Текст книги "Скорбные элегии. Письма с понта"

Автор книги: Публий Овидий Назон

 
Грусть завладела ль тобой, когда ты впервые услышал,
Издалека возвратясь, весть о несчастье моем?
Хоть ты об этом, Грецин, молчишь и боишься открыться,
Ты не грустить не мог, если я знаю тебя.
5 Не было в нраве твоем никогда равнодушья и злости:
Всем занятьям твоим противоречат они.
От благородных искусств, о которых ты лишь и печешься,
Грубость бежит из души, мягкость вступает в права.
Нет никого, кто с тобой мог бы в страсти к искусствам сравниться,
10 Хоть и несешь ты свой долг, службы военной ярмо.
Знай: едва увидал я, очнувшись, что стало со мною
(У потрясенного ум долго в бездействии был),
Волю судьбы усмотрел и в том, что тебя не хватало, —
Ты бы на помощь пришел, ты защитил бы меня.
15 Не было рядом тебя, и я был лишен утешенья,
Большей части души, мужества был я лишен.
Ныне ты можешь помочь мне одним-единственным делом:
Слово участья послав, сердце мое оживить,
Сердце, которое лучше – коль верить нелживому другу, —
20 Может быть, глупым назвать, но не преступным никак.
Вряд ли смогу написать о причине провинности вкратце,
Да и не след: страшит рану касанье руки.
Что бы я ни свершил, что бы ни было, лучше вопросом
Не докучай: не тревожь, пусть заживает она.
25 Было свершенное мной ошибкой, а не злодеяньем —
Тот, кто ошибся, ужель перед богами злодей?
Вот почему уповать, Грецин, на смягчение кары
Я перестать не могу и лишь надеждой живу.
Здесь, в этом скверном краю, на земле, божествам ненавистной,
30 Брошенной ими, одна эта богиня царит
И заставляет жить рудокопа в тяжких оковах
С верой, что вечно для ног грузом железу не быть,
И заставляет того, чей корабль разбился, чье зренье
Суши не видит нигде, в море без устали плыть.
35 Ловкие руки врача, и те иногда отступают,
А для надежды конца нет и на смертном одре.
Узник в темнице глухой на спасенье надеждою льстится;
Тот, кто распят на кресте, богу приносит обет.
Многим, обвившим уже веревочной петлею шею,
40 Эта богиня идти страшным путем не дала.
Я бесконечную скорбь пресечь острием попытался,
Но удержала она мягкой рукою клинок,
«Что замышляешь? – сказала, – дай волю слезам, а не крови:
Им удавалось не раз гнев государя смягчить».
45 И потому, хоть я по заслугам ее недостоин,
Буду надеяться впредь на доброту божества.
Так моли же, Грецин, чтобы стал он ко мне милосерден,
Слово свое прибавь к долгим моленьям моим.
Знай, что в гетских песках я буду лежать погребенный,
50 Если ты мне обещать помощь не можешь свою.
Нет, скорей голубям станет башни венец нежеланен,
Логово – волку, нырку – воды и травы – скоту,
Чем пожелает Грецин отказаться от старого друга:
Даже моей судьбе этого не изменить.
 

 
Вместо речей письмена, которые ныне читаешь,
Мчали к тебе, Мессалин, с гетского брега привет.
Ясно ли, кто их послал? Иль, если не названо имя,
Ты не поймешь, что Назон это письмо написал?
5 Разве, кроме меня, у тебя на окраинах мира
Есть друзья – коль могу зваться я другом твоим?
Боги да уберегут всех, кому ты дорог и близок,
И не дадут увидать варваров здешних вблизи!
Хватит того, что я между льдами и стрелами скифов
10 Жить обречен (коли жизнь есть умирания род),
Что и войною грозит мне земля и стужею – небо,
Гетская ярость – копьем, градом – ненастье зимы,
Что прозябать мне в стране, и плодов и гроздей лишенной,
Где не найти уголка, чтобы спастись от врага.
15 Пусть невредимо живет твоих почитателей свита —
В ней, как и в римской толпе, был ведь когда-то и я.
Горе мне, если от слов подобных ты оскорбишься,
Если объявишь, что я не был в друзьях у тебя.
Будь это правдой – простить и тогда ты обманщика должен:
20 Славе твоей повредит вряд ли мое хвастовство.
Кто, с кем Цезарь знаком, не считал себя Цезаря другом?
Я утверждать берусь: ты моим Цезарем был.
Я не вторгаюсь туда, куда не положено: хватит,
Если признаешь, что твой атрий[384]384
  атрий – главная комната римского дома, где хозяин принимал утренние поздравления друзей и клиентов.


[Закрыть] меня принимал.
25 Пусть и не было больше, но все же в толпе, что желает
Доброго утра тебе, меньше на голос один.
Вспомни: от дружбы со мной не отрекся твой славный родитель —
Песен хвалитель моих, светоч и двигатель их, —
Слезы лил я по нем, последнюю дань отдавая,
30 Песню сложил, что была долго у всех на устах.
Сам признай – ведь твой брат[385]385
  твой брат – Котта Максим.


[Закрыть], с кем не меньшей ты связан любовью,
Чем Танталида сыны и Тиндарея сыны,[386]386
  Танталида сыны – Агамемнон и Менелай, Тиндарея сыны – Кастор и Поллукс.


[Закрыть]
Не утверждал, что ему я ни спутником не был, ни другом —
Сам признай, коль во вред это не будет ему.
35 Если во вред, то пускай и в этом лжецом я предстану —
Я предпочту, чтоб ваш дом был бы закрыт для меня.
Впрочем, зачем его запирать? Уберечь от ошибок
Он, сколь бы ни был могущ, всех не способен друзей.
Сколь я о праве мечтаю вину опровергнуть открыто,
40 Столь очевидно для всех: злоумышлять я не мог.
Ведь не будь ничего, что достойно прощенья, в проступке,
Только в изгнанье сослать – кара была бы мала.
Ясно увидел он сам, всеблагой, всепровидящий Цезарь,
Что провинность мою глупостью можно назвать.
45 Сколь позволяли вина и виновный, столь милостив был он,
Добрый, умерил удар молнии грозной своей.
Жизнь он мне сохранил, состоянье, надежду вернуться,
Коли смягчат его гнев ваши мольбы обо мне.
Было тяжелым паденье. Так надо ль дивиться, что раны
50 Столь глубоки у того, кто от Юпитера пал?
Хоть и тщился Ахилл сдержать беспредельную силу,
Все ж Пелионским копьем насмерть врагов поражал.
Раз уж меня пощадил приговор карающей длани,
Незачем двери твоей лгать, что не знает меня.
55 Да, признаюсь, она мной не чтилась бывало, как должно,
Хоть и, наверное, был жребий мой в том виноват.
Дому другому[387]387
  Дому другому… – дому Котты Максима.


[Закрыть] ведь я не служил с таким постоянством —
С вашими Ларами был – там или здесь – я всегда.
Брата любишь ты так, что пусть не тебя почитал я,
60 Все ж на тебя как друг брата имею права.
Принято делать добро в благодарность за чью-то услугу —
Но не пристало ль тебе делать добро наперед?
Если позволишь, совет тебе дам я: моли у бессмертных
Дар – чтобы больше давать, чем воздавать за труды.
65 Ты ведь таков и есть – я помню, как часто давал ты
Повод, чтоб сами за то мы воздавали тебе.
Так что, прошу, Мессалин – кем угодно прими меня снова,
Дай мне не быть чужаком в доме знакомом твоем!
Если не плачешь над тем, что Назон по заслугам страдает,
70 Плачь хоть над тем, что Назон все это сам заслужил!
 

 
Слово привета Назон, любезный тебе, посылает —
Слово прими, о Север, лучший, любимейший друг!
Спрашивать, как я живу, не тщись: расскажу – так заплачешь;
Будет достаточно знать главное в бедах моих.
5 Мира не зная, живу, постоянно ношу я оружье:
Гетские стрелы и лук вечно войною грозят,
Сколько ссыльных ни есть, я один – и ссыльный, и воин:
Тихо живется другим – но не завидую им.
Чтобы к писаньям моим снисходительней быть, ты запомни:
10 То, что читаешь, поэт в полном оружье писал.
Город старый вблизи берегов двуименного Истра[389]389
  двуименного Истра – см. прим. к «Скорбным элегиям» II, 189.


[Закрыть]
Грозной стеной защищен и положеньем своим.
Каспий Эгис[390]390
  Каспии – древнее племя на западном берегу Каспийского моря; Эгис – лицо легендарное.


[Закрыть], коль верить рассказам, тот город построил
И, по преданию, дал детищу имя свое.
15 Гетов свирепых орда, истребив нежданно одрисов,
Приступом город взяла, против царя ополчась.
Помня о роде своем, чью мощь он доблестью множит,
Тотчас владыка[391]391
  владыка – Котис, царь одрисов, адресат «Писем с Понта» II, 9.


[Закрыть] пришел с войском несметным своим,
Не отступился, пока бесстрашное племя злодеев
20 Наголову не разбил в кровопролитном бою.
Дай тебе боги, о царь отважнейший нашего века,
Скипетр державный в руке славной всегда предержать!
Пусть, как ты заслужил, – чего пожелать тебе больше? —
Цезарь и Марсов Рим хвалят деянья твои!
25 Мыслями в Рим не пора ль мне вернуться? Друг мой любимый,
Видишь: здесь, ко всему, лютые войны терплю.
Здесь, где я вас лишен, заброшен в стигийские земли,
С неба Плеяда вела осень четырежды к нам.
Хоть и поверишь с трудом, что по римскому благополучью
30 Может Назон тосковать – все же тоскую по нем.
Ум мой то вас вспомянет, мои дорогие собратья,
То привидится мне с дочерью вместе жена.
Снова из дома иду по дорогам прекрасного града;
Зрячему духу опять все увидать невтерпеж.
35 К рынкам и храмам идет, во мрамор одетым театрам,
К портикам с ровной землей, где не споткнется нога,
К травам на зелень садов глядящего Марсова поля,
К струям каналов, к прудам, к водам источника Дев[392]392
  источник Дев – см. прим. к «Скорбным элегиям» III, 12, 22.


[Закрыть].
Раз уж я, бедный, лишен всех отрад великого Града,
40 Хоть бы потешить мой взор полем зеленым любым!
Нет, не тоскует совсем мой ум по утраченным пашням,
Взгляд веселящим полям на пелигнийской земле[393]393
  пелигнийская земля – область Сульмона с родовыми поместьями Овидиев.


[Закрыть],
Ни по садам на холмах, откуда сосны взирают
Сверху на Клодиев путь и на Фламиниев путь.[394]394
  Клодиева и Фламиниева дороги из Рима в Северную Италию разветвлялись на окраине Рима у современного Монте-Пинчо, где находился сад Овидия.


[Закрыть]
45 О, для кого те сады я растил, поливал их водою
Сам – не стыжусь рассказать, – чтоб от засушья спасти?
Коль не засохли, дадут и плоды, что моею рукою
Взращены, но рукой сорваны будут другой.
Если б, изгнаннику, мне даровали за все, что утратил,
50 Малую радость взамен: почвы возделать клочок!
Сам бы я пас, коли мне разрешили б, о посох опершись,
Льнущих к отвесным скалам коз и спокойных овец;
Сам бы, чтоб сбросить груз разъедающих душу страданий,
Вел под кривым ярмом пашущих землю быков;
55 Я научился б словам, что гетской скотине понятны,
И понукал бы волов окриком, принятым здесь;
Сам бы на плуг налегал, направляя податливый лемех,
И во взрыхленную новь сеял бы сам семена;
Сам бы я всходы полол, не помедливши, длинной мотыгой,
60 Сам бы я воду носил жаждущим влаги садам.
Только где все это взять, коль меж мной и врагом промежуток
Равен глухой стене и запертым воротам?
Знаю: с рожденья тебе – и этому рад я без меры —
Руки богинь судьбы крепкие нити прядут.
65 Марсово поле тебя зазывает и тень колоннады,
Форум зовет, где тебя видит нечасто толпа,
Умбрия манит, а коль по Альбанским холмам заскучаешь —
Аппиев путь задрожит под колесницей твоей.[395]395
  Аппиева дорога из Рима в Южную Италию, древнейшая и известнейшая из римских дорог, проходила мимо Альбанских холмов, где было много вилл римской знати.


[Закрыть]
Там ты мечтаешь – как знать? – о том, чтобы гнев справедливый
70 Цезарь умерил, чтоб мне дом твой прибежищем стал.
О, слишком многого хочешь, мой друг, – будь умерен в желаньях,
Наших надежд паруса лучше, пожалуй, убрать!
Коли мне жить разрешат ближе к Риму в краю, не платящем
Подать войне, от меня многие беды уйдут.
 

 
Чуть дошло до меня о кончине Цельса посланье,
Тотчас же стало оно влажным от пеней моих.
Страшно такое сказать, невозможным такое казалось:
Строки письма твоего я против воли читал.
5 Не было горше вестей, что ушам доводилось услышать
В долгом изгнанье моем – и да не будет вовек!
Образ его предо мной – живой, как если бы смерти
Не было: тем, кто почил, жизнь продлевает любовь.
В памяти часто встает, как шутить он умел и смеяться,
10 Часто встает, как в делах важных шутить не любил.
Но неотступней других предстают предо мною мгновенья —
Много б я дал, чтоб на них жизнь моя оборвалась! —
Те мгновенья, когда на дом мой обрушилась буря
И на голову мне рухнул поверженный кров.
15 Он оставался со мной, когда я был многими брошен,
Максим, он прочь не ушел в свите Фортуны слепой.
В горестный час он рыдал – я помню все – не иначе,
Как если б в скорбном огне прах его брата пылал,
И, обнимая меня, утешал осужденного долго,
20 Горькие слезы свои, плача, с моими мешал.
О, сколько раз он, как страж ненавистный мучительной жизни,
Сдерживал руки мои, муку им не дал прервать,
О, сколько раз говорил: «Божества умеряема ярость,
Надо надежд не терять, верить в прощенье – и жить!»
25 Но только чаще всего повторял он: «Подумай, какую
Службу сослужит тебе Максим в несчастье твоем.
Максим старанье приложит, любою ценою добьется,
Чтобы властителя гнев не бесконечно был тверд;
Силу свою укрепит, опираясь на брата, и средство
30 Будет любое пытать, участь смягчая твою».
Эти слова во мне отвращение к жизни гасили —
Максим, черед за тобой, чтоб им пустыми не быть.
Клятвы хотел он принесть, что меня навестит на чужбине,
Если ему разрешишь ты этот путь совершить,
35 Ибо он чтил твой дом с неменьшим усердьем и рвеньем,
Чем почитаешь ты сам правящих миром богов.
Верь мне: хоть многих друзей ты достоин иметь от рожденья,
Не был он сколько-нибудь хуже любого из них,
Если только не власть, не богатство, не предков заслуги,
40 А благородство и ум лучшими делают нас.
Значит, по праву ему мои причитаются слезы —
Цельсу, который их лил перед изгнаньем моим,
Значит, по праву стихи о его достоинствах редких,
Чтобы в грядущих веках, Цельс, твоя слава жила.
45 Вот что могу я послать тебе из равнин этих дальних,
Это ведь все, что своим здесь я могу называть.
Мне в похоронной толпе не идти, не умащивать тело,
От погребальных пламён даль отделяет меня.
Тот, кто рядом с тобой, кого почитал ты как бога, —
50 Максим исполнил все, что причиталось тебе.
Мертвого он проводил, и обряд погребенья с почетом,
Скорбный, свершил, и твое тело бальзамом натер,
С мазями, плача, смешал обильные слезы печали,
И родною землей, плача, засыпал твой прах.
55 Тот, кто умершим друзьям усердно и ревностно служит,
Может считать и меня другом умершим своим.
 

 
Флакк, изгнанник Назон тебе желает здоровья[398]398
  …желает здоровья… – см. прим. к «Скорбным элегиям» III, 3, 83.


[Закрыть],
Если мы вправе желать то, чего нам не дано.
Горечью долгих тягот вконец сокрушенному телу
Сильным, как прежде, стать изнеможенье не даст.
5 Боль не изводит меня, лихорадки удушье не мучит,
Мерным, привычным путем влага по жилам течет.
Только противна еда, и накрытый стол ненавистен:
Пищу завидев едва, вздоха сдержать не могу.
Нет ничего из того, что нам на потребу взрастили
10 Воздух, земля и вода, что бы прельстило меня.
Нектар, напиток богов, и амброзию, пищу всевышних,
Дай мне хоть Геба сама щедрой рукою своей —
Вкуса божественных яств не понять онемевшему нёбу,
Тяжести не избыть долгой в желудке моем.
15 Я б не решился, хоть все это правда, признаться другому,
Дабы кто-то не счел беды мои баловством.
Верно, мне только и дел в моем положенье блестящем,
Что баловству и игре время свое посвящать!
Вот бы такого хлебнуть баловства тому, кто боится,
20 Что повелителя гнев вдруг да смягчится ко мне.
То, что служит едой вконец истощенному телу —
Сон – не желает мое хилое тело кормить;
Я не смыкаю глаз – и печаль моя глаз не смыкает:
Повод – из многих один: место, в котором живу.
25 Вот почему едва ли меня ты узнал бы при встрече
И непременно б спросил, где мой румянец былой.
Дряблым стало мое давно одряхлевшее тело,
Кожа, румянца лишась, свежего воска бледней.
Этот ущерб нанесли не чрезмерно обильные вина:
30 Знаешь ты сам, что всегда воду я только и пил.
Не на пирах я увял: если б даже я был до них падок,
Здесь, среди гетов нельзя ход этой прихоти дать.
Силы мои унесли не Венеры зловредной забавы:
Нету привычки у ней к ложу печали сходить.
35 Море и местность виной, но ущерб наиболее сильный
Болью души причинен, не покидавшей меня.
Если бы ты и твой брат[399]399
  твой брат – Грецин, брат Флакка, – адресат «Писем с Понта» I, 6 и др.


[Закрыть], твоя ровня, ее не смягчали,
Я бы снести не мог груза печали моей.
Вы – не скалистый брег для моей изничтоженной лодки,
40 Все равнодушны ко мне – вы мне на помощь пришли.
Помощи вашей и впредь я молю, ибо буду нуждаться
В ней, пока гнев на меня Цезарь божественный длит.
Пусть этот гнев не умрет, но умерится, хоть и заслужен, —
О повороте таком ваших молите богов!
 

Книга II

(13 г. н. э.)

 
В край, куда лишь с трудом доносятся южные ветры,
Ныне молва донеслась: Цезарь справляет триумф.
Скифия мне никогда не казалась отрадной землею —
Все же немного милей стала и Скифия мне.
5 В туче досадных забот голубое забрезжилось небо —
И благодарную речь я обращаю к судьбе.
Цезарь меня пожелал лишить всех радостей жизни —
Эту, однако, отнять радость не в силах и он.
Даже и боги хотят, чтобы люди их чтили весельем, —
10 В праздник велят нам они мысли от грусти отвлечь.
Пусть безумно признанье, но я не могу не признаться:
Будь на веселье запрет, я бы попрал и запрет.
Сколько ни сеет Юпитер дождей на полезные злаки,
А меж посевов, упрям, тянется к солнцу сорняк.
15 Я – бесполезный сорняк, но и я животворную чую
Влагу и пользуюсь ей, воле его вопреки.
Радости Цезаря нам, как свои: в душе мы их делим;
Чуждого нам ничего в доме у Цезаря нет.
Благодаренье тебе, о молва: от окраины гетской
20 Вижу я шественный блеск, вижу я праздничный чин.
Благодаренье тебе: я узнал, сколь много народов
В римские стены стеклось для лицезренья вождя.
Рим, в просторных стенах уж объявший, казалось, все земли,
Еле место нашел, чтобы гостей приютить.
25 Ты рассказала, молва, что южный облачный ветер
Вот уже многие дни сеял дождями на Рим,
Но уступил, по воле небес, перед солнечным светом,
Чтоб небосвод просветлел, как просветлела душа.
Ты рассказала о том, как раздал победитель награды
30 И похвалу произнес тем, кто достоин наград.
Прежде чем тело облечь в одежды, достойные славы,
Он на святых очагах сладкий возжег фимиам,
Благочестивую дань тебе принося, Справедливость[401]401
  О храме Справедливости ср. ниже, «Письма с Понта», III, 6, 23—26.


[Закрыть],
Коей незыблемый храм в сердце воздвигнут отца.
35 Ты рассказала, молва, что куда бы он путь ни направил,
Плеск раздавался толпы, камни краснели от роз.
Из серебра перед ним литые несли изваянья
Взятых им городов и побежденных врагов,
Изображения рек, и гор, и лесов, где гремели
40 Битвы, и груды щитов, дротиков, копий, мечей;
Золотом солнце горит на золоте этой добычи,
И от него по всему форуму – блеск золотой.
Столько он вел мятежных вождей в оковах на шее,
Что представлялось, идет вся их несчетная рать.
45 Большею частью они получили и жизнь и прощенье —
Даже виновник войны, главный меж главных, Батон[402]402
  Батон – вождь паннонского восстания, сосланный потом в заточение в Равенну.


[Закрыть].
Так неужели я сам оставлю мечту о пощаде,
Глядя, как божество милует даже врагов?
В шествии этом твою знаменуя, Германик, победу,
50 Павшие перед тобой целые шли города;
Их от тебя не сумели спасти ни мечи осажденных,
Ни неприступность их мест, ни необорность их стен.
Да ниспошлют тебе долгую жизнь благосклонные боги —
Все остальное ты сам в доблести явишь своей.
55 Сбудется слово мое: не праздны вещанья поэтов —
Мне, молящему, бог доброе знаменье дал.
Скоро ликующий Рим приветит тебя на священном
Всходе Тарпейской скалы[403]403
  Тарпейская скала – на Капитолии, куда поднимался триумфатор в храм Юпитера Капитолийского.


[Закрыть], в блеске венчанных побед.
Радостен будет отец, любуясь на почести сына,
60 Видя наследье свое, в зрелый пошедшее рост.
Помни же эти мои слова пророка-поэта,
Юноша, лучший из всех в бранных и мирных делах.
Сам я, быть может, сложу стихи и об этом триумфе,
Ежели выживу я в бедственной доле моей,
65 Ежели кровью моей не упьются скифские стрелы,
Ежели голову мне гетский не срубит клинок.
Если же я доживу до лавров твоих невредимо —
Сам согласишься, что я – дважды правдивый[404]404
  дважды правдивый – предсказавший и триумф, и свою хвалу.


[Закрыть] пророк.
 

 
Тот, кто в вашем дому всегда был почтительным гостем,
Тот, кто ныне живет в ссылке, где плещет Евксин,
Я, Овидий Назон, из гетской земли непокорной
Шлю Мессалину привет – вместо прямого, в письме.
5 Ах, как боюсь я, что ты, прочитав мое бедное имя
И посуровев лицом, дальше не станешь читать!
Но дочитай: ведь стихи не сосланы вместе с поэтом,
Рим, закрытый для нас, нашим писаньям открыт.
Я ведь совсем не хотел, громоздя Пелионы на Оссы[406]406
  Примеры богоборства: гиганты (среди них Энкелад), громоздившие горы Пелион на Оссу, чтобы добраться до неба, и герой Диомед (Тидеев сын), под Троей нанесший раны Венере и Марсу.


[Закрыть],
10 Ясных небесных светил дерзкой коснуться рукой.
Я не пытался идти по безумным стопам Энкелада
И подниматься войной на всемогущих богов.
Я не хотел подражать Тидееву буйному сыну,
Не угрожал божествам медным ударом копья.
15 Я виноват, тяжело виноват, но вины моей бремя
Губит только меня, не задевая других.
Можно меня называть неразумным, а можно и робким —
Но остальные слова вряд ли ко мне подойдут.
Я понимаю, что ты, увидев, что Цезарь разгневан,
20 Был к моим жалким мольбам по справедливости глух.
Верность твоя такова великому Юлову роду,
Что, обижая его, я обижаю тебя.
Но, и оружие взяв, и ударами мне угрожая,
Все не заставишь меня чувствовать страх пред тобой.
25 Эллина Ахеменида спасли, проезжая, троянцы,[407]407
  Примеры милости к врагу: спутники Энея, спасшие брошенного Ахеменида, спутника Улисса («Энеида», III; «Метаморфозы», XIV), и Ахилл, исцеливший Телефа (см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 100).


[Закрыть]
И пелионским копьем спасся мисиец Телеф.
Даже бывало и так, что ограбивший храм святотатец
В этом же храме искал помощи у алтаря.
Скажут: это опасно. Не спорю: это опасно,
30 Но от опасных путей нам никуда не уйти.
Пусть безопасности ищет другой. Безопасна лишь бедность:
Там, где некуда пасть, страха падения нет.
Кто утопает в волнах, тот руки свои простирает
К острым прибрежным камням, ранить себя не боясь.
35 Ястреба птица страшась, летит на трепещущих крыльях
И в человечьих руках ищет желанный приют.
Лань, убегая от хищных собак, в последнем испуге
Мчится к людскому двору, под обитаемый кров.
Будь же приютом моим, пожалей мои горькие слезы,
40 Не затворяй пред мольбой эту суровую дверь.
Новым римским богам передай послание наше,
Чтимым не меньше самих капитолийских богов.
Будь заступником мне, поддержи мою малую просьбу,
Хоть нелегко поддержать просьбу, что писана мной.
45 Чувствуя хладный недуг, уже приготовившись к смерти,
Если я буду спасен – буду спасен лишь тобой.
Милость твоя подкрепит мои усталые силы,
Милость, которой исток – Цезарь, наш бог и твой друг.
Тут-то и должен блеснуть твой наследственный дар красноречья —
50 Всем подзащитным твоим сила знакома его.
В брате твоем и в тебе живет красноречье Мессалы,
В вас обретает оно истых его сыновей.
Я обращаюсь к тебе не с тем, чтоб молить о защите —
Это без пользы тому, кто уж признался в вине, —
55 Я об одном лишь прошу: реши, оправдать ли проступок
Напоминаньем причин или о них промолчать?
Рана моя такова, что ежели нет ей целенья,
То безопасней всего вовсе не трогать ее.
Больше ни слова! нельзя доверить перу остальное:
60 Лучше я сам соберу в урну останки мои.
Цезарь мне жизнь даровал; чтобы дар этот был мне на благо,
Ты за меня перед ним вот как замолви слова.
Если спокойно лицо и черты его властные ясны
Те, что движеньем одним движут и город и мир, —
65 То умоли его: пусть не останусь я гетам в добычу,
Пусть для скорби моей мягче отыщется край.
Благоприятное время сейчас для просьбы подобной —
Благополучен он сам, благополучен и Рим.
Мирно супруга[408]408
  Перечисляются члены семьи Августа: супруга его Ливия, приемный сын Тиберий, усыновленный Тиберием Германик и брат его Друз Младший; невестки и внучатые племянницы – мать Германика Антония Младшая, жена Германика Агриппина, жена Друза Ливилла; правнучатые сыны – маленькие дети Германика Нерон, Друз и Гай (будущий Калигула).


[Закрыть] его блюдет высочайшее ложе,
70 Сын раздвигает вдали римских владений предел,
Зрел у Германика дух и в самые юные годы,
Брат его в силе своей славит свой доблестный род;
Сколько невесток еще и сколько внучатых племянниц
И правнучатых сынов в доме державном цветет!
75 Сколько племен пеонийских пред ним преклонились в триумфе,[409]409
  Сколько племен пеонийских… сколько в далматских горах… Вся иллирийская рать… – Иллирия, или Далматия, примыкающая к ней с севера придунайская Паннония, а с юга Пеония (совр. югославская Македония) – область восстания, подавленного Тиберием.


[Закрыть]
Сколько в далматских горах стало покорных племен!
Вся иллирийская рать признала себя побежденной,
Порабощенным челом к римским припавши стопам.
Цезарь, обвивши виски листвою Фебовой девы,[410]410
  Цезарь – Тиберий в триумфальном венке из лавра, в который была превращена Фебова дева – Дафна («Метаморфозы», I).


[Закрыть]
80 Ясным сияет лицом над колесницей своей.
Следом шагают за ним, меж тобой выступая и братом,
Двое его сыновей, славной достойных семьи,
Схожие с теми двумя[411]411
  …с теми двумя… – Германик и Друз сравниваются с Кастором и Поллуксом, храм которых на римском форуме стоял рядом с базиликой Юлия Цезаря.


[Закрыть], которых божественный Юлий
Видит, взглянув с высоты на прилегающий храм.
85 Цезарю с домом его уступишь ты первую радость
(Ты не один, Мессалин: все уступают ему!) —
Но остальное – ни в чем, никому! Меж тобою и всеми
Будет согласно вестись соревнованье в любви.
О, как радостен день, когда заслуженным лавром,
90 Следуя воле людской, Цезарь венчает чело!
О, как счастливы те, кто волен смотреть на триумфы
И богоравных вождей видеть божественный лик!
Этого мне не дано: вместо Цезаря вижу я гета,
Землю, где вечная брань, море, где вечный мороз.
95 Если, однако, ты слышишь меня и внемлешь мой голос —
Будь милосерд: помоги край мой сменить на иной.
Это – завет отца твоего, столь чтимого мною:
Верю, что помнит меня красноречивая тень!
Этого просит и брат, хотя и боится, наверно,
100 Что, заступясь за меня, можешь себе повредить.
Этого просит весь дом – и ты ведь не можешь отречься,
Что приходилось и мне в доме являться твоем,
И дарованье мое, пошедшее мне не на пользу,
Часто ты сам одобрял – кроме «Науки» моей.
105 Да ведь и вся моя жизнь, не считая последней ошибки,
Право, была такова, что не срамила тебя.
Пусть же в роду у тебя незыблемы будут святыни,
Боги и Цезари пусть благоволят над тобой,
Ты же моли прогневленного мной милосердного бога,
110 Чтобы исторг он меня из-под Евксинских небес.
Просьба моя нелегка, но на трудности крепнет и доблесть,
И благодарность растет в меру растущих заслуг.
И ведь услышит тебя не злодей Антифат[412]412
  Примеры людоедской жестокости из «Одиссеи»: Антифат, которого мифографы локализуют в Сардинии, и Полифем, живший в Сицилии.


[Закрыть] лестригонский
И не киклоп Полифем в Этне пещерной своей, —
115 Нет – это добрый отец, заранее склонный к прощенью,
Предпочитающий гром, а не разящий огонь,
Сам горюющий горько, решаясь на горькую кару,
Словно себя он казнит, а не казнимого им:
Лишь оттого, что провинность моя превзошла его кротость,
120 Гнев принужденный его в полную силу вскипел.
Я, от родимой земли отделенный и морем и сушей,
Сам припасть не могу к чтимым стопам божества —
Будь же моим жрецом, вознеси к нему эти моленья,
К этим моим словам в меру добавь и своих.
125 Только уверься сперва, что удобное выбрано время:
Я, потеряв свой челнок, всякого моря боюсь.