Текст книги "Поворот ненависти (ЛП)"
Автор книги: Рамона Анка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
36
Прошло несколько дней с тех пор, как мы обосновались в доме Николаса… моего отца.
Я не знаю, является ли его забота результатом чувства вины за то, что его не было рядом в самые мрачные моменты моей жизни, или это искренний интерес, но я не могу игнорировать его влажные глаза, когда он смотрит на близнецов, словно они – величайшее сокровище на этой земле. Кажется, он смотрит на них так же, как я… как смотрят на них Тревор и Томас.
Мысли, возвращающиеся к этим двоим, – очередная вспышка страдания, которую моё бедное сердце, не знаю, готово ли вынести. Я трясу головой: нужно сохранять рассудок – ради себя, ради них, ради детей.
Я иду по коридорам и приближаюсь к приоткрытой двери. Из комнаты льется свет. Странно, уже поздно, все должны были давно лечь спать. Я тихо заглядываю внутрь и вижу Николаса, сидящего за столом из орехового дерева. Его усталый взгляд скользит по строчкам письма с естественностью человека, который читал его десятки, если не сотни раз. Бумага желтая, старая, в пятнах.
– Если хочешь за кем-то шпионить, научись дышать тише.
Я вздрагиваю, когда его грубый голос достигает меня. Он не сердится, кажется, ему даже забавно. Как, черт возьми, он это сделал? Ах, да. Бывший морпех. Он делает знак пальцами, и я, смущенная, вхожу. Чувствую себя ребенком, пойманным с поличным у банки с вареньем.
– Прости, ты выглядел таким… погруженным в себя, – бормочу я, замечая его заблестевшие глаза и отсутствующий взгляд.
Он вздыхает, закидывая голову к потолку, и откидывается на спинку кожаного кресла. Я гадаю, заговорит он или нет.
– Я думал о твоей матери, – я широко открываю глаза и слушаю. – Как и каждый божий день с тех пор, как встретил её… эта женщина оставалась внутри тебя, под кожей, несмотря ни на что.
Я чувствую, как сердце бьется чаще, а к глазам подступают слезы, когда слышу преданность в его голосе. Он любил её, очень сильно. Возможно, любит до сих пор.
– Двадцать лет я только и делал, что искал её: на страницах романов, которые она писала, в газетных статьях, где упоминали её имя, в запахе бумаги и чернил, который напоминает мне аромат её рук… Она всегда записывала каждую идею перьевой ручкой…
– С синими чернилами, – заканчиваю я за него. Первые слезы уже покатились по щекам.
Он кивает, не говоря больше ни слова, встает, оставляя письмо на столе. Я чувствую его руку на своей щеке и губы в моих волосах – нежный поцелуй, знак признания. Два человека, потерявших невероятную женщину и несущих одну и ту же боль. Он прижимается лбом к моим волосам, и я прислоняюсь к нему с тихой улыбкой. Новое тепло разливается в груди. Это было то самое объятие, о котором я мечтала в детстве после страшного сна; объятие, которое я хотела получить после хорошей оценки или когда меня кто-то обижал. Объятие моего папы.
– Пойду посмотрю, как там малыши, а ты отдохни немного, дочка.
Последний поцелуй в лоб, и я вижу, как он выходит. Оставленные на столе листки зовут меня, и моё любопытство не выдерживает.
«Я даже не знаю, зачем пишу это. А может, и знаю. Может, потому что есть истины, которые слишком громко шумят в голове, и во мне больше нет тишины, чтобы их игнорировать. Я позволил пройти слишком многим годам, слишком долгому молчанию, слишком многим „потом“.
А ты…
Ты всегда оставалась там. В неправильной складке сердца. В том углу, куда складывают вещи, которые причиняют боль, но которые невозможно выбросить.
Ты сказала мне, что он не мой.
Ты смотрела на меня глазами, полными огня и страха, и клялась, что он не мой. Что этот ребенок не имеет ко мне никакого отношения.
И я, как последний трусливый ублюдок, ушел. Я не стал докапываться и бросил тебя, будто ты ничего не стоила. Но я знал. Боже, как я знал.
Я чувствовал это костями. По тому, как ты обхватывала руками живот, словно уже защищала что-то от меня. От того, кем я был. От того, кем я должен был стать.
Ты сделала то, что считала правильным. Ты солгала, чтобы спасти её.
А я?
Я ненавидел тебя. Я любил тебя. Я искал тебя в каждой женщине, которую касался без любви. Я чувствовал тебя в каждой книге, которую ты написала. Я читал каждое твое слово как исповедь, каждую точку – как прощание.
Я годами мечтал увидеть тебя на пороге. Увидеть, как ты стучишься с ребенком на руках. Услышать от тебя: «Ты был прав. Он твой». Но ты так и не вернулась. А у меня так и не хватило смелости пойти и по-настоящему найти тебя.
Теперь я знаю, что поздно. Что, возможно, ты никогда меня не простишь. Что, возможно, я даже не имею права писать это письмо. Но я никогда не переставал.
Никогда не переставал любить тебя. Никогда не переставал ненавидеть тебя. Никогда не переставал чувствовать пустоту без тебя.
Николас»
Слезы быстро катились по моему лицу, пока грустная улыбка трогала губы. Да, он всё еще любил её.
37
Прошло ровно шесть дней с тех пор, как я не видела его и не слышала. Я знаю, что он постоянно звонит Мелиссе, спрашивает о нас, но я пока не хочу слышать его голос.
Я боюсь, что, если уцеплюсь за его голос, это принесет мне такую же муку, какую чувствует наркоман в завязке перед дозой, которую не может получить. Я знаю, он верит, что так обеспечивает нашу безопасность, защищает нас – и, возможно, это правда. Но как объяснить ему, что без него мне кажется невозможным даже просто дышать?
Я не живу, я влачу существование, которое рискует остаться без них обоих. Без отца моих детей, которого могут убить в любой момент. Без мужчины, который стал опорой моей жизни и принял пулю, защищая близнецов. Мне кажется, будто я уже потеряла их обоих. Именно тогда, когда я думала, что наконец обрела счастье, его вырвали у меня из рук.
Единственное, что удерживает меня от падения в бездну, – это мой отец.
Папа.
То, что я прочитала письмо, которое он написал маме, будто открыло лучик света в бесконечной тьме, готовой меня поглотить. Я почувствовала себя ближе к нему; я понимала, что он чувствует, и мы разделяли тоску по одному и тому же человеку. Это жестокая связь, но настолько глубокая, что я знала: ничто не сможет её разорвать.
То, как он заботился обо мне, о близнецах и даже о Мелиссе, согревало мне сердце, не давая окончательно рухнуть. Видеть, как суровое и аскетичное лицо бывшего солдата тает от того, что Амелия вцепилась ему в бороду, издавая бессмысленные звуки, – это было бесценно. Иногда я видела то же самое выражение, когда он смотрел на меня. Каждый раз, когда я рассказывала ему о своем детстве, он светился от гордости за мои успехи и утешал меня в моих поражениях, пусть даже с тех пор прошли годы.
Это было новое тепло, привязанность, которой я была лишена так долго – как и он был лишен радости иметь ребенка. Но теперь мы оба восполняли это.
Вместе.
Я только хотела бы, чтобы Томас и Тревор были здесь, с нами.
38
Три месяца спустя
Я больше не знаю, какой сегодня день. Не знаю, сколько часов я проспал. Я даже не помню, скольким людям я угрожал, скольких преследовал или оставлял пялиться в потолок с вырванным языком. Я знаю только одно: за неделю я практически стер людей Марроу с лица земли в этой стране.
Каждую ночь – новый склад. Каждую ночь очередная красная точка на карте исчезала в пламени или под грохот детонаций, которые Эзра готовил с той улыбкой психопата, которую знаю только я. Каждую ночь еще один кусок их империи превращался в руины.
Я не чувствую жалости.
Я не чувствую раскаяния.
Я не чувствую вообще ничего.
Потому что они ничего не чувствовали, когда вырывали у меня Джун и моих детей. Они ничего не чувствовали, когда посылали вооруженных людей к охотничьему домику. Они ничего не чувствовали, когда бросили её там – напуганную, одинокую, с младенцами на руках.
А я – чувствовал. Я чувствовал всё. И теперь я возвращаю должок.
Первый склад был легкой добычей: двое охранников, старые ворота, документы, которые отлично горели в ночи. Второй… там была кровь повсюду. Там я потерял терпение. Там я перестал пытаться «посылать сообщения». Я просто захотел закончить работу.
Третий я взорвал издалека. Четвертый мы брали вместе с русскими. Они смеялись, я – нет. Смешного было мало. Пятый… этим я насладился. Там был один из сводных братьев Тревора – выродок от одной из многочисленных интрижек этого дерьма, его отца. Тот самый, который всегда слишком много болтал. Теперь он молчит навсегда.
Я выпотрошу их. Оставлю без гроша. Заставлю выйти на свет. Потому что, когда взлетит на воздух последний склад, когда последний человек Марроу побежит, как крыса, Эзра его выследит. А я уже буду там, с окровавленными руками, готовый довершить дело.
Каждый раз, когда я нажимаю на спуск, я вижу лицо Джун перед её отлетом в Альберту.
Бледная. Изнуренная. Прижимает детей к груди так, будто за ней гонится весь мир.
Благословляю Мелиссу за то, что она постоянно держит меня в курсе. Я не буду ждать, пока они снова придут за Джун. Я истреблю их первыми.
Мне говорят, что я перегибаю палку. Что я захожу слишком далеко. Что на войне нужно воевать головой, а не только кровью. Но эти люди не знают, каково это – видеть, как любимая женщина боится собственной тени. Они не знают, что значит видеть, как у неё дрожат руки, когда она слышит шум подъезжающей машины. Они не знают, что значит чувствовать себя беспомощным.
Я больше никогда не буду беспомощным.
На этой неделе я уничтожил почти всё. На следующей… на следующей я принесу им хаос.
И если Марроу хочет остаться в живых, ему придется сдаться самому. Потому что я не остановлюсь.
Не раньше, чем Джун и дети будут в полной безопасности. Не раньше, чем этот ублюдок упадет на колени передо мной.
Не раньше, чем я закончу то, что начал.
39
Мир возвращается ко мне, как удар под дых. Сначала звук. Потом свет. Потом боль. Та самая глухая, глубокая боль, которая напоминает тебе о том, что кто-то в тебя выстрелил… и что ты был достаточно идиотом, чтобы подставиться под пулю ради спасения своих детей.
Легкие обжигает, когда я пытаюсь вдохнуть глубже. Кто-то со мной говорит. Мужской голос. Кажется усталым.
– Спокойно, Тревор, ты возвращаешься. Дыши. Вот так, молодец.
Да мне плевать на «спокойно».
Первое, что проносится в голове – сильнее боли, сильнее засохшей на мне крови, сильнее медленного писка приборов, – это имя.
Джун.
Писк монитора учащается.
Комната вращается, искажается, вызывает тошноту. Боже, меня сейчас вывернет. Пытаюсь приподняться. Руки не слушаются. Чувствую, как что-то удерживает меня. Руки. Сильные.
– Не дергайся, идиот, – ворчит кто-то. Эзра. Его голос, охрипший от бессонных ночей, бьет по ушам.
– Джун, – бормочу я, а может, кричу. Не знаю. Рот работает не так, как раньше. Вырывается ломаный звук, выдранный из горла. – Где Джун? Где она?
Эзра прижимает меня обратно с оскорбительной легкостью.
– Она в безопасности.
Но его взгляд… его взгляд говорит о другом. Он говорит о том, что он плакал, что он сражался, что он видел слишком много.
– Я хочу её видеть, – голос дрожит. Какое же дерьмо. Я звучу слабо. Ненавижу быть слабым.
Эзра вздыхает и проводит рукой по бороде.
– Её спас Томас. И Николас. И эти двое гребаных русских. Не переживай, – он наклоняется ко мне. – Но ты был мертвецом приличное время, парень.
Гребаные дни, когда меня не было рядом с ней. Дни, когда Джун, должно быть, думала, что снова потеряла всё. Опять.
Ярость скручивает желудок, как неуправляемые тиски. Я толкаюсь от каталки, от медицинских стоек, от всего. Плевать, если разойдутся швы. Мне нужна Джун. Я должен её чувствовать. Видеть, что она дышит. Что дети в порядке. Что она не одна.
Эзра чертыхается.
– Да замри ты, Христа ради! Ты же снова себя убьешь!
– Вези меня к ней! – это не просьба. Это мольба. Это приказ. Это проклятие.
Эзра закрывает глаза, признавая поражение. Он знает, что я не отступлю. Знает, что я вырву себе сердце, лишь бы добраться до неё.
– Вези меня к Джексону, сейчас же! – приказываю я Эзре.
– Томас никогда не позволит тебе снова подставиться под удар. Он знает, что это её убьет.
– Это мой гребаный отец, мой! Это должен сделать я. Понимаешь? – я бью кулаком так сильно, что иглы капельниц вылетают из руки. Ту, что остается в другом запястье, я просто вырываю. Брызги крови повсюду. Плевать. Я хочу видеть кровь. Кровь моего отца, текущую до тех пор, пока не настанет его конец.
– Сегодня ночью засада. Мы его возьмем. У Ивановича с ним деловая встреча, и старик не знает, что русский уже давно на нашей стороне. Ты не в состоянии драться или что-то делать. Ты можешь только пустить ему пулю в голову. Ясно?
Ни хрена мне не ясно. И он прав. Но я хочу видеть его мертвым.
– Ясно.
40
Мы изучали его днями. Каждое движение. Каждого охранника. Каждый запасной выход. Каждую привычку этого куска человеческого дерьма по имени Хантер Марроу.
Мне плевать, что он «отец» Тревора. Для меня он – просто мишень. Мишень, которая всё еще слишком много дышит.
Эзра рядом со мной, сидит на ящике с патронами в черном фургоне. В десятый раз проверяет детонаторы, будто одно прикосновение к ним доставляет ему удовольствие.
– Как скажешь, Томми-бой, – бормочет он. – Я захожу справа, ты слева. Русские берут тыл.
Я киваю. Слова не нужны.
Это не миссия. Это запланированная казнь. С одним условием: Марроу не должен подохнуть раньше, чем окажется перед Тревором. Нам нужно, чтобы он посмотрел ему в глаза. Нужно, чтобы он понял, кого он вырастил… и кто в итоге его уничтожит.
Фургон тормозит. Воздух становится плотнее.
Перед нами заброшенный ангар, где Марроу решил встретиться с Ивановичем и его людьми, чтобы «восстановить позиции». Он не знает, что два дня назад мы взорвали его главную базу. Не знает, что мы истребили половину его людей. Не знает, что вся сеть, которую он строил годами, уже превратилась в пепел.
Тупой ублюдок.
Эзра пинком открывает дверь. Ледяной воздух врывается внутрь, как нож.
– Пошли заберем подарок на день рождения для Тревора, – смеется он.
Я – нет.
Когда я вышибаю первую дверь, двое охранников выходят проверить шум. Я хватаю их за горло. Не кричу, не стреляю. Мне плевать, кто они такие. Я просто делаю свою работу.
Моя работа – защищать Джун. И Тревора. И всё, что мы построили.
Вхожу. Темнота. Звук шагов. Один из русских проламывает череп какому-то парню железной трубой. Эзра вырубает свет. Хаос.
И тут я вижу его.
Марроу.
Человек, который пытался убить Джун. Человек, который хотел забрать детей. Человек, который выстрелил в собственного сына, будто тот – пустое место.
И у него хватает наглости смотреть на меня с яростью.
– Ты... – бормочет он.
Я едва заметно улыбаюсь. Холодно. Смертоносно.
– Кричать умеешь? – спрашиваю я его.
Эзра заходит со спины и впечатывает ему удар рукояткой пистолета в затылок. Марроу падает на колени, хрипя. Я почти получаю удовольствие, видя его слабым. Но этого мало. К счастью, для этого есть Тревор.
Я кладу руку ему на голову и вжимаю её в землю.
– Я отвезу тебя к тому, кто тебя очень ждет. И кто хочет тебя гораздо сильнее, чем я тебя ненавижу.
– Тревор... – лепечет он. – Он жив?
– К несчастью для тебя.
Мы надеваем на него наручники. Натягиваем на голову черный мешок. Вытаскиваем наружу. Он орет. Умоляет. Плюется. Это ничего не меняет.
Мы грузим его в фургон, как уже дохлое животное. Я сажусь впереди, Эзра – сзади него с улыбкой, обещающей боль.
– Ты уверен, что Тревор готов? – спрашивает он.
– Он готов больше, чем ты думаешь.
– А ты?
Я смотрю ему в глаза:
– Я просто хочу увидеть этого подонка на коленях перед моим братом.
Дорога до Альберты долгая. Но не настолько, чтобы помешать нам доставить Марроу именно туда, где ему место: к ногам больничной койки Тревора, который как раз приходит в себя с запасом ярости, достаточным, чтобы разнести этот мир в щепки.
И когда мы приедем, когда с его головы сорвут мешок, когда Тревор посмотрит ему в глаза – нас уже ничто не остановит.
Марроу не заслуживает суда. Не заслуживает жалости. Не заслуживает ничего.
Он заслуживает Тревора. А Тревор заслуживает свою месть.
41
Его ставят передо мной, привязанным к стулу. Марроу. Мой «отец».
Я прислоняюсь к бетонной колонне, испачканной грязью, в каком-то ангаре посреди глуши – слишком скудное лобное место для человека, который одним своим существованием разрушил столько жизней.
Человек, который бросил меня на полу, задыхающегося, с пулей у самого сердца. Человек, который хотел забрать моих детей. Который хотел отнять Джун. Который оставил бы нас всех мертвыми, даже не моргнув глазом.
Я должен наслаждаться этим.
Местью.
Медленной пыткой.
Тем, как стекает кровь и как в его глазах разгорается ужас.
Я знаю. Должен. Так поступил бы любой на моем месте. Об этом я мечтал, пока был в коме, пока мое сознание не понимало, жив я или мертв.
Но как только я смотрю на него, я не чувствую ничего. Ничего, кроме огромной тяжести, которая давит на грудь.
Джун. Дети. Их крошечные ручки на моих ладонях. Их тихое дыхание, которое я чуть не потерял. Их истошный плач, когда выстрел прогремел так близко от них. Глаза Джун, когда она вошла в больничную палату и думала, что я умираю, прежде чем меня ввели в кому.
Это я никогда не вырву из своего сердца.
Эзра что-то говорит где-то позади. Томас молчит, наблюдает. Они знают, что это моя война. Что выбор за мной.
– Тревор, – тихо произносит Томас. – Когда будешь готов.
Готов. Готов к чему? Стать таким же, как он? Снова терять время? Оставаться здесь, пока Джун ждет меня, в ужасе, что я больше не вернусь?
Марроу дергает головой, мешок на ней слегка колышется.
– Делай, что должен… – лепечет он. – Все равно у тебя кишка тонка.
И в этот момент что-то внутри меня ломается. Не из-за провокации. А от осознания того, что на самом деле я хочу не видеть его медленную смерть. Я хочу видеть Джун живой. Видеть, как растут мои дети. Прижимать их к себе. Я не хочу быть вдали от них ни секундой дольше.
Я поднимаю пистолет. Рука не дрожит. Сердце – да.
Эзра затаил дыхание. Томас не шевелится. Марроу смеется. Грязным, сдавленным, уродливым смехом. Последним в его жизни.
– Ты не заслуживаешь ни секунды моего времени, – мой голос хриплый, полный чего-то, что обжигает всё от горла до желудка.
Я нажимаю на курок. Один раз. Этого достаточно. Резкий, чистый выстрел.
Марроу падает вперед, как марионетка с обрезанными нитями. Звук его тела, ударившегося о землю – глухой. Финальный. Реальный.
Тишина.
Абсолютная тишина.
А потом… я рушусь.
Ноги не держат, я сгибаюсь пополам, пистолет выскальзывает из руки. Слезы, эти предательницы, подступают к глазам, не спрашивая разрешения.
Я плачу не по нему.
Я плачу обо всём остальном.
Обо всём, что привело меня сюда.
Обо всём, что я мог потерять.
О Джун.
О детях.
О моей матери.
О самом себе.
Томас хватает меня за плечо. Ничего не говорит. И не нужно.
– Я хочу к ней, – шепчу я, срывая дыхание. – Хочу видеть своих детей. Сейчас же. Немедленно. Я больше не хочу ничего упускать.
Томас кивает. Эзра проводит рукой по лицу, почти удивленный.
– Пошли, – говорит он тихо. – Ты достаточно победил. Пора возвращаться домой.
Домой.
К Джун.
К малышам.
Я поднимаюсь, всё еще дрожа, но решительно. Тело Марроу остается там, на полу. Кровь из его головы пачкает пол заброшенного строения, в котором мы находимся.
Мне больше нет до этого дела.
Он больше никто.
Я выбрал жизнь.
Свою.
Их.
И теперь я хочу только одного. Бежать к ней и обнять тех, кто вернул меня назад из тьмы.
42
Небо Альберты кажется нарисованным. Лазурное, чистое, нежное – как затишье после многомесячного шторма. Воздух холодный, но прозрачный, он пахнет хвоей и влажной землей. Сад перед домом из темного дерева раскинулся, словно маленькое убежище посреди пустоты, окруженное высокими безмолвными деревьями.
Мы с Николасом заканчиваем последние приготовления: белые орхидеи по бокам арки, простые деревянные стулья, расставленные ровными рядами, свечи в стеклянных цилиндрах, чье пламя слегка подрагивает на ветру.
– Идеально, – бормочет Николас, и его голос подрагивает от волнения. – Она этого заслуживает.
Я киваю, поправляя выбившийся цветок.
– И она не должна ни о чем догадываться. Никаких спойлеров, – добавляю я, задорно щелкнув языком.
Странно снова смеяться после всего, что произошло.
За нашими спинами, чуть поодаль на веранде, молча наблюдают Томас и Тревор. Томас неподвижен, напряжен, весь в черном – в нем по-прежнему чувствуется та готовность разнести весь мир ради тех, кого он любит. Тревор рядом с ним, в инвалидном кресле; он всё еще бледен, но жив, а его голубые глаза сияют так ярко, как никогда прежде.
Оба они, едва покончив с делами против Марроу, прыгнули в частный джет и помчались сюда. Первым делом они бросились вдыхать запах близнецов и долго-долго смотрели на спящую Джун. Кто бы мог их в этом винить.
– Ну что, готовы? – спрашивает Тревор с усталой полуулыбкой, его голос всё еще звучит слабо.
– Да, – отвечает Томас, не сводя глаз с сада. – Приведем её к нему... как положено.
* * *
Джун спит. Наконец-то. Утренний свет просачивается сквозь легкие шторы и освещает её лицо. Дышит она медленно, спокойно.
Я слегка касаюсь её руки.
– Эй, Джун, просыпайся.
Она едва шевелится и приоткрывает глаза.
– Что случилось? С детьми всё в порядке?
– Всё отлично, – улыбаюсь я. – Наоборот, у нас сегодня одно очень милое дело.
Джун смотрит на меня в замешательстве, голос еще сонный и невнятный.
– Очень милое дело?
– Фотосессия.
– Для детей?
– Да, – вру я с поразительной естественностью. – Декорации в саду: цветы, красивый свет... всё как полагается для чудесной мамы, которая заслуживает великолепных снимков.
Джун колеблется секунду, но потом поддается на уговоры. Она устала, но мысль о том, чтобы сделать что-то для близнецов, согревает ей сердце.
Я открываю шкаф и достаю платье. Белое. Легкое. Мягкое, как молоко.
Джун хмурится.
– Оно слишком элегантное.
– В том-то и дело. Ты их мама. Будешь выглядеть потрясающе. Поверь мне.
Джун надевает его. Она смотрит в ростовое зеркало на стене и замолкает, удивленная. Почти растерянная. Женщина в отражении кажется другой. Сильнее. Более живой. Словно заново рожденной.
– Пойдем, – тихо говорю я. – Пока дети не раскапризничались.
* * *
Джун переступает порог.
Делает два шага.
И мир переворачивается.
Орхидеи. Стулья. Украшенная арка. Священник, стоящий у аналоя.
И затем – они.
Томас. Впереди всех. Стоит. Весь натянутый как струна. Невероятно красивый в своем черном костюме. Его глаза блестят, полные чувств, которые он сдерживал слишком долго.
Тревор. Чуть позади. В инвалидном кресле. Живой. По-настоящему живой. С улыбкой, от которой перехватывает дыхание. Всклокоченные волосы, видимые шрамы и глаза, полные любви.
Джун замирает. Дыхание перехватывает, она прижимает руку к губам.
– Вы?..
Голос срывается.
Томас делает шаг вперед. Тревор слегка подается на колесах.
И Джун сдается.
Колени подкашиваются. Она почти падает на землю, но я тут же вмешиваюсь, поддерживая её.
Джун плачет. Дрожит. С трудом хватает ртом воздух. Её взгляд мечется, не останавливаясь: Томас, Тревор, Николас, священник… и снова Томас.
– Джун, – шепчет мой брат, медленно приближаясь к ней. – Я же говорил тебе, что женюсь на тебе.
Он опускается перед ней на колено.
– Я знаю, ты ждала фотосессию… она тоже будет, но сначала… сначала наша свадьба.
Джун закрывает рот руками, глядя на него сияющими от слез глазами. Из груди вырывается отчаянный, неверящий, хриплый всхлип.
Тревор с трудом поднимается из кресла. Его лицо всё еще бледное, и после месяцев полной неподвижности ему тяжело стоять долго, но он берет её за руку.
– Это наше начало, детка. Ты, я, он и дети. Семья, которую мы выбрали. Никакой войны, никакого страха – только мы.
Джун качает головой.
– Я не готова, у меня нет… я не знаю, смогу ли…
Томас берет её лицо в свои ладони.
– Ты всегда была готова. Это мы заставили тебя ждать.
Тревор едва заметно улыбается.
– Посмотри на сад, посмотри на отца, посмотри на Мэл. Никто больше не причинит тебе боли. Никогда. Мы больше не оставим тебя одну. Это единственная клятва, которая имеет значение.
Томас дышит медленно; он напряжен, растерян, и, кажется, ему даже немного страшно. Он уничтожает мафиозные кланы так, будто играет в «Риск», но сейчас дрожит перед своей будущей женой.
– Джун, – бормочет он, и мне кажется, я слышу, как дрожит его низкий голос. – Я знаю, это не та свадьба, о которой мечтает каждая девушка, и, возможно, мы… немного странная семья. Но ничто не сделает меня более цельным, чем ты здесь, рядом со мной. Ты выйдешь за меня?
Джун делает судорожный вдох.
Снова оглядывает всё вокруг.
Арку. Цветы. Небо. Их.
И затем улыбается.
Улыбкой ломаной, омытой слезами, но настоящей.
– Да, – шепчет она. – Я согласна.
Томас на секунду закрывает глаза, будто этот момент поддерживал в нем жизнь долгие годы. Тревор сжимает её руку еще крепче.
Позади мы с Николасом обмениваемся взглядами. Гордость. Облегчение.
Священник открывает книгу. Утренний свет падает на них. Орхидеи тихонько колышутся, словно дышат.
Эта семья, наконец-то, начинает жить.
Потому что семья – это не кровь.
Это выбор. Это стойкость. Это любовь.
