Текст книги "Поворот ненависти (ЛП)"

Автор книги: Рамона Анка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

16

Я не могу в это поверить. Они и правда договорились делить меня между собой?

Когда он спускает меня со своего плеча, он швыряет мой подарок на кровать и подхватывает меня на руки, заставляя обхватить ногами его бедра. Я вцепляюсь в него с коротким удивленным вскриком, и в мгновение ока он укладывает меня на матрас, а сам отстраняется, чтобы стянуть джинсы.

Я поворачиваю голову и вижу этот «подарочек».

Проклятая я… ну зачем я ему это купила?

Он закрывает за собой дверь и смотрит на меня. В этих глазах я снова вижу живущий в нем животный инстинкт. Душу ненасытного грешника, способного отправить меня в ад за один единственный трах.

Я медленно отодвигаюсь, пока не оказываюсь прижатой к изголовью кровати.

Он срывает с себя футболку.

Ему не хватает только дубины, чтобы официально получить титул «Пещерный человек года».

Но… его тело не изменилось ни на йоту. Оно идеально. Статуарное, рельефное. Сексуальное до безумия. И его манера поведения, как бы я её ни критиковала, возбуждает меня до беспамятства.

В руках у него наручники.

Его тело нависает над моим. Я почти облизываю губы при виде этого мощного торса, закрывающего мне обзор.

– Тебе нравится то, что ты видишь, малышка? – из его горла вырывается гортанный звук. – То, что я с тобой сделаю, понравится тебе еще больше.

Он заводит мои руки над головой, затягивает кожу на запястьях и крепит цепи к краям деревянного изголовья.

С раздраженным вздохом он дергает мою одежду, приподнимается на секунду и просто рвет на мне футболку. Обрывки ткани разлетаются по бокам от моего живота.

Юбку и трусики он соизволил не уничтожать, а просто стянул.

Какой милашка.

Он грубо швыряет их на пол, и я осознаю, что уже очень сильно промокла.

Томас скользит по кровати, пока не оказывается у моих лодыжек. Поцелуи, обжигающие как огонь, поднимаются от стоп до внутренней стороны бедра.

Я извиваюсь под его грубыми прикосновениями. Чувствую, что я уже на пределе.

Он широко разводит мои ноги.

И вот он здесь.

– Я так скучал по твоей киске, любовь моя.

Он с силой приподнимает меня, и я оказываюсь над матрасом, пока он яростно впивается в меня ртом. Ему это нужно. Он голоден, напорист и, черт возьми, как же он хорош.

Он издает утробный звук, давая понять, как сильно ему нравится мой вкус и то, как я теряю голову.

– Ты такая вкусная, я бы ел тебя весь день, маленькая.

Он слизывает каждую каплю, что течет по моим ногам. Каждую капельку влаги, которая выступает из-за него.

Крик срывается с моих губ, когда мое тело сотрясают неконтролируемые конвульсии.

Быстрым движением он переворачивает меня на живот, будто я ничего не вешу; мои запястья оказываются переплетены, и я вскрикиваю от неожиданности.

Он снова пристраивается головой у меня между ног, мое лицо утыкается в подушку, заглушая крики, а его голос пускает вибрацию по всему моему телу.

Голова идет кругом.

– Мой десерт в канун Рождества – это ты.

Он прижимает язык к клитору, подолгу лаская его, затем вводит кончик внутрь и обратно с дьявольской медлительностью.

Я чувствую себя живой.

Он касается входа, вводит один палец… затем второй.

Я чувствую, как он растягивает меня с мучительной неторопливостью.

Входит третий палец.

Крик взрывается в моем горле, пока он стонет, прижавшись ко мне.

Мои глаза закатываются.

И я понимаю, что окончательно потеряла ту крупицу контроля, которую думала сохранить рядом с ним.

Этот мужчина – взрыв наслаждения и проклятия.

И я готова отправиться в ад вместе с ним.

17

Её руки всё еще привязаны к изголовью, когда она начинает метаться как безумная.

Я на секунду замираю, наслаждаясь этим зрелищем: она, выгнутая передо мной, с переплетенными запястьями и светлыми волосами, рассыпавшимися по подушке, словно нимб.

Мой маленький ангел, которого я так обожаю развращать.

– Прошу тебя… войди, сейчас же!

Маленькая принцесса приказывает мне взять её.

Но я еще не закончил пытку.

Всё это время вдали от неё я буквально терял рассудок.

Я пропал в ней.

С ней.

Из-за неё.

Я живу ею.

Её стонами.

Её прерывистым дыханием.

Её ногтями, впивающимися в мою кожу, когда она на пике.

Моим именем, сорвавшимся с этих губ, которые мне хочется искусать до крови.

Я подкладываю подушку ей под бедра, чтобы она была полностью в моей власти.

Член стоит так твердо, что это почти причиняет боль.

Мысль о том, что скоро она станет матерью моих детей, делает её еще прекраснее.

– Я утащу тебя в ад вместе с собой, крошка. И каждый раз, когда ты вздумаешь дуться на меня, воспоминание о том, как хорошо тебе было с моим членом внутри, вытрахает тебе мозг… и заставит вернуться к тому, кому ты принадлежишь.

Я вхожу в неё в первый раз – медленно и нежно.

Она теснее, чем когда-либо.

Каждый раз с Джун – как первый.

– Будь грубым, прошу. Ни о чем не думай… просто дай мне кончить.

Черт…

– Малышка, не говори так. Ты беременна.

Я пытаюсь сдержаться, хотя эти слова пробудили демона в моей голове.

– Беременна, а не больна… так что двигай своим членом и дай мне то, что я хочу.

Ладно.

Это уже слишком. Я не могу сопротивляться.

Это невозможно.

Она выгибается всем телом навстречу моим толчкам, принимая меня целиком.

Звериный рык вырывается из моего горла.

На мгновение мне кажется, что я слышу крик монстра.

И этот монстр – я.

Я схожу с ума.

Я приподнимаю её за бедра, закидывая её ноги высоко себе на плечи. Её лицо утопает в подушке, но я вижу, как она впивается зубами в ткань, чтобы не закричать. С привязанными руками и зажатыми моими ладонями бедрами она оказывается полностью приподнятой над кроватью и переполненной мной.

Резкий звук отвлекает меня.

Кто-то стучит в дверь.

А я уже на грани взрыва.

– Кто там, блять?! – рявкаю я.

– Тревор. Можно войти?

Да вы издеваетесь. Мы что, шутим?

Вот этого я точно не ожидал.

Мне хочется вышибить дверь и избить его от всей души.

Но… как только она услышала голос Тревора, её мышцы там, внутри, сжались вокруг моего члена мертвой хваткой.

– Ты хочешь этого, маленькая?

Я ищу подтверждение в её глазах.

Когда она дарит мне самую порочную улыбку, которую я когда-либо видел, я всё понимаю.

– Входи.

Тревору не нужно повторять дважды.

Он смотрит на нас. В его глазах нет стыда. Как и в глазах Джун.

– Сегодня ты можешь только смотреть, – о, моя маленькая принцесса оказалась вуайеристкой, голос её дрожит от возбуждения. – Тебя это устроит? Стоять там… и смотреть на нас?

Скромная куколка, какой она была месяцы назад, теперь хочет этого.

Черт, да.

Тогда я устрою шоу, достойное внимания. Может, этот брюнет поучится, как надо.

– Конечно, любовь моя.

Это сработает, – повторяю я себе.

Мантра, которая пытается утихомирить моего внутреннего собственника, который предпочел бы вырвать этому парню глаза, чем позволить видеть Джун в таком виде.

Что ж, хочешь видеть, как я трахаю женщину, которую ты любишь?

Я развязываю ей руки, и мы меняем позу. Пусть видит во всех деталях, как я заставляю её стонать.

Я ставлю её на четвереньки, лицом к нему.

И вхожу наотмашь.

Черт, я просто вколачиваюсь в неё.

Вхожу с яростью, не давая ей привыкнуть. Впрочем, она сама просила.

– О да, черт, вот так.

Я наваливаюсь на её спину, обхватываю её горло, заставляя смотреть на меня.

Вижу, как её глаза закатываются.

Тревор без тени смущения скидывает боксеры. Я чувствую, как Джун заводится при виде его эрекции, хотя она и пытается отвести взгляд.

– Смотри на него!

Я поворачиваю её лицо к нему. Джун вздрагивает от резкости, с которой я её дергаю, а затем еще сильнее сжимается вокруг моего члена.

Тревор усмехается, не сводя с неё глаз, и начинает дрочить.

Я не первый раз делюсь женщиной.

Но сейчас всё иначе.

Мы втроем – другие.

Он её любит.

Я её люблю.

Она любит нас обоих.

– Хочешь, чтобы он подошел, Джун?

Боже, я точно спятил.

– Я хочу отсосать ему!

О, эта твоя сторона, Джун, сведет меня в могилу.

Не успевает она договорить, как Тревор уже над ней.

Не знаю, что за хрень со мной творится, но выражение лица Джун в этот момент бесценно.

Я перехватываю руку с её горла на волосы, тяну их назад, заставляя её открыть рот.

Он входит ей в рот без всякой жалости.

Придерживает её за подбородок с какой-то ироничной нежностью, учитывая ситуацию.

Комната наполняется стонами и звуками плоти. Её соки заливают мои ноги, и я чувствую – она на пределе.

Крик застревает у неё в горле, я рычу, когда её стены сжимают меня, буквально высасывая душу. Я мог бы кончить только от этого.

Но я слишком долго ждал. Нужно наверстать упущенное.

Я киваю Тревору, чтобы мы поменялись местами.

Она в прострации, глаза полуприкрыты, на губах довольная улыбка. Она лежит на матрасе без сил, её красивая покрасневшая грудь так и просит внимания.

Думаю, она возвращается в реальность только тогда, когда член Тревора вонзается в неё, а мой нависает над её лицом.

– Вылижи меня, Джун.

Она распахивает глаза, пока я сжимаю её грудь, вырывая вздох, который тут же тонет, когда мой член перекрывает ей дыхание.

Я чувствую, как её горло обволакивает меня, а язык преданно скользит по стволу.

Хорошая девочка.

Её приглушенные стоны – музыка для моих ушей. Я ухмыляюсь, глядя в лицо придурка, который грубо трахает её.

– Смена.

Чувствую себя как на боксерском ринге: он плавно выходит из неё, вызывая у Джун недовольное ворчание, прежде чем я возвращаюсь в эту горячую узкую киску.

Я подхватываю её за бедро, закидывая ногу себе на плечо, и вхожу еще глубже. Она вскрикивает, пока её рот снова занят Тревором.

Слышу его рык и её глубокий вздох, когда белые брызги заливают её лицо. Чувствую, как она сжимает меня изо всех сил – очередной оргазм накрывает её.

Я наслаждаюсь каждой волной, под конец мои толчки становятся беспорядочными, жадными, пока я не замираю внутри неё, заполняя её своим семенем.

У Тревора, может, и неплохие размеры, но он не такой выносливый, как я.

Мы падаем на кровать в полном изнеможении, она – между нами.

Свет ночи падает на её лицо.

Тревор переводит дыхание.

– Хотите, я уйду? Вы ведь хотели быть вдвоем этой ночью.

Он подбирает с пола свою футболку и бережно вытирает лицо Джун, затем спускаясь ниже, между бедер.

Этот ублюдок снова за свое. Он знает, как ухаживать.

А я – нет.

Я просто хочу и беру.

Она качает головой.

Мгновение спустя я чувствую, как её ноги переплетаются с нашими.

Похоже, мы и вправду втроем уместились в этой гребаной кровати.

18

Свет рассвета пробивается сквозь окно.

Я открываю глаза и осознаю, что всё это не было эротическим сном.

Я лежу между двумя самыми важными мужчинами в моей жизни.

Ноги обоих переплетены с моими. Боже, какие же они огромные.

Темно-каштановые пряди Тревора щекочут мне лицо. Он прижался ко мне, как коала к дереву, будто никогда не хочет отпускать. Томас же уткнулся лицом в мои волосы, а его рука лежит под моими плечами. Интересно, она у него еще не отвалилась после стольких часов? Он её вообще чувствует?

Его темные волосы за последние месяцы стали длиннее. В последнее время он зачесывает их назад, и это делает его еще более сексуальным.

Грохот возвращает меня к реальности.

Мелисса ворвалась в комнату как фурия и теперь стоит в ногах кровати, глядя на меня с довольным видом.

– Ох, черт, ты сделала это! Какая же ты умничка, моя «сырная» девочка!

Она орет как сумасшедшая и начинает хохотать так, как никогда раньше.

Естественно, эти двое просыпаются. А как иначе? Думаю, она перебудила даже половину Бруклина, который вообще-то в часе езды отсюда. Ну, просто чтобы вы понимали масштаб.

На мгновение я даже мысленно поблагодарила её, потому что этих двух «динозавров» было бы просто невозможно сдвинуть с места, но в то же время мне хотелось подольше остаться там – в моем сказочном мире, где мы втроем возможны и где то, что между нами, не кажется безумием.

* * *

Девять утра, рождественское утро.

Мы все на кухне, и у каждого есть четкое задание. И кто же эта маньячка контроля, которая распределила обязанности?

Я.

Маньячка контроля и рождественских плейлистов. Майкл Бубле на фоне и чертов камин с настоящими дровами.

Это идеальное Рождество.

Первое, что мы делаем после завтрака – убираем со стола и сервируем большой стол в столовой.

Массив дерева, так что никакой скатерти. В центре – четыре золотых подсвечника, сверкающий олень и длинная белая гирлянда с перьями и огоньками вокруг основания. И всё это поверх бежевого раннера.

Белые салфетки, кольца для них в форме золотых листьев.

Свечи повсюду. В форме елочек, простые, светлые.

– Когда ты успела всё это подготовить? Выглядит как банкетный зал, девочка! Какая красота.

Мелисса заворожена, как ребенок перед любимой игрушкой.

Затем заходит Томас и тоже замирает с открытым ртом.

– Тебе стоит заниматься этим профессионально, знаешь ли. У тебя талант к таким вещам.

Он целует меня в лоб.

Только в этот момент я замечаю, что он весь в муке.

Невероятно, что этот порочный и жестокий мужчина, которого я знала, показывает мне свою настолько уязвимую сторону.

Сердце сжимается от нежности.

– Что я пропустил?

Входит Тревор.

И я теряю дар речи.

Если Томас просто испачкался… то Тревор – это ходячая катастрофа.

Мука везде. Даже в волосах. Постойте, это что, ошметки яичной скорлупы у него за ушами?

– Да что вы там творили? Вы в муке кувыркались? Вам нужно было просто смешать ингредиенты! Трев, у тебя джем на носу и в волосах? Да как так-то…

Я понимаю, что слишком разволновалась, мой голос звучит пронзительно и на взводе.

Даже когда я была маленькой, я относилась к Рождеству слишком серьезно. Моя мама была такой же.

Я трясу головой и возвращаюсь в реальность.

Каждый из них старается ради меня.

Мы все сейчас отдаем то, чего у нас никогда не было или что мы потеряли давным-давно.

Томас никогда не праздновал Рождество по-настоящему. Тревор говорил мне, что у него дома никогда не вешали украшения. Мел каждый год в приюте мечтала о елке.

– Вы чудесные, – я смеюсь, глядя на них, и нежная улыбка расплывается на моих губах, а тепло, которое я только учусь узнавать и принимать, согревает грудь. – И я вас люблю.

Я быстро целую Томаса, смахивая немного муки, и бросаюсь в объятия к Тревору.

То, что мы здесь – в том числе и его заслуга.

Близнецы не от него. Он мог бы уйти. Мог бы не принять Томаса.

Мог бы решить, что я не стою того, чтобы ввязываться в эту абсурдную ситуацию.

Но он здесь.

Два враждующих мира делят одну женщину.

Чем всё закончится?

Мне плевать.

Сегодня мы здесь.

И этого достаточно.

Мы будем учиться шаг за шагом, на нашей собственной скорости.

* * *

Мелисса вызвалась приготовить индейку «по старинке», а потом добрых полчаса жаловалась на духовку.

Томас управляется с картошкой с таким видом, будто спасает мир.

Тревор?

Он сжег печенье. Дважды.

Ну и ладно, сразу видно, что в будущем готовить будет не он.

Я замираю, наблюдая за ними.

Мелисса командует, Томас молча читает мои мысли, Тревор ворует конфеты и оставляет повсюду следы муки.

Безумие ли чувствовать себя такой счастливой?

Возможно.

Напряжение никуда не делось.

Они это знают.

Я это знаю.

Но сегодня я не хочу об этом думать.

Когда мы садимся за стол в окружении елочных огней и зажженных свечей, в этом доме появляется какое-то особенное сияние.

Хрупкий покой.

Молчаливое соглашение.

Сегодня – только мы.

Мелисса поднимает бокал:

– За семью, которую мы выбираем сами.

К горлу подкатывает комок.

Томас касается моей руки под столом.

Мел весело зыркает на него:

– Я всё вижу, Джексон. Поменьше нежностей… а то меня сейчас стошнит.

И она улыбается.

И в этот момент я понимаю.

Настоящее чудо – не в том, чтобы притворяться, будто всё идеально.

А в том, чтобы принять наше несовершенство.

И в том, что, несмотря ни на что, мы здесь.

Вместе.

Неидеально идеальные.

Сломленные, но настоящие.

Неправильные, но живые.

И на сегодня мне этого достаточно.

19

Четыре месяца спустя.

– Тужься, Джун, тужься, милая, уже почти всё. Показалась первая головка!

Боль кромсает мой живот, словно раскаленное лезвие. Каждый вдох – это придушенный крик, каждая схватка – удар молота, дробящий мои кости. Руки акушерок удерживают меня, а пот заливает лоб и слепит глаза.

Я не хотела видеть ни одного из них. Ни Томаса с его одержимостью, тянущей меня в бездну, ни Тревора с его иллюзией стабильности, которая мне теперь тесна. Я заставила их остаться за дверью, потому что в тот момент тяжесть их присутствия была бы хуже боли, раздирающей меня на части.

Я слышу их голоса, приглушенные закрытой дверью. Слышу их сквозь собственные крики. Двое мужчин, которые разделили мою жизнь и которые теперь делят одно ожидание на двоих.

Хриплый, отчаянный стон срывается с моих губ. Я подаюсь вперед, вцепляясь пальцами в простыню так, будто могу вырвать клочок ткани и освободиться из этих тисков. Акушерка велит мне дышать, но я слышу лишь неистовый стук своего сердца и плач того, кто еще не родился. Я слышу его у себя в голове.

Томас барабанит кулаками в дверь, и я всерьез боюсь, что он её вышибет.

– Впустите их!

Я понимаю, что этот путь мы должны пройти вместе. Как бы мне ни хотелось, чтобы они не видели меня в таком состоянии, я не могу им отказать. Они заслужили право видеть это. Вспышка страха пронзает меня – она сильнее боли. Я не смогу вынести эти роды в одиночку.

Дверь распахивается с грохотом. Они влетают вместе, чуть не сбивая друг друга с ног. Томас с ледяными глазами, в которых ярость мешается с отчаянием; бледный Тревор с дрожащими руками. На миг я вижу их рядом – две крайности моей жизни, встретившиеся в этом аду.

– Не смейте выходить из этой палаты, иначе…

Боже, в собственных ушах я звучу как сумасшедшая. Мне хочется рыдать. Как они вообще терпят мои заскоки? Голос срывается, он пропитан слезами и потом.

Томас встает справа, сжимая мою руку с такой силой, будто хочет передать мне огонь, что сжигает его каждый день, как жизненную энергию. Тревор с другой стороны держит меня неуверенно, но крепко – хрупкий якорь посреди шторма.

Боль возвращается, сокрушительная. Я кричу. Но на этот раз я не одна. У меня есть они оба. И в это мгновение я понимаю, что ребенок, который вот-вот родится, принадлежит не только мне, но и той проклятой судьбе, что связала меня с ними обоими.

Первый крик прорезает воздух. Тонкий звук, но мощнее любого вопля. Мои слезы смешиваются с дрожащей улыбкой, застывшей на губах. Новая жизнь только что явилась в мир благодаря мне. Что-то нежное, чистое и настоящее родилось из чего-то сломленного и гнилого.

– Это девочка, девочка!

Слезы заливают лицо. И мне до безумия нравится видеть, как блестят глаза Томаса. То, что Тревор расплачется, я знала наперед. Он сам как ребенок. Такой милый.

Мне передают малютку, и я прижимаю её к себе. Она пухленькая, вся красная; пухлый ротик приоткрыт, обнажая розовые десны. Волосики редкие и светлые – вылитая куколка. Я улыбаюсь сквозь слезы, когда её крошечная ручка обхватывает мой мизинец.

Схватки возвращаются внезапно, словно разряд тока бьет прямо в матку. Я вспоминаю, что это еще не конец.

– Идет второй! – фыркает медсестра: габариты Томаса и Тревора явно мешают им работать. Я вспыхиваю, но вспоминаю, что они мало что могут возразить. Тревор забронировал для меня целое отделение. Лучшие врачи.

Я протягиваю дочку Томасу, и он берет её без тени страха, словно ждал этого всю свою жизнь. Я выгибаю поясницу – боль в утробе такая сильная, что я слышу, как ругается Тревор.

– Малышка, мне нужна твоя рука, – я киваю. Мне стоило бы извиниться, но сейчас мне плевать на всё. Сколько длится эта пытка? Должно быть, прошло часа три с первой схватки. Я надеюсь, что второй ребенок будет милостивее к своей бедной маме и выйдет побыстрее.

Мелисса в коридоре, висит на телефоне с родителями. Мэддисон и Эзра были в отпуске, когда у меня отошли воды. Узнав новости, они предложили сесть на первый же рейс и вернуться. Мы отказались. Пусть и они хоть иногда расслабятся.

В конце концов, так даже лучше. Дедушка Эзра оказался тем еще занудой: величайший мафиози Бостона и окрестностей проводит дни, собирая колыбели и коляски вместе с двумя приемными сыновьями. А вокруг меня и так хватает дерганых мужчин.

– Тужься, милая, тужься!

Входит Мел, прижимая телефон плечом к уху, и ободряюще улыбается, вытирая пот с моего лба. Боже, не знаю, что бы я делала без неё. Каждую гормональную истерику, каждую прихоть, сомнение и страх я переживала вместе с ней. Вместе с этими двумя здоровяками, конечно, но должна признать: в последние месяцы они стали просто невыносимо опекающими. Впрочем, это было предсказуемо.

У великого Макарена вот-вот появятся двое внуков. Слух разлетелся быстро, и мы стали мишенью. Мои дети еще не родились, а уже в опасности. Этого и следовало ожидать.

– А-а-а, черт!

Я тужусь изо всех оставшихся сил и, наконец, чувствую, как с последним рывком выходит второе тельце. Второй крик бьет по барабанным перепонкам. Он громче, требовательнее. Должно быть, мальчик. Мел подпрыгивает на месте так, будто это её дети, и вопит в трубку, не сдерживая восторга:

– Они родились!

– Это мальчик.

Доктор Календа выглядит облегченным. Он не перестает повторять, как редки естественные роды двойни. Малышка оказалась на руках у Тревора, который смотрит на неё в оцепенении. В отличие от Томаса, он более неуклюжий, напуганный и шокированный. Я удивлена, что Томас позволил ему её держать.

Тревор, кажется, не знает, куда смотреть. Его взгляд мечется от девочки в его руках к крошечному хнычущему комочку у меня на плече, затем на меня и на кровь, всё еще пачкающую мои бедра. Удивительно, как он не грохнулся в обморок.

Я ласкаю сынишку, целую его в лобик и перевожу взгляд на своего «доброго великана».

– Отдашь её мне, любовь моя?

В его глазах – тревога. Теперь я зову его «мистер Паника». Я улыбаюсь тому, как он боится сломать это крошечное создание у себя в руках. Он обращается с ней, как с хрустальной, и моё сердце бьется быстрее при виде этого.

– Да, положи её на другое плечо, им нужен контакт с матерью, я хочу, чтобы они взяли грудь, – властно вмешивается Томас. – Амелия чистая, приведите в порядок Александра и верните его ей. Мел, подай подушку для кормления, которую мы купили.

Календа смотрит на меня с недоумением.

– Джун, вы уверены? Кормить одного – это изматывающе, при двойне часто выбирают бутылочку. Когда они подрастут, будет сложно подстроиться.

– Док, ну серьезно, побольше позитива, – я, кажется, слегка на грани истощения. Если он думает, что заставит меня отступить, он ничего не понял. Я прекрасно знаю пользу материнского молока для иммунитета моих детей.

– Ладно, сдаюсь. Но будьте осторожны.

Это звучит скорее как приказ, чем как совет. Тревор в ответ картинно отдает честь.