Текст книги "Скорбные элегии. Письма с понта"

Автор книги: Публий Овидий Назон

 
Публий Назон, давно в отдаленных Томах осевший,
С гетских глухих берегов шлет тебе эти стихи.
Если удастся тебе, приюти эти пришлые книжки,
Где-нибудь в доме твоем место для них отыщи.
5 Скованы страхом, они сторонятся общественных зданий[351]351
  общественных зданий – т. е. библиотек.


[Закрыть],
Воображая, что я им этот путь преградил.
Сколько я им ни твержу: «Ваше слово нечестью не учит,
Ваш целомудренный стих вам отворит эту дверь!»
Слушать они не хотят и к тебе с надеждой стремятся:
10 Ларов домашних покой им безопасней всего.
Спросишь: «Куда их деть, чтоб никто не остался в обиде?»
Пусть эти книги займут место забытых «Наук».
«Что им здесь делать?» – вопрос твой растерянный явственно слышу.
Их без вопросов прими – слово их чуждо любви.
15 Сразу тебе скажу: хоть нет в их названии скорби,
Не веселее они книг, что я прежде писал.
Ново названье одно, а суть неизменной осталась,
Но не скрываю имен тех, кому это пишу.
Вас испугают стихи, но от них никуда не укрыться,
20 И на порог ваш придет робкая Муза моя.
К прежним стихам приложи и эти: изгнанника детям
В город вход не закрыт, если закон соблюден.
Страхи напрасны: ведь Рим Антония книги читает,[352]352
  …Антония книги… Брута ученейший труд. – Оба эти противника, с которыми боролся Август при своем восхождении к власти, были крупными ораторами, чьи речи продолжали читаться и после их смерти, а также писателями-дилетантами: Антонию приписывался трактат о винопитии, а Бруту – сочинения по стоической философии.


[Закрыть]
И под рукою у всех Брута ученейший труд.
25 Я не глупец, чтоб себя ставить в ряд с именами такими,
И никогда на богов не поднимал я меча.
Нет ни в одной из книг дурного о Цезаре слова,
Лишь восхваленья одни – хоть не просили меня.
Если не веришь певцу, то верь прославляющей песне,
30 Имя создателя скрой, только стихи не гони.
Путь преграждает войне мироносная ветка оливы.
Имя несущего мир[353]353
  Имя несущего мир… – всеобщий мир был одним из главных лозунгов Августа («Августов мир»).


[Закрыть] даст ли спасение мне?
Перед Энеем, отца на плечах из пожара несущим,[354]354
  Перед Энеем, отца на плечах из пожара несущим… – см. «Энеида», II, 720—729.


[Закрыть]
Как преданья гласят, сам расступился огонь.
35 Имя потомка его стихам да послужит порукой!
Ибо отчизны отец больше, чем просто отец.
Кто так бесчувствен и зол, что осмелится выгнать с порога
Пляшущего певца с вещей трещоткой[355]355
  вещая трещотка – систр – атрибут культа египетской Исиды, как «берекинфская флейта» (рог извитой – ст. 40) – культа фригийской Кибелы.


[Закрыть] в руке?
Кто подаянья лишит флейтиста, когда пред богиней —
40 Матерью вечных богов – дует он в рог извитой?
И не сидят без куска прорицатели вещей Дианы[356]356
  Диана – по-видимому, Диана Арицийская, в чьем храме совершались гадания, на доходы с которых жили жрецы.


[Закрыть]:
Могут они всегда на пропитанье добыть.
Воля бессмертных богов наши души огнем наполняет.
Разве хоть кто-то дерзнет к ней оставаться глухим?
45 Я не египетский систр[357]357
  систр – см. выше, прим. к ст. 38.


[Закрыть], не фригийскую полую флейту —
Ряд высочайших имен Юлиев рода несу.
Я призываю: толпа, расступись пред несущим святыни,
Не предо мной – перед ним, богом-владыкой, склонись!
Пусть повелителя гнев был заслуженно мною изведан —
50 Это не значит, что он слушать не станет меня.
Помню, скорбно сидел пред Исидой, в лен облаченной,
Мучась сознаньем вины, тот, кто глумился над ней.
Помню, как человек, ослепленный за святотатство,
В голос кричал, что он кары такой заслужил.
55 Сладко богам лицезреть, как замысел их торжествует,
Видеть, как сотни людей славят могущество их.
Часто смягчают они наказанье и свет возвращают
Тем, кто свою вину понял во всей полноте.
Я раскаялся. Мне не откажут, быть может, в доверье.
60 Я раскаялся. Боль вечно терзает меня.
Мучит сознанье вины сильнее, чем горечь изгнанья.
Муки такие терпеть лучше, чем их заслужить.
Если бы сжалились боги – и он, всемогущий и зримый, —
Сняли бы кару с меня, вечной оставив вину.
65 Смерть вольна оборвать бесконечное это изгнанье,
Но совершенное мной смерть не вольна зачеркнуть.
Вот почему мой ум крушится и твердость теряет,
Будто весенний снег, талой бегущий водой.
Как изгрызает корабль невидимый червь-древоточец,
70 Как океанская соль камни утесов крошит,
Как изъязвляет вода зеркальную гладкость железа,
Как превращает в труху книги прожорливый жук —
Так беспрестанно грызет нутро мое червь беспокойства,
И до конца моих дней мне эти муки терпеть.
75 Боль не покинет меня, пока меня жизнь не покинет.
Тот, кто страданьем томим, раньше страданья умрет.
Помощи – если ее я достойным могу оказаться —
Мне приходится ждать лишь от всесильных богов.
Если от скифских стрел мне судьба разрешит удалиться,
80 Я ни о чем никогда больше не стану просить.
 

 
Максим, славой своей родовую возвысивший славу
И благородством ума множащий имени блеск!
Чтобы родиться тебе, дано было Фабиев роду[359]359
  …дано было Фабиев роду выжить в веках… – Фабии гордились легендой о том, что в V в., во время войны Рима с Вейями, их род отказался от временного перемирия, стал продолжать войну и весь погиб в сражении; спасся лишь один человек, от которого пошли все позднейшие Фабии (Ливий, II, 48). Овидий пересказал эту легенду в «Фастах» (II, 195—242).


[Закрыть]
Выжить в веках, вопреки доблестной смерти трехсот.
5 Спросишь, наверное, кто написал тебе это посланье,
Сразу захочешь узнать, кто обратился к тебе.
Как мне, несчастному, быть? Опасаюсь, что, имя услышав,
Все остальное прочтешь с ожесточеньем глухим.
Но не хочу скрывать, что письмо написано мною,
10 .............
Знаю, что я заслужил наказанье еще тяжелее,
Но тяжелей, чем мое, вынести я бы не смог.
Здесь я отдан врагам, постоянным опасностям отдан,
Вместе с отчизной навек отнят покой у меня.
15 Жала вражеских стрел пропитаны ядом гадючьим,
Чтобы двоякую смерть каждая рана несла.
Всадники, вооружась, у стен испуганных рыщут —
Так же крадется волк к запертым овцам в хлеву.
Здесь, если лук тугой изогнут и жилою стянут,
20 Принято никогда не ослаблять тетиву.
В кровли вонзившись, торчат частоколом на хижинах стрелы,
И на воротах засов в прочность не верит свою.
Этого мало: нигде ни деревца нет, ни травинки,
И за ленивой зимой вновь наступает зима.
25 В схватке с моей судьбой, с холодами и стрелами в схватке
Здесь я вступил на порог вот уж четвертой зимы.
Плачу и плачу, пока мертвящее оцепененье
Грудь мою льдом не скует и не прервет моих слез.
Участь Ниобы[360]360
  Мифологические примеры муки и оцепенения (Ниоба, плачущая о детях, и Гелиады – о Фаэтоне, см. «Метаморфозы», VI и II), затем – только оцепенения (Медуза), затем – только муки (Титий, которому за покушение на Латону два коршуна в Аиде выклевывают вновь и вновь отрастающую печень).


[Закрыть] легка: она хоть и видела ужас,
30 Но, превратившись в скалу, боли была лишена.
Легок и ваш, Гелиады, удел: вы оплакали брата,
Но молодою корой тополь печаль залечил.
Я бы хотел, да стать растением нет изволенья,
Я бы хотел, да нельзя стать равнодушной скалой.
35 Даже Медуза – явись она сейчас предо мною, —
Так и ушла бы ни с чем даже Медуза сама.
Должен я жить, чтобы вкус беды ощущать ежечасно,
Чтобы времени ход только усиливал боль.
Так никогда до конца не гибнет у Тития печень,
40 Но вырастает опять, чтобы опять погибать.
Может быть, ночь принесет покой, облегчение чувствам —
Всех погружает она в сон, исцеляющий боль?
Нет: мучительны сны повтореньем действительных бедствий,
Бодрствуют чувства мои, участь мою вороша.
45 То я вижу себя от стрел сарматских бегущим,
То для тяжелых оков руки дающим врагу.
Манит меня иногда сновидения сладкого образ:
Вижу крыши домов дальней отчизны моей,
Долго беседу веду с любезными сердцу друзьями
50 И с дорогою женой тихий веду разговор.
Но, получив этот миг короткого, ложного счастья,
Вспомнив о лучших днях, с новою силой казнюсь.
День ли глядит на меня, живущего в горькой печали,
Ночь ли гонит своих заиндевелых коней,
55 Тают от мрачных забот мои оскудевшие силы,
Как поднесенный к огню новый податливый воск.
Часто зову я смерть, и часто у смерти прошу я,
Чтоб не достался мой прах чуждой сарматской земле.
Думая, сколь велика снисходительность Цезаря, верю:
60 Некогда ступит нога на́ берег мягче, чем здесь.
Но, сознавая, что мне нигде от судьбы не укрыться,
Падаю духом, и страх гасит надежду опять:
Я об одном лишь молю, на одно лишь надеяться смею:
Что разрешат мне терпеть бедствия в месте ином.
65 В этой просьбе моей от тебя содействия жду я;
Может быть, ты для меня скромность забудешь свою.
Максим, вступись за меня, красноречия римского мастер,
И под защиту прими трудное дело мое.
Выиграть мало надежд – но ты его выиграть можешь,
70 Если тронешь сердца речью о ссылке моей.
Знает Цезарь едва ль – хоть все божеству и открыто, —
Как тут все обстоит в этом унылом краю.
Дух высочайший его делами великими занят,
Не подобает ему в каждую мелочь вникать.
75 Времени нет у него и спросить, где находятся Томы
(Здешние геты и те знают едва ли о них),
Как живут племена язигов и диких сарматов,
Тавров[361]361
  тавры – см. «Скорбные элегии» IV, 4.


[Закрыть], которые встарь чтили кровавый кумир,
Что за народы идут и гонят коней быстроногих
80 По отвердевшей спине Истра, одетого льдом.
Многих, многих людей заботы твои не волнуют
И не пугает твоя мощь, ослепительный Рим.
Мужество им дают тетива и стрелы в колчане,
Годный для долгих дорог, сильный, выносливый конь,
85 Навык в походах терпеть изнурительный голод и жажду,
Если в безводную степь враг оттеснит храбрецов.
Добрый властитель меня даже в гневе сюда не послал бы,
Если б достаточно знал этот заброшенный край.
Вряд ли он был бы рад плененью любого из римлян,
90 Меньше всего – моему: сам он мне жизнь даровал.
Взмахом державной руки он мог бы предать меня смерти —
Чтобы меня погубить, геты ему не нужны.
Если моя вина и тогда не грозила мне смертью,
Может быть, будет теперь он милосердней ко мне?
95 Он исполнил лишь то, к чему его сам я принудил,
Слабым был его гнев – большего я заслужил.
Я молю богов (справедливейший он между ними),
Чтобы на нашей земле Цезарь бессменно царил.
Власть его велика, и быть ей навеки великой,
100 Пусть переходит она к отпрыскам славным его!
Пред милосердным судьей (милосердье его мне знакомо)
Ты красноречьем своим просьбы мои поддержи.
Снятья вины не проси – проси безопаснее места,
Где бы я жил, не страшась ловких, коварных врагов,
105 Чтобы нечесаный гет мечом кровавым не отнял
Жизнь, которую мне видимый бог сохранил,
Чтобы, когда я умру, сошел я с миром в могилу,
Чтоб не давил меня гнет варварской скифской земли,
Чтобы кости мои – изгнанника жалкие кости —
110 Конь фракийский не мог тяжким копытом топтать,
Чтобы – если смерть всех чувств не уносит бесследно —
Тень не пугала мою гета коварного тень.
Максим, такие слова могут доброго Цезаря тронуть,
Если сейчас они трогают сердце тебе.
115 Августа слух преклонить да заставит голос твой, Максим,
Ведь подсудимых не раз помощь спасала твоя,
Тронет искусная речь, исполненная сладкозвучья,
Сердце и ясный ум мужа, кто равен богам.
Ведь не Атрея[362]362
  Мифологические примеры жестокости: Атрей (см. прим. к «Скорбным элегиям» II, 383—408), тот, кто людей в корм лошадям отдавал, – фракийский царь Диомед и бросавший пленников львам ливиец Феромедонт.


[Закрыть] тебе просить, не Феромедонта
120 И не того, кто людей в корм лошадям отдавал.
Наш повелитель скуп на кары и щедр на награды,
Горько ему, если вдруг нужно суровость явить.
Он побеждал для того, чтоб потом пощадить побежденных,
Двери закрыл навсегда междоусобной войне.
125 Страхом расплаты он карает, а не расплатой,
Редко виновных разит молний палящим огнем.
Так попроси же его, посредником став между нами,
Чтоб разрешили мне жить ближе к родимой земле.
Я ли тебя не чтил, я ли не был гостем желанным
130 И за одним столом я ли с тобой не сидел,
Я ль не привел Гименея к сердцам пламенеющим вашим,
Я ли песнь не слагал, славя ваш брачный союз?
Ты ли книги мои не хвалил, меня поощряя
(Я не имею в виду книг, погубивших меня)?
135 Мне ли ты сам не читал своих искусных писаний,
Мне ли ваш род не дал в дом дорогую жену?
Марция[363]363
  Марция, жена Фабия, была родственницей (дочерью?) Марция Филиппа, второго мужа Атии Старшей, матери Августа, и наперсницею Атии Младшей, ее сестры.


[Закрыть] ценит ее и с самого раннего детства,
Знаю, ввела ее в круг близких наперсниц своих,
Как ее прежде к себе приблизила Цезаря тетка:
140 Коль они ценят ее, значит, достойна она.
Клавдии[364]364
  Клавдия, римская матрона, в 204 г. до Р. Х. обвиненная в прелюбодеянии, оправдалась, совершив чудо: сняла с мели корабль со святынями Кибелы; эту популярную легенду Овидий пересказал в «Фастах», IV, 305—344.


[Закрыть], если б ее хвалили они, не пришлось бы
Знаменья ждать от богов, чтобы молву заглушить.
И о себе я бы мог сказать, что жил безупречно,
Только последних лет лучше бы не вспоминать.
145 Но о себе промолчу – о жене моей лишь позаботься,
Ибо отвергнуть ее – значит забыть о родстве.
К вам припадает она и ваш алтарь обнимает —
По сердцу ведь божество каждый находит себе, —
Молит, чтоб речью своей ты доброго Цезаря тронул:
150 Прах ее мужа тогда к ней бы поближе лежал.
 

 
Этот привет, о Руфин, твой Назон тебе посылает,
Коль я, несчастный, могу быть для кого-то «своим».
Мне утешенья слова, обращенные к скорбному духу,
Стали подмогой в беде, в душу надежду вселив.
5 Славный Пеантов сын[366]366
  Пеанта сын – Филоктет, рану которого (см. прим. к «Скорбным элегиям» V, 2, 13) исцелил под Троей сын Эскулапа Махаон.


[Закрыть], когда Махаон искушенный
Жжение в ране унял, силу целенья постиг —
Я же, душой сокрушен и ранен жестоким ударом,
Силы почуял в себе от наставлений твоих.
Мой изнемогший ум слова твои к жизни вернули,
10 Как возвращает вино крови усталой напор.
Все ж красноречье твое оказалось не столь всемогущим,
Чтобы совсем исцелить душу больную мою.
Хоть из пучины забот удалось тебе вычерпать много,
Право, не меньше ничуть черпать оттуда еще.
15 Долго придется ждать, чтобы рана моя затянулась:
Свежую рану страшит прикосновенье руки.
К жизни больного вернуть врачу не всегда удается:
Часто болезни сильней всех изощренных искусств.
Кровь, как ты знаешь сам, что течет из чахоточных легких,
20 Нас, не сбиваясь с пути, к стиксовым водам ведет.
Пусть хоть сам Эскулап принесет эпидаврские[367]367
  Эпидавр в Пелопоннесе был центром культа Асклепия-Эскулапа.


[Закрыть] травы,
Но не поможет и он, если до сердца удар.
У врачеванья нет средств с узловатой подагрою сладить
Или больному помочь в схватке с водянкою злой.
25 Часто печаль на душе исцелению не поддается —
А поддается, так ждать долго приходится нам.
Хоть предписанья твои поверженный ум укрепили,
Хоть и оружье твое с радостью дух мой схватил,
К милой отчизне любовь во мне сильней рассуждений
30 И повергает во прах зданье писаний твоих.
Верность мужская во мне говорит иль чувствительность бабья? —
Знаю сам, у меня мягкою стала душа.
Вне сомнений, Улисс был разумен, но даже Улисса
Стало с чужбины тянуть к дыму родных очагов[368]368
  …к дыму родных очагов. – Реминисценция знаменитого образа «Одиссея», I, 57—58.


[Закрыть].
35 Всех нас родная земля непонятною сладостью манит
И никогда не дает связь нашу с нею забыть.
Что есть Рима милей? Что страшнее сарматских морозов?
Но ведь из Рима сюда варвар, тоскуя, бежит.
Хоть Пандионова дочь[369]369
  Пандионова дочь – Филомела-соловей («Метаморфозы», VI).


[Закрыть] себя чувствует в клетке неплохо,
40 Тянет ее все равно к лесу родному под кров.
Рвутся к привычным лугам быки, к привычным пещерам —
Львы, сколь ни дики они в ярости страшной своей.
Что же надеешься ты своим облегчающим средством
Горечь изгнанья унять в сердце печальном моем?
45 Сделай уж лучше, чтоб я не любил вас и дальше так сильно —
Стало бы легче мне нашу разлуку сносить.
Почвы родимой лишен, где мне выпала доля родиться,
Я не мечтать не могу о дружелюбных краях —
Маюсь в бесплодных песках отдаленнейшей области света,
50 Где беспрерывно земля снегом укрыта от глаз,
Где не найдешь нигде ни плодов, ни сладостных гроздей,
Ив лишены берега, горные склоны – дубов.
Море такой же хвалы, что и почва, достойно: валами,
Темное, вечно бурлит под бушевание бурь.
55 Сколько видно вокруг, поля лишены землепашцев,
И без хозяев лежит сонной пустыней земля.
Слева и справа враги, которые ужас внушают,
Близко подкравшийся страх с разных сторон обступил.
Метит с одной стороны копье бистонийской закалки,
60 Злого сармата стрела метит с другой стороны.
Что же, давай приводи мне примеры мужей знаменитых,
Что и судьбу тяжелей стойко умели сносить,
И восхищайся скорей благородством Рутилия[370]370
  Исторические примеры: Рутилий Руф, римский стоик, в 92 г. до Р. Х. изгнанный политическими врагами и добровольно оставшийся в изгнании на всю жизнь; Диоген, синопский киник (IV в. до Р. Х.), изгнанный из родного города и живший в Афинах и Коринфе; Фемистокл, сын Неокла (V в. до Р. Х.), бежавший из Афин в Аргос, а потом в Персию, и враг его Аристид, живший в изгнании в Спарте и на Эгине.


[Закрыть] стойким:
Звали вернуться его – он возвращаться не стал.
65 Только ведь в Смирне он жил, не во вражьем краю, не у Понта,
В Смирне – не хуже ничуть всех притягательных мест.
Страшной совсем не была для синопского киника ссылка,
Ибо прибежищем ты, Аттика, стала ему.
Сыну Неокла, в войне победившего воинство персов,
70 Край арголидский дал в первом изгнанье приют.
В Спарту бежал Аристид, когда был с родины изгнан, —
Трудно сказать, какой город был лучше из двух.
Отроком кровь пролив, бежал Патрокл[371]371
  Мифологические примеры героев, бежавших на чужбину: Патрокл, Ясон (ушедший в Пирену – Коринф), Кадм – основатель Фив, Тидей, бежавший из Калидона в Аргос, и Тевкр – с Саламина на Кипр.


[Закрыть] из Опунта —
И в фессалийском краю друга в Ахилле нашел.
75 А из Фессалии шел изгнанником к водам пиренским
Тот, кто священный корабль к морю колхидскому вел.
Сын Агенора Кадм сидонские стены покинул,
Чтобы на лучшей земле новые стены возвесть.
К трону Адраста пришел Тидей, с Калидоном простившись;
80 Край, что Венере был мил, Тевкру прибежищем стал.
Что уж тогда говорить о древних из римского рода —
В ссылке из них ведь никто Тибура[372]372
  Тибур (около 30 км от Рима) в первый век республики был для Рима «чужбиной», а при Овидии уже стал привычным местом отдыха римской знати.


[Закрыть] дальше не жил.
Всех до едина сочти – никого никогда не ссылали
Так далеко, как меня, в место страшней, чем мое.
85 Так что мудрость твоя должна простить мне, страдальцу,
Что из советов, увы, мало я проку извлек.
Все-таки должен признать: если могут раны закрыться,
То ведь закрыться-то им речи помогут твои.
Но опасаюсь, что ты понапрасну помочь мне стремишься.
90 Помощь придет – а меж тем стал безнадежным больной.
Так говорю не затем, что себя умнее считаю,
Но лишь затем, что себя знаю я лучше, чем врач.
Впрочем, хоть это и так, но сама твоя добрая воля
Щедрым подарком была – это я мог оценить.
 

 
Вот уж несут седину нашей жизни худшие лета,
Вот уж лицо бороздит сеть стариковских морщин,
Вот уже силы напор слабеет в разрушенном теле,
Вот уж не в радость игра, в младости влекшая нас.
5 Вдруг увидавши меня, ты легко бы могла обознаться:
Столь разрушительна власть нас разделяющих лет.
Годы, конечно, виной, но есть и другая причина:
Скорбь беспокойной души и неизбывная боль.
Если на годы делить все беды, которые ведал,
10 Возрастом я бы тогда Нестора мог превзойти.
Крепкие мышцы быков – а бывает ли что-нибудь крепче? —
Ослабевают и те, с твердою почвой борясь.
Даже земля, которую плуг бороздит ежегодно,
Коль беспрерывно родит, стариться обречена.
15 Конь, обессилев, падет, когда в бесконечных ристаньях
Вздумает кто-то его к мете без отдыха гнать.
Не избежать кораблю, сколь бы ни был крепок, крушенья,
Если на суше ему отдых от влаги не дать.
Ну а меня извела череда бесконечных страданий,
20 Старцем заставила стать прежде положенных лет.
Праздность – отрада для тел, да и души она услаждает,
Труд непомерный таит гибель для душ и для тел.
Знаешь сама, что герой, который рожден от Эсона[374]374
  Эсон – отец Ясона.


[Закрыть],
Славу в потомстве снискал тем, что до Понта дошел.
25 Только ведь подвиг его – моего легковесней и мельче,
Если от гнета имен истину можно спасти.
Он ведь до Понта доплыл, ибо так приказал ему Пелий,
Перед которым дрожал разве что малый Иолк[375]375
  Иолк в Фессалии, откуда отплыли аргонавты, в историческое время был захудалым греческим городком.


[Закрыть].
В путь меня Цезарь послал, пред которым от солнца восхода
30 И до закатных земель в страхе все страны дрожат.
Да и, пожалуй, Иолк ближе к Понту, чем Рим, расположен,
И по сравненью с моим короток путь его был.
Сопровождали его славнейшие мужи Ахейи —
Мне в изгнанье моем спутником не был никто.
35 Утлое судно меня везло по огромному морю —
Сыну Эсона корабль мощный и крепкий служил.
Кормчим не Тифий мне был, не сказал мне сын Агенора[376]376
  сын Агенора – Финей, в благодарность за помощь против гарпий указавший аргонавтам путь через Симплегады.


[Закрыть],
Где мне плыть напрямик, где отклониться с пути.
Были защитой ему Паллада с царицей Юноной —
40 Мне ни одно божество не пожелало помочь.
Были на пользу ему хитреца Купидона искусства.
Я бы хотел, чтоб Амур им не учился у нас![377]377
  Я бы хотел, чтоб Амур им не учился у нас! – намек на «Науку любви».


[Закрыть]
Он возвратился домой – а мне умирать на чужбине,
Если разгневанный бог будет по-прежнему тверд.
45 Стало быть, тяжелей, вернейшая в мире супруга,
Труд мой в сравнении с тем, что совершил Эсонид.
Ты молодою была, когда уходил я в изгнанье, —
Но и тебе постареть, верно, от горя пришлось.
О, если б свидеться вдруг нам дали великие боги,
50 Если б я мог целовать проседь любимых волос,
И обнимать без конца твое похудевшее тело,
И говорить: «Печаль сделала это с тобой!»
Плачущей, плача, тебе о несчастьях рассказывать долго
И наслаждаться в слезах встрече нежданной с тобой!
55 Цезарю, дому его и его достойной супруге —
Истинным этим богам – я б фимиам воскурил!
О, если б Цезарь простил! Пусть матерь Мемнона[378]378
  матерь Мемнона – Заря.


[Закрыть] скорее
Краскою розовых уст нам возвестит этот день!
 

 
Если память жива о том, что мы были друзьями,
Максима просит Назон это письмо прочитать.
В этих строках не ищи примет моего дарованья,
Делая вид, будто ты бедствий не знаешь моих.
5 Праздность лишает сил, истощает ленивое тело,
В толще стоячей воды быстро заводится гниль.
Навык стихи сочинять мне был присущ, не скрываю,
Но от бездействия он дряхлым и немощным стал.
Верь мне, Максим, пишу то, что видишь сейчас пред собою,
10 Руку заставив писать только усильем ума.
Но для чего мне терять мои оскудевшие силы —
Муза – зови не зови – к гетам тупым не идет.
Сам ты видишь, стихи с большим трудом мне даются:
Гладкости столько же в них, сколько в судьбе у меня.
15 Стоит мне их перечесть – самому становится стыдно,
Требует собственный суд многие строчки стереть.
Но исправлять не могу: этот труд тяжелей, чем писанье,
Силы мои уж не те, чтобы его одолеть.
Впору ли будет теперь мне браться за жесткий напильник
20 Или на суд вызывать каждое слово в строке?
Разве изменишь судьбу? Ведь с Гебром Ликс не сольется,[380]380
  Гебр – река во Фракии (знакомая Овидию по пути в ссылку), Ликс – река неизвестная (в некоторых рукописях вместо нее назван Нил); может быть, это Лик (ныне Лех) в Южной Германии? Тогда сопоставление Лика и Гебра вполне параллельно сопоставлению предгерманских Альпов и фракийской горы Афона.


[Закрыть]
Альпы не прорастут темной Афонской листвой.
Душу нужно щадить, если в ней открытая рана;
Не запрягают вола, если он шею натер.
25 Думаешь, верю, что мне есть ради чего постараться,
Верю, что этот посев жатву сторицей отдаст?
Нет, ни один мой труд до сих пор не служил мне на пользу.
Не был бы он мне во вред – вот чего надо желать!
Так для чего я пишу? Ни мне, ни тебе непонятно,
30 Вместе с тобою ищу смысла в посланье моем.
«Что ни поэт – то безумец», – твердит народ не напрасно.
Разве я сам не служу лучшим примером тому?
Всходам моим на корню столько раз погибать приходилось —
Я, не жалея сил, сею в бесплодный песок.
35 Видно, охота сильна предаваться привычным занятьям,
Тем, в чем искусна рука, время свое заполнять.
Даст гладиатор зарок никогда не вступать в поединок —
Но устремляется в бой, старые раны забыв.
Спасшийся чудом гребец клянется, что с морем расстался, —
40 Глядь, его лодка плывет там, где он прежде тонул.
Так постоянен и я в пристрастии к делу пустому
И, не желая того, прежним богиням служу.
Что мне делать? Нельзя предаваться медлительной лени:
Праздность нашим умам тленом и смертью грозит.
45 Мне не по вкусу всю ночь проводить в безудержном пьянстве
И не возьму ни за что в руки игральную кость.
Если я сну отдам, сколько нужно для отдыха телу,
Чем я заполнить смогу долгое время без сна?
Предков обычай забыть, стрелять из сарматского лука
50 И научиться тому, в чем здесь искусен любой?
Но недостаток сил не дает мне и этим развлечься:
Дух мой бодрей и сильней, чем ослабевшая плоть.
Сам рассуди, чем себя мне занять? Ведь дело полезней
Дел бесполезных моих вряд ли ты мне назовешь.
55 Но, предаваясь им, я несчастья свои забываю —
Даже такой урожай стоит затраты труда.
Славы ищете вы; все вниманье вы отдали Музам,
Чтобы хвалу знатоков вашим твореньям снискать.
Мне же довольно того, что само собой написалось,
60 Нет причин у меня для кропотливых трудов.
Что за выгода мне оттачивать стих со стараньем?
Разве приходится ждать, чтоб похвалил его гет?
Смело могу сказать, не боясь показаться хвастливым:
Здесь, где волнуется Истр, я даровитее всех.
65 Там, где мне выпало жить, я довольствуюсь тем, что поэтом
Мне оставаться дано в непросвещенной толпе.
Славе моей для чего домогаться далекого Рима?
Римом да будет моим край, где теперь я живу.
Здешних подмостков моей опечаленной музе довольно —
70 Это угодно богам, этого я заслужил.
Я надеждой не льщусь, что книги мои одолеют
Путь, который не прост даже могучим ветрам.
Звезды иные у нас; небеса не такие, как в Риме, —
Смотрит Медведица здесь на неотесанный люд.
75 Верится мне с трудом, что эти земли и воды
Сможет в пути одолеть плод упражнений моих.
Если стихи прочтет, паче чаянья, Рим и похвалит,
Ясно, что эта хвала выгоды не принесет.
Были б на пользу тебе одобрение в жаркой Сиене[381]381
  Сиена (ныне Асуан) – египетский город у первого нильского порога, самая южная точка империи.


[Закрыть]
80 Или хвала с берегов теплых индийских морей?
Или – выше того – пусть далекие в небе Плеяды
Станут тебя восхвалять – много ль хвала эта даст?
Знаю, до вас не дойдут стихов посредственных строчки,
Слава покинула Рим вслед за увенчанным ей.
85 Вместе со славой и я погиб для вас безвозвратно.
Знаю: когда я умру, слова не скажете вы.