается моего лица, затем шеи. Всего две секунды. Но этого достаточно. Кожа вспыхивает, а мое проклятое сердце сбивается с ритма. Я бросаю рамку обратно в шкаф.

– Черт бы всё побрало… – шепчу я сквозь зубы под его пристальным взглядом.

– Идем спать, куколка.

Он отворачивается, и футболка, которую он снимает, соскальзывает с его плеч. Мое дыхание учащается. Тусклый свет лампы рисует тени на его голой спине. Чистый холст. Ни одной татуировки, ни одного шрама. Только мышцы, вены и порок.

Темно-каштановые волосы, высокий рост, ледяные глаза, светлая кожа и идеально выбритая борода. Живой контраст между чистотой и пороком. Если бы я не знала его историю, я бы приняла его за ангела.

Но на самом деле это просто очередной ад с лицом слишком прекрасным, чтобы быть человеческим.

– Штаны я оставлю на себе, не волнуйся, – бросает он, не оборачиваясь.

– Как всегда.

В горле пересыхает. Мысли о нем, о его теле, о его дыхании причиняют боль. Я отворачиваюсь к стене, ища спасения в темноте.

Каждую ночь он спит лицом ко мне. Говорит, что смотреть, как я сплю в лучах утреннего света, – это самое прекрасное, что он видел в жизни. В первый раз я подумала, что это шутка. Во второй – ну, ладно. Но на третий, четвертый… нет.

И вот уже который день я нахожу его там: он не спит, лежит неподвижно, уставившись на меня. Ничего не говорит. Просто смотрит, будто я – единственное живое существо в этом гнилом мире.

И в такие моменты я понимаю, что Тревор – это опасность, которую я сама впустила в дом.

Он не кричит. Не бьет. Не просит.

Он забирает тебя по кусочку, медленно, пока от тебя не останется ничего, что можно было бы спасти.