Текст книги "Скорбные элегии. Письма с понта"

Автор книги: Публий Овидий Назон

 
Значит, и ты, кто раньше моей был в мире надеждой,
Кто мне убежищем был, пристанью был среди бурь,
Значит, от прежних забот о друге и ты отступился,
Сбросить и ты поспешил долга и верности груз?
5 Ношей тяжелой я стал, признаю, – так не надобно было
Брать ее с тем, чтобы с плеч в трудное время свалить.
Как же ты, Палинур[319]319
  Образы помощников при героях: Палинур – кормчий Энея, Автомедонт – возница Ахилла, Подалирий – врач в греческом войске под Троей.


[Закрыть], среди волн корабль покидаешь?
Стой! Пусть верность твоя будет искусству равна.
Вспомни: в жестоких боях легкомыслием Автомедонта,
10 Вожжи бросавшего вдруг, был ли обманут Ахилл?
Взявшись лечить, уж не мог Подалирий оставить больного
И, посулив, не подать помощь искусством своим.
Лучше в дом не пустить, чем выгнать из дому гостя;
Пусть принявший меня будет алтарь нерушим.
15 Взял ты сперва меня одного под охрану – и должен
Верность отныне хранить мне и решеньям своим,
Если я вновь не успел провиниться и новым проступком,
Сам не знаю каким, веру твою обмануть.
Пусть с этих губ, уставших дышать сарматским морозом,
20 Вздох последний слетит в час, вожделенный давно,
Прежде чем сердце твое от обиды заставлю я сжаться,
Чем по своей вине стану недорог тебе.
Нет, жестокость судьбы не настолько меня притесняет,
Чтобы от долгих невзгод я повредился в уме;
25 Ну, а представь, что сошел я с ума: так не часто ль Пилада
Сын Агамемнона[320]320
  сын Агамемнона – безумствующий Орест.


[Закрыть] мог словом обидеть дурным?
Мог и ударить его – и это похоже на правду, —
Но оставался Пилад с другом, чтоб долг выполнять.
Общее только одно у счастливых и у несчастных:
30 То, что и тем и другим люди хотят угодить.
Путь уступают слепцу и тому, кто внушает почтенье
Тогой с пурпурной каймой, свитой, пучками лозы.[321]321
  тога с пурпурной каймой, свита, пучки лозы (фаски) в руках ликторов – знаки достоинства высших римских должностных лиц.


[Закрыть]
Ты не жалеешь меня – так над участью сжалься моею:
Право же, больше ничей в ней не поместится гнев.
35 Самую малость возьми от невзгод моих, самую малость —
То, что мне ставишь в вину, будет ничтожно пред ней.
Сколько стеблей камыша украшает рвы на болотах,
Сколько на Гибле[322]322
  Гибла – гора и город в Сицилии, знаменитые своим медом.


[Закрыть] цветов, сколько там пчел по цветам,
Сколько по узким ходам в подземные житницы сносят
40 Зерен впрок муравьи, рыща за ними везде, —
Столько несчастий меня обступает тесной толпою:
Верь мне, что в жалобах я все и назвать не смогу.
Если же кто-то сочтет, что мало их – пусть подливает
Воду в пучину морей, на берег сыплет песок.
45 Так что обиду сдержи, самолюбие нынче не в пору,
Лодку мою, я прошу, не покидай среди волн.
 

 
Перед тобою письмо, из мест пришедшее дальних,
Области, где широко в море вливается Истр.
Если приятно живешь и при этом в добром здоровье,
Значит, и в жизни моей все-таки радости есть.
5 Если же ты про меня, как обычно, спросишь, мой милый, —
Так догадаешься сам, если я даже смолчу.
Я несчастлив, вот весь и отчет о моих злоключеньях.
То же случится с любым, вызвавшим Цезаря гнев.
Что за народ проживает в краю Томитанском, какие
10 Нравы людские кругом, верно, захочешь узнать.
Хоть в населенье страны перемешаны греки и геты,
Незамиренные все ж геты приметней в быту.
Много сарматского здесь и гетского люда увидишь —
Знай по просторам степным скачут туда и сюда.
15 Нет среди них никого, кто с собой не имел бы колчана,
Лука и стрел с острием, смоченным ядом змеи.
Голос свиреп, угрюмо лицо – настоящие Марсы[324]324
  Марсы – ср. «Скорбные элегии», V, 3, 22 о «марсолюбивых гетах».


[Закрыть]!
Ни бороды, ни волос не подстригает рука.
Долго ли рану нанесть? Постоянно их нож наготове —
20 Сбоку привесив, ножи каждый тут носит дикарь.
Вот где поэт твой живет, об утехах любви позабывший,
Вот что он видит, мой друг, вот что он слышит, увы!
Пусть обитает он здесь, но хоть не до смертного часа,
Пусть не витает и тень в этих проклятых местах!
25 Пишешь, мой друг, что у вас исполняют при полных театрах
Пляски под песни мои[325]325
  Пляски под песни мои… – пантомимы, по-видимому, на темы «Героид» – ср. «Скорбные элегии», II, 519 и прим.


[Закрыть] и аплодируют им.
Я, как известно тебе, никогда не писал для театра,
К рукоплесканьям толпы Муза моя не рвалась.
Все же отрадно, что там позабыть об изгнаннике вовсе
30 Что-то мешает и с уст имя слетает мое.
Вспомню, сколько мне бед принесли злополучные песни, —
Их и самих Пиэрид я проклинаю порой;
Лишь прокляну – и пойму, что жить без них я не в силах,
И за стрелою бегу, красной от крови моей.
35 Так от эвбейских пучин пострадавшие только что греки
Смело решаются плыть по кафарейским волнам[326]326
  кафарейские волны – см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 79—86.


[Закрыть].
Не для похвал я пишу, трудясь по ночам, не для долгой
Славы – полезней теперь имя негромкое мне.
Дух укрепляю трудом, от своих отвлекаюсь страданий
40 И треволненья свои в слово пытаюсь облечь.
Что же мне делать еще одинокому в этой пустыне?
Что же еще среди мук мне облегчение даст?
Как посмотрю я вокруг – унылая местность, навряд ли
В мире найдется еще столь же безрадостный край.
45 А на людей погляжу – людьми назовешь их едва ли.
Злобны все как один, зверствуют хуже волков.
Им не страшен закон, справедливость попрало насилье,
И правосудье легло молча под воинский меч.
В стужу им мало тепла от просторных штанин[327]327
  …просторных штанин… – штаны не входили в обычную одежду греков и римлян (хитон и гиматий, туника и тога) и считались одеждой восточных и северных варваров; ср. «Скорбные элегии», IV, 6, 47 и др.


[Закрыть] и овчины,
50 Страшные лица у них волосом сплошь заросли.
Лишь кое-кто сохранил остатки греческой речи,
Но одичал ее звук в варварских гетских устах.
Ни человека здесь нет, кто бы мог передать по-латыни
Наипростейшую мысль в наипростейших словах.
55 Сам я, римский поэт, нередко – простите, о Музы! —[328]328
  Развитие темы, намеченной в «Скорбных элегиях», III, 14 и параллельно разработанной в «Письмах с Понта», IV, 13.


[Закрыть]
Употреблять принужден здешний сарматский язык.
Совестно, все ж признаюсь: по причине долгой отвычки
Слов латинских порой сам отыскать не могу.
Верно, и в книжке моей оборотов немало порочных,
60 Но отвечает за них не человек, а страна.
Но, чтобы я, говоря, Авзонии речь не утратил,
Чтобы для звуков родных не онемел мой язык,
Сам с собой говорю, из забвенья слова извлекаю,
Вновь повторяю и вновь этот зловещий урок.
65 Так я влачу свою жизнь, развлекаю унылую душу,
Так отрешаю себя от созерцания бед.
В песнях стараюсь найти забвение бедствий, и если
Этого труд мой достиг, то и довольно с меня.
 

 
Я не настолько пал и поверженный, чтоб оказаться
Ниже тебя, ибо нет ниже тебя ничего.
Из-за чего на меня ты злобствуешь, подлый, глумишься
Гнусно над тем, что и сам мог бы, как я, испытать?
5 И не смягчили тебя ни крушенье мое, ни страданья,
Хоть обо мне и зверь хищный заплакать бы мог?
Или тебя не страшит ни спесь, ни зависть Фортуны,
Что на своем колесе вечно подвижном стоит?
Мщенье Рамнусии[330]330
  Рамнусия – Немезида (по посвященному ей храму в аттическом Рамнунте).


[Закрыть] всех, кто его заслужил, настигает —
10 Что ж ты, коленом на грудь, жизнь попираешь мою?
Некто смеялся при мне над крушеньями – тут же и канул,
Я же сказал: «Никогда не были волны умней!»
Тот, кто привык беднякам в пропитанье отказывать жалком,
Часто впоследствии сам на подаянья живет.
15 Бродит богиня судьбы, то туда, то сюда поспешая,
На ногу легкой нельзя долго на месте стоять.
Часто она весела, а часто лицо ее кисло,
И постоянна она в непостоянстве одном.
Цвел в свое время и я, но цветок оказался непрочен,
20 То лишь соломы сухой краткая вспышка была.
Но, чтоб не всей душой ты испытывал зверскую радость,
Знай, что смягчить божество я не утратил надежд,
Ибо провинность моя не дошла до границ злодеянья
И навлекла на меня только позор – не вражду,
25 Ибо в простершемся вширь от востока до запада мире
Тот, кто властвует им, всех милосердьем затмил.
Пусть у него ничего не достичь, уповая на силу, —
Мягкое сердце его скромным внимает мольбам.
Он по примеру богов, к которым впредь приобщится,
30 Даст отпущенье вины, даст и о большем просить.
Если ты за год сочтешь погожие дни и ненастья,
То убедишься, что дней солнечных больше в году.
Так погоди моему веселиться чрезмерно крушенью,
Лучше подумай, что я тоже воспрянуть могу,
35 Лучше подумай, что ты, когда принцепса взоры смягчатся,
Будешь с досадой встречать в Граде веселый мой взор
Или что встречу тебя я за худшее сосланным дело, —
Это вторая моя, следом за главной, мольба.[331]331
  главная мольба – вернуться из ссылки самому, вторая – увидеть в ссылке недруга.


[Закрыть]
 

 
Если бы ты допустил, чтобы имя твое я поставил,
Как бы стояло оно часто в стихах у меня!
Помня, как ты мне помог, лишь тебя бы я пел и страницы
К книжкам моим без тебя не прибавлял ни одной.
5 Чем я обязан тебе, узнал бы скоро весь Город,
Если утраченный мной Город читает меня.
Как ты кроток и добр, и наш, и будущий знал бы
Век, если нашим стихам древними стать суждено,
Не перестал бы хвалить тебя ученый читатель:
10 Тем, что поэта хранил, ты заслужил бы почет.
Первый от Цезаря дар – что еще живу и дышу я;
После великих богов[333]333
  великие боги – Юпитер и Август.


[Закрыть] вся благодарность – тебе.
Бог подарил мне жизнь, а ты мне жизнь сберегаешь;
Лишь попеченьем твоим дар не напрасен его.
15 В дни, когда многих вокруг или наша беда распугала,
Или они предпочли сделать испуганный вид,
Все с вершины холма на тонувшую лодку глядели,
Вплавь я спасался – но мне не протянули руки.
Полуживого лишь ты из бурливого вызволил Стикса:
20 Если б не ты, не пришлось мне бы теперь вспоминать.
Пусть дружелюбны к тебе всегда будут боги и Цезарь;
Большей мольбы за тебя я не могу вознести.
Если бы ты разрешил, то труд мой в книжках искусных
В ярком бы свете явил все, что ты сделал для нас.
25 Да и сейчас, хоть велено ей помалкивать, Муза
Еле сдержалась моя, чтобы тебя не назвать.
Пес, потерянный след увидев трепетной лани,
Радостно лает и рвет с силой тугой поводок,
Резвый норовистый конь, до того как решетку откроют,
30 Бьет копытом по ней, бьется в нее головой —
Так же и Музе моей невтерпеж имена твои громко
Произнести, хоть ее строгий указ и связал.
Но, чтоб тебе не вредить, благодарности долг возвращая,
Буду я – страх позабудь! – воле послушен твоей.
35 Вот если б счел ты, что мною забыт, я ослушаться мог бы,
А благодарным всегда быть не препятствуешь ты.
Так что пока животворный свет (о, скорей бы угас он!)
Вижу я, буду служить каждым дыханьем тебе.
 

 
Трижды на Истре был лед с тех пор, как живу я у Понта,
Трижды была тверда моря Евксинского гладь —
Мне же всё кажется: я в разлуке с любимой отчизной
Столько же лет[335]335
  столько же лет – т. е. десять лет.


[Закрыть], сколько брань с греками Троя вела.
5 Словно на месте стоит, так неспешно движется время,
Будто свершает свой путь шагом замедленным год.
Солнцеворот мне уже не сулит убавления ночи,
Мне уже длинного дня не сокращает зима —
Видно, в ущерб мне сама природа вещей изменилась:
10 Все удлиняет она в меру несчастий моих.
Времени ход для людей одинаков ли ныне, как прежде,
Только ли к жизни моей стало жестоким оно
Здесь, где у моря живу, что прозвано лживо Евксинским[336]336
  …прозвано лживо Евксинским… – см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13, 28.


[Закрыть],
Скифским прибрежьем пленен, истинно мрачной землей?
15 Дикие тут племена – не счесть их! – войной угрожают,
Мнят позорным они жить не одним грабежом.
Небезопасно вне стен, да и холм защищен ненадежно
Низкой непрочной стеной и крутизною своей.
Ты и не ждал, а враги налетают хищною стаей,
20 Мы не успеем взглянуть – мчатся с добычею прочь.
Часто в стенах крепостных, хоть ворота всегда на запоре,
Стрелы, сулящие смерть, мы подбираем с дорог.
Редко решается кто обрабатывать землю; несчастный
Пашет одною рукой, держит оружье другой.
25 В шлеме играет пастух на скрепленной смолою цевнице,
Не перед волком дрожат овцы – боятся войны.
Нас укрепленья едва защищают, и даже внутри их,
Смешаны с греками, нас скопища диких страшат.
Ибо живут среди нас, безо всякого с нами различья,
30 Варвары: ими домов большая часть занята.
Пусть в них опасности нет, но они отвратительны с виду
В шкурах звериных своих, с космами длинных волос.
Даже и те, кто себя от греков считает рожденным,
Платье отцов позабыв, носят, как персы, штаны[337]337
  штаны – см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 7, 49.


[Закрыть].
35 Между собою они говорят на здешнем наречье,
Я же движеньями рук мысль выражаю для них.
Сам я за варвара здесь: понять меня люди не могут,
Речи латинской слова глупого гета смешат.
Верно, дурное при мне обо мне говорить не боятся,
40 Может быть, смеют меня ссылкой моей попрекать.
Если качну головой, соглашаясь иль не соглашаясь,[338]338
  Текст сомнителен; по-видимому, речь о том, что даже жесты согласия понимаются варварами как несогласие и наоборот.


[Закрыть]
Мненье мое все равно против меня обратят.
Суд здесь неправый, прибавь, – он жестоким вершится оружьем,
И на судилищах меч тут же расправу чинит.
45 Что же, Лахесида[339]339
  Лахесида – одна из трех Парок, прядущая жизненную нить.


[Закрыть], мне, с моей суровой судьбою,
Жестокосердая, ты нить не могла оборвать?
Я лицезренья лишен друзей и милой отчизны,
Сетую горько, что здесь, в скифской земле, заточен.
Тяжких две кары терплю. По заслугам лишился я Града,
50 В эту, быть может, страну не по заслугам попал.
Что я, безумец, сказал? Я казни смертной достоин,
Ежели мной оскорблен Цезарь божественный сам!
 

 
Сетует горько письмо на то, что кто-то, с тобою
Ссорясь, посмел сказать: «Помни – изгнанник твой муж».
Горько и мне, но не то, что судьба моя – повод к злословью;
Я-то окреп и привык стойко злосчастье терпеть,
5 А что тебя, пусть и нехотя, я стыдиться заставил,
Что за несчастного ты, верно, краснела не раз.
Сердце скрепи и терпи! Ведь было еще тяжелее
В дни, когда Цезаря гнев отнял меня у тебя.
Но ошибается тот, кто и счел, и сказал, что я изгнан:
10 Легче постигла меня кара, хоть я виноват.
Самая худшая казнь – что ему я нанес оскорбленье.
Лучше бы прежде того смертный мой час наступил!
Мой расшатался корабль, но ко дну не пошел, не разбился:
Пусть и не в пристани он – держится все ж на воде.
15 Не был я жизни лишен, ни богатства, ни прав гражданина,
Хоть за пороки мои все потерять заслужил.
Зная, однако, что чужд мой проступок умысла злого,
Цезарь одно мне велел: отчий покинуть очаг.
Как и к другим, которых число и счесть невозможно,
20 Высшая власть божества кроткой явилась ко мне.
Сам наказанье мое он зовет не изгнаньем, а ссылкой:
Если таков судья, дело надежно мое.
Значит, недаром тебя непрестанно, сколько есть силы,
Славят, Цезарь, мои – плохи ли, нет ли – стихи.
25 Молят не зря, чтобы в небо тебя не пускали подольше
Боги, позволив быть богом далеко от них.
Молит о том же народ; но как в море сбегают потоки,
Так же стремится к нему и мелководный ручей.
Ты же, который меня опорочил словом «изгнанник»,
30 Участь мою отягчать именем ложным не смей!
 

 
Ты советуешь мне развеять печаль стихотворством,
Чтобы постыдная лень дух не могла одолеть.
Трудно исполнить совет, ведь стихи – забава счастливых,
Мир и душевный покой нежным стихам подавай.
5 Гонят мою судьбу порывы враждебного ветра,
Долю, горше моей, трудно представить себе.
Ты бы хотел, чтоб Приам танцевал на сыновних могилах,
Чтобы Ниоба, смеясь, пела над прахом детей?
Думаешь, мне ничего не стоит от скорби отвлечься,
10 Мне, осужденному жить в ссылке у гетов тупых?
Даже если мой дух укрепить недюжинной силой,
Как у того, кто погиб, злобой Анита гоним,[342]342
  …Как у того, кто погиб, злобой Анита гоним… – т. е. Сократ, которого Дельфийский оракул объявил мудрейшим из эллинов и который, привлеченный к суду Анитом и другими своими врагами, принял смерть с твердостью духа, ставшею знаменитой в описании Платона.


[Закрыть]
Пал бы ум все равно, испытав такое крушенье;
Силы лишен человек вынести гнев божества.
15 Старец, кого мудрецом назвал дельфийский оракул,
Вряд ли смог бы писать[343]343
  …Вряд ли смог бы писать… – Сократ никогда ничего не писал, а вел лишь устные беседы, и Овидий, конечно, отлично это знал.


[Закрыть], будь он на месте моем.
Если б я мог забыть отчизну и лица родные,
Если б я вытравить мог горечь утрат из ума,
Страх бы остался и страх помешал бы стихам предаваться:
20 Всюду, куда ни пойди, рыщет бесчисленный враг.
Кроме того, мой ум, изъеденный ржавчиной долгой,
Смолк и едва ли теперь годен для новых трудов.
Если усердный плуг не рыхлит плодородное поле,
Почва не даст ничего, кроме сухих сорняков.
25 Если в стойле коня слишком долго держать, он зачахнет
И на ристанье придет к мете последним из всех.
Если на суше стоит к воде привыкшая лодка,
Гниль и трещины ей уничтоженьем грозят.
Так не надейся, что я, кто и прежде немногого стоил,
30 Стать без усилий смогу равным себе самому.
Долготерпенье мое до конца уничтожило силы
И без остатка сожгло прежнюю бодрость ума.
Если в руки беру табличку – хоть эту, к примеру, —
Чтобы расставить слова в четкие строчки стиха,
35 Выжать могу из себя только то, что сейчас ты читаешь,
То, что достойно вполне места, в котором живу.
Надо добавить, что дух укрепляет громкая слава
И плодовитость душа черпает в жажде похвал.
Слава и имени блеск и меня когда-то прельщали,
40 В пору, когда моих мачт буря еще не трясла.
Не до того мне теперь, не слава меня занимает,
Много бы я заплатил, чтобы в безвестности жить.
Если мне прежде стихи удавались, неужто прикажешь
Снова писать и велишь гнаться за славой былой?
45 Девять сестер, за упрек мои слова не сочтите —
Были вы для меня главной причиной беды.
Как поплатился Перилл[344]344
  Перилл – создатель медного быка для тирана Фаларида, о котором см. «Скорбные элегии», III, 11.


[Закрыть], быка отливавший из бронзы,
Так и «Наука»[345]345
  «Наука» – «Наука любви».


[Закрыть] моя мне обернулась бедой.
Лучше мне было б совсем разучиться стихосложенью —
50 Тот, кто в море тонул, да убоится воды!
Если сдуру опять я займусь этим гибельным делом,
Здесь, уж конечно, легко все, что мне нужно, найду, —
Здесь, где не водится книг, где никто меня слушать не станет,
Где не понять никому даже значения слов.
55 Всюду чужая речь, звериные, дикие звуки,
Возгласы ужаса здесь слышишь на каждом шагу.
Кажется, сам я уже вконец разучился латыни:
Знаю сарматский язык, с гетом могу говорить.
Но не могу утаить: воздержанью суровому в ссылке
60 Не научилась еще тихая Муза моя.
Часто пишу я стихи, но их, прочитавши, сжигаю.
Стынет кучкой золы плод упражнений моих.
Больше стихов не хочу, но пишу против собственной воли
И потому предаю все сочиненья огню.
65 Крошечной доле стихов, которые хитрость иль случай
Уберегли от огня, к вам удается дойти.
О, если б был поумней беззаботный учитель и прежде
И догадался сжечь строчки «Науки» своей!
 

 
С гетских Назон берегов тебе желает здоровья,
Если, что сам потерял, можно другому желать.
Дух мой больной заразил ослабелое тело недугом,
Чтобы и плоть не была в ссылке свободна от мук.
5 Много уж дней меня боли в боку жестоко терзают —
Или, быть может, зима лютой мне стужей вредит?
Но если ты здоров, то и мне прибывает здоровья,
Ибо крушенье мое ты лишь плечом подпирал.
Ты, кто дружбы залог мне великий дал, охраняя
10 Жизнь мою и права, как только мог и умел,
Ты обижаешь меня тем, что редко письмом утешаешь.
Делом готовый помочь, в слове откажешь ли мне?
Этот, молю, недостаток исправь – и больше не будет
Ни одного на твоем теле прекрасном пятна.
15 Я бы тебя и сильнее корил, когда б не случалось,
Что, хоть и послано мне, не доходило письмо.
Дай-то бог, чтобы пени мои оказались напрасны,
И чтобы думал я зря, будто меня ты забыл.
Нет, конечно, все так, как молю я! Грешно и подумать,
20 Что непреклонный твой дух может себе изменить.
Раньше седая полынь в степях у холодного Понта,
Раньше на Гибле[347]347
  Гибла – см. прим. к «Скорбным элегиям», V, 6, 38.


[Закрыть] тимьян вдруг перестанет расти,
Чем убедят меня в том, что о друге ты больше не помнишь:
Нити моей судьбы ведь не настолько черны!
25 Все же скажу: берегись не таким, как есть, показаться,
Чтобы отвергнуть ты мог с легкостью ложный упрек.
Так же, как прежде всегда, проводили мы время в беседах,
Долгих таких, что и дня нам не хватало для них.
Письма пускай теперь понесут безмолвные речи,
30 Чтобы рука и перо были заменой устам.
Так все и будет у нас, не сочти, что утратил я веру:
Хватит и нескольких строк, чтобы напомнить тебе…
Так что поставить пора то, чем все кончаются письма,
Чтобы несхожей у нас участь была: будь здоров!
 

 
Ты, жена моя, ты, кто меня самого мне дороже,
Видишь: тебе я воздвиг памятник в книжках моих.
Многое пусть отнимет судьба у того, кто их создал, —
Но уж тебя мой талант сделает славной навек.
5 Будут читать о тебе, пока мои книги читают,
И на печальном костре вся ты не сможешь сгореть.
Могут несчастною счесть и тебя, если муж твой несчастен,
Но и на месте твоем многие быть захотят,
Будут, завидуя, звать тебя многие жены счастливой,
10 Хоть и на долю твою часть моих бедствий пришлась.
Больше я дать бы не мог, даже если бы дал и богатство:
К манам богатства с собой тень богача не возьмет.
Вечной славы плоды – вот мой дар, из всех величайший:
Этот дар от меня ты получила сполна.
15 Вспомни: то, что лишь ты и защита моя, и опора,
Множа твои труды, множит стократно почет,
Ибо мои не молчат уста об этом ни часа,
Так что должна быть горда мужа свидетельством ты.
Стойкою будь, чтоб его никто не мог опровергнуть,
20 Свято мне верность храни, свято храни и меня.
Был невредим я – тогда нареканий постыдных не знала
И безупречна была честь твоя – только лишь честь.
Ныне же все приложи добродетели к славному делу,
Благо открыли для них поприще беды мои.
25 Праведной быть легко, покуда ничто не мешает,
Долг, если нет преград, может жена выполнять.
Вот если бог прогремел, а ты от грозы не бежала,
Это и есть любовь, это и верность и долг.
Та добродетель редка, которой не правит Фортуна,
30 Та, что при бегстве ее так же тверда на ногах.
Но, коль к награде другой добродетель может стремиться,
Кроме себя самой, в пору несчастий и бед,
Время измерь: ведь о ней молва веками не молкнет;
Мир обойди: на нее всюду с восторгом глядят.
35 Видишь, такую хвалу Пенелопе[349]349
  Те же примеры женской верности, что и в «Скорбных элегиях», V, 5 (см. прим.): Пенелопа, Алкестида (жена Адмета), Андромаха (жена Гектора), Евадна (Ифиада), Лаодамия (филакийская жена).


[Закрыть] верность снискала,
Что уже много веков имя не меркнет ее;
Вспомни: поныне поют об Адмета и Гектора женах,
Об Ифиаде, со скал прянувшей в пламя костра;
Слава поныне жива филакийской жены, чей отважный
40 Муж ступить поспешил на илионский песок.
Ты за меня не должна умирать, чтобы славы добиться,
Более легок твой путь: будь лишь верна и люби.
Так я твержу не затем, что ты неверна и не любишь:
Парус я ставлю, хотя плыл и на веслах корабль.
45 Если «делай» твердят тому, кто делает, этим
Хвалят, ободрить хотят и одобряют его.
 

ПИСЬМА С ПОНТА

Книга I

(13 г. н. э.)