Текст книги "Скорбные элегии. Письма с понта"

Автор книги: Публий Овидий Назон

НАУКА РЫБОЛОВСТВА [688]688
  От этой поэмы, начатой Овидием в ссылке, сохранился лишь отрывок без начала и конца, с сильно испорченным текстом; многие ученые XIX в. отказывались признать его овидиевским, и до сих пор этот взгляд имеет сторонников, хотя и немногочисленных. В рукописях отрывок озаглавлен «О рыбах и зверях»; овидиевское заглавие восстанавливается по упоминанию Плиния Старшего (XXXII, 2, 11). Названия рыб, приводимые Овидием, не всегда поддаются недвусмысленному отождествлению; перевод следовал толкованиям, предложенным в статье: Г. Шмид. Exegetica – Рыбы в стихотворении Halieutica Овидия. – «Журнал Министерства народного просвещения», 1906, № 9, с. 403—444.


[Закрыть]

 
[…после мирного царства Сатурна Юпитер][689]689
  Начальный стих дополнен по Фолльмеру; прежние издатели начинали: «Принял мир закон, даровал оружье любому…».


[Закрыть]
Принял мир; закон даровал оружье любому
И научил им владеть. Так боднуть угрожает теленок,
Хоть у него, малыша, еще не прорезались рожки;
Бегством спасается лань; лев грозен отвагою сердца;
5 В зубе – сила собак; в ударе хвоста – скорпионов;
Взмахи крыльев несут к спасенью летучую птицу.
Всех страшит неизвестная смерть. И чувствует каждый,
Где его враг, и как от врага защититься, и много ль
Силы в защите такой. Подводный губан[690]690
  губан (скар) – одна из любимых рыб у римских гастрономов, отсюда – внимание, уделяемое ей и Овидием, и Плинием Старшим, и Оппианом, автором греческой «Науки рыболовства», тоже в стихах.


[Закрыть], разумеет,
10 Если, [польстясь на приман, заплывет в рыболовные сети,][691]691
  Испорченные стихи восстановлены по Фолльмеру.


[Закрыть]
Остерегаться коварств, обещаемых этой поживой,
И не бросаться, уставивши лоб, на плетеные снасти, —
Нет, он хвостом обращается к ним, чтобы частым ударом
Щели ячей расширить в сетях и выйти на волю.
15 Если же, видя, как в тесной щели он гнется и бьется,
Друг-губан пожалеет его, то, подплыв к нему сзади,
Он уязвит его в хвост, чтобы стали удары сильнее
[И чтобы легче добыча ушла из опутавшей сети.]
А каракатица, ежели к ней на ходу непоспешном
20 Вдруг протянуть под прозрачную воду опасную руку,
Черную кровь изрыгнет, отемнит ею светлую влагу
И отведет настигающий взгляд от верной дороги.
Даже морской судак, при всей своей лютости нрава,
В сеть попадая, ложится на дно, песок разгребает
25 [И, лишь заметив, что сеть миновала,][692]692
  Лакуна восполняется по параллельному описанию Плиния Старшего.


[Закрыть] выходит наружу,
Этой уловкой своей одолев рыболовную хитрость.
Хищный угорь морской[693]693
  морской угорь (мурена) водится в Средиземном море и специально разводился гастрономами, но в Черном море отсутствует.


[Закрыть] со своей бесчешуйной спиною
Ищет нарочно в сети, какая дыра покрупнее
И, выгибаясь опять и опять поворотливым телом,
30 Прочь ускользает и всем пример подает вредоносный.
А осьминог, напротив того, сетей избегает
Тем, что к подводным камням головастое тулово лепит,
Кожею цвет принимая[694]694
  …кожею цвет принимая… – переменчивость окраски осьминога вошла у греков в пословицу еще во времена Феогнида (VI в. до н. э.).


[Закрыть] такой, как окружное место,
Ибо умеет окраску менять. И когда ему спустят
35 Леску с приманкой на ней, он и тут исхитряется, жадный:
Быстро вцепившись в нее, он с удою возносится в воздух
И, обглодавши крючок, отпускает его и уходит.
Так же голавль с крючка хвостом сбивает приманку,
Чтобы потом ухватить. А морской судак разъяренный
40 Мечется взад и вперед по теченью и против теченья,
Так тряся головой, что засевший крючок в его пасти
Рану раздвинет и выпадет вон, вернув ему волю.
Так же и угорь морской не щадит свою злобную силу
И в рукопашную бьется, кусаясь оскаленным зубом.
45 Даже попав на уду, он строптивой души не смиряет,
45a [Тянется челюстью выше крючка и вгрызается в леску.][695]695
  Лакуна восполняется по Плинию.


[Закрыть]
Так и морской звездочет, хоть очей на спине не имеет,
Знает силу своих плавников и, нацелившись ими,
Перерезает лесу и с крючком в челюстях уплывает.
Не таковы в дремучих лесах живущие звери —
50 То понапрасну дрожать заставляют их вечные страхи,
То необузданный дух влечет их, свирепствуя, на смерть;
А кому в бег, кому в бой – сама указала природа.
Вот напрягшийся лев идет на охотничьи рати,
Всех готовый разить, и грудь подставляет под копья;
55 С каждым шагом все тверже душа, все неистовей ярость,
Грива сотрясена и силы умножены гневом;
Вот он рванулся в прыжок – и с мощью летит на погибель.
А безобразный медведь, из луканской ползущий берлоги[696]696
  …из луканской… берлоги… – Лукания – область в Южной Италии; о ее медведях больше нигде не упоминается.


[Закрыть], —
Что он такое? лишь вес без лица, отупелая злоба!
60 Вздыбив щетину, травимый кабан весь яростью пышет,
И устремляется встретить в упор удары железа,
И окружен, и с пикой в боку испускает дыханье.
Вот другие – они, полагаясь на резвые ноги,
В бегство бросаются перед врагом, как робкие зайцы,
65 Лани с рыжей спиной и олени, объятые страхом.
Тут-то великая слава и честь коням благородным!
Ищет душа их побед, им по сердцу радость триумфа
Или венков, на кругу беговом завоеванных в цирке.
О, посмотри, как скакун-победитель надменно закинул
70 Гордую голову, как он внимает народному плеску!
Если же впрямь у него на спине красуется тело
Павшего льва – как он важно идет, напоказ выступая,
Как величаво разит с размаху копытом тугую
Землю, неся на себе добычу славнейшей охоты!
75 А у собак – какое прославить достоинство первым?
Чуткий ли нюх, неотступный ли бег, отважную ль хватку?
Вот она, вскинувши нос, застыла и нюхает воздух,
Вот, пригнувшись к земле, по следу звериному рыщет,
Вот раздающийся лай созывает охотников к зверю;
80 Если же тот ускользнет от ударов, в него устремленных,
Вновь собаки за ним летят по холмам и долинам.
Наши дела – иные, для нас вся надежда в науке.
Не предлагаю тебе забираться в открытое море,
Чтобы оттуда пытать глубину пространной пучины:
85 Лучший путь – это средний путь меж брегом и далью.[697]697
  Текст сомнителен; возможен перевод: «Лучше всего ты на средних местах уду свою пустишь…».


[Закрыть]
.....................
Не каменисты ли там берега – ибо скалы и камни
Гибкую любят уду, а песчаные отмели – невод;
Нет ли высокой горы, чья тень ложится на море, —
Тень эта многих из рыб страшит, а иных привлекает;
90 Не зеленеет ли дно сквозь глубоководную толщу
Травами, радостью рыб, и порослью водных растений?
Распределила природа места в подводных глубинах
Так, что по-разному их населяют разные рыбы.
Любят открытое море макрель и морская корова,
95 И золотой конехвост, и с черною спинкой летучка,
И неизвестная в наших морях драгоценная стерлядь[698]698
  стерлядь водилась в реках Черноморско-каспийского бассейна и в малосольных участках этих морей, а в Средиземном море была неизвестна.


[Закрыть];
Рыба-меч, чей удар и впрямь мечу не уступит,
Робкий тунец[699]699
  Тунец (робкий – как обычная добыча акул), наоборот, был самой распространенной промысловой рыбой у средиземноморских рыбаков, а в Черном море редок.


[Закрыть], сквозь волну бегущий огромною стаей;
И прилипала-малютка, великая судну помеха;
100 Рыба-вожак[700]700
  рыба-вожак (лоцман) в Черном море неизвестна.


[Закрыть], при ладьях, бороздящих широкое море,
Правящий путь за кормой по пенному светлому следу;
Пес морской, кровожадная тварь, под скалою живущий;
Пражна-дракон[701]701
  пражна-дракон – рыба с ядовитою слизью в спинных шипах.


[Закрыть], чей сок ядовит, и с ней одноцветный
Многоколючник[702]702
  многоколючник (исполинский окунь) в Черном море неизвестен, багряник (тоже вид окуня) известен лишь у южных его берегов.


[Закрыть], и в синей воде красноперый багряник;
105 В пятнах и полосах сарг, и радужник, тоже пятнистый,
Маленький кольчатый спар, золотистой сияющий шеей,
Красный пагр, и рыжий зубарь, и писаный окунь,
Сам от себя родящий мальков, как самец и как самка;[703]703
  О гермафродитизме писаного окуня писал еще Аристотель («История животных», IV, 11, 123. VI, 13, 74).


[Закрыть]
Солнечник[704]704
  солнечник, как и остальные здесь перечисляемые рыбы, – глубоководная, а не подкаменная рыба – Овидий противоречит себе.


[Закрыть], житель камней, зеленый, с некрупною пастью
110 Редкая рыба; и мраморник с пышно расписанным боком;
И златобровка[705]705
  златобровка (дорада) с золотой полоской между глаз – напротив, прибрежная рыба; в Черном море неизвестна.


[Закрыть] в богатом уборе; и умбрица – рыба
Цвета свинца; и хищный судак, и окунь, и козлик,
И меланур, за черный свой хвост повсюду хвалимый,
Зеленоватый губан и угри: один – златолобый,
115 И чернобокий – другой, из-за ран не щадящий и ближних;
Ерш морской[706]706
  морской ерш (морской скорпион) с ядовитой слизью в плавниках – частая рыба в Черном море.


[Закрыть], что из сети разит вредоносным ударом;
И неприметная летней порой морская гиена[707]707
  морская гиена (мокой) – средиземноморская рыба (береговая, а не глубоководная), на летнее время уплывающая в Атлантику.


[Закрыть].
А травянистое дно иной облюбовано рыбой:
Это губан, что умеет один пережевывать жвачку,[708]708
  …губан, что умеет один пережевывать жвачку… – губан назван «жвачным» как травоядная рыба.


[Закрыть]
120 Окунь морской, и ламир[709]709
  ламир – рыба неотождествленная.


[Закрыть], и мена, плодущая рыба;
Бурая рыба-орел, ото всех презираемый ильник[710]710
  ильник, живущий в грязи и дурно пахнущий, с осуждением упоминался еще в стихах Эпихарма (V в. до н. э.).


[Закрыть],
Рыбка-колюшка, как птицы, подводные вьющая гнезда;
Краснобородый барбун[711]711
  барбун (мулл, султанка) – деликатес римских гастрономов; его подавали к столу в морской воде, чтобы он, умирая, переливался оттенками красного цвета на глазах у пирующих.


[Закрыть] с чешуею, окрашенной кровью,
И косорот[712]712
  косорот – разновидность камбалы; бела у него нижняя, слепая сторона тела.


[Закрыть] белобокий, и камбала, схожая цветом,
125 И удивленья достойнейший адриатический палтус,
Плоский заяц морской и лягва со скользкой спиною,
.....................[713]713
  Стихи пропущены в рукописи.


[Закрыть]
130 Голый колбень[714]714
  колбень – рыба «с ядом, но не смертельным» (Элиан. О природе животных, II, 59).


[Закрыть], спинным плавником никому не вредящий,
Черный таящие яд в прозрачнейшем теле кальмары,
Жесткая рыба-свинья[715]715
  рыба-свинья неотождествима; карида – быть может, рак-кузнечик.


[Закрыть], карида с извилистым телом,
И водяной осел[716]716
  водяной осел – так у римлян назывался мерлан, ценившийся за вкус и поэтому не ослиного званья достойный.


[Закрыть], не ослиного званья достойный,
И в отдаленных морях известная миру севрюга[717]717
  севрюга попадала в Черное море из рек и в Средиземном море известна не была.


[Закрыть]…
.....................
 

ОРЕШНИК [718]718
  Стихотворение приписывается Овидию в некоторых рукописях, но большинство филологов считает его произведением неизвестного поэта-подражателя, приписанным Овидию на основании темы (ссыльный поэт под ударами судьбы подобен плодоносному дереву под каменьями добытчиков). Тема эта в античной поэзии традиционна; скорее всего, стихотворение представляет собой риторическое распространение эпиграммы, приписываемой Платону (АР, IX, 3, пер. О. Румера):
Горькая выпала мне, придорожной орешине, доля: Быть мишенью для всех мимо бегущих детей. Сучья мои и цветущие ветки поломаны градом Вечно летящих в меня метко разящих камней. Дереву быть плодоносным опасно. Себе я на горе В дерзкой гордыне своей вздумала плод понести.

[Закрыть]

 
Я – орешина[719]719
  орешина – все деревья в античном сознании представлялись как женщины, и названия их были женского рода.


[Закрыть], я близ дороги расту неповинно,
Но проходящий народ камни бросает в меня.
Казнью такою казнят одних несомненных злодеев,
Если общественный гнев дольше не в силах терпеть!
5 Я же чиста от греха, в едином мое преступленье:
Груз ежегодных плодов я земледельцу несу.
Но ведь в далекие лучшие дни и другие деревья
Спорили только о том, кто изобильней родит;
Благочестивый тогда соблюдали крестьяне обычай —
10 От урожая нести долю бессмертным богам:
Часто Минерва сама дивилась олив изобилью,[720]720
  оливы были посвящены Минерве, виноград – Либеру-Вакху.


[Закрыть]
Часто, Либер, и ты гроздьям дивился своим,
И материнская ветвь страдала от тяжкого груза,
Если опорою ей не был раздвоенный шест.
15 С нас, деревьев, пример и люди тогдашние брали:
Не было в оные дни женщины с чревом пустым.
Только после того, как платаны с их тенью бесплодной
Более братьев своих взысканы были судьбой,
Стали и мы, дерева плодоносные, я и другие,
20 Пышно раскидывать сень лиственных наших ветвей.
Ну, а теперь по множеству лет плоды не родятся,
Или гниет виноград рядом с маслиной гнилой;
Женщина чрево калечит, стараясь казаться красивой —
Редкой в нынешний век хочется матерью стать.
25 Да ведь и мне бы жилось безопаснее, будь я бездетна:
Как Клитемнестра права в жалобах горьких своих![721]721
  …как Клитемнестра права в жалобах… – Клитемнестра жалеет, что родила Ореста, который ее убьет.


[Закрыть]
Знала бы это лоза – она иссушила бы гроздья,
Знала б масличная ветвь – не родила бы маслин!
Пусть это слово мое дойдет и до груш, и до яблонь,
30 Пусть не будет в садах яблок румяных и груш!
Пусть меня вишня услышит и вишен на ветках лишится,
Ты, смоковница, стань воткнутым в землю столбом!
Я не завистлива, нет! Но кто пребудет в покое,
Если почетный удел – лишь для бесплодных ветвей?
35 Гляньте, вот дерева, у которых стволы невредимы:
Нечего с них получить – вот и не трогают их.
А у меня болят на ветвях изувеченных раны,
Содрана кожа с меня, страждущий ствол обнажен.
Этим мученьям виной не враг, а искатель поживы:
40 Всякий, кто плодовит, так же стенал бы, как я.
Так осудить богача спешат корыстные судьи;
Если, ответчик, ты нищ – этим и будешь спасен.
Так грабежа боится лишь тот, кого можно ограбить, —
Тот, кто идет налегке, страха не знает в пути.
45 Так и сама я причиной тому, что меня обирают,
А остальные цветут, и не задеты никем.
Чем же, однако, богат меня окруживший кустарник,
Сломанным телом своим ныне приникший к земле?
Камни, что мимо меня пролетали, ему доставались —
50 Только соседство со мной гибель ему принесло.
Будет свидетелем мне тот куст, что растет в отдаленье:
Зелены ветви его неповрежденной красой.
Если бы поняли это растущие рядом со мною —
Самую тень от меня им бы пришлось проклинать!
55 Ах, как тягостно знать, что даже соседство со мною
Так ненавистно! К моим бедам – и эта беда!
Много ль зато от меня хлопот поселянам усердным?
Пусть лишь дадут мне земли – больших забот не прошу.
Необработанной почвой довольствуюсь неприхотливо,
60 И не пугает меня близость проезжих дорог.
Чтобы посев поберечь (ведь твердят, что врежу я посевам!),
Я приютиться могу и на далекой меже.
Ради меня серпом соседних ветвей не срезают,
Заступом ради меня землю не станут рыхлить;
65 Хоть бы от солнца и жажды мои погибали побеги,
Не подведут бороздой воду к иссохшим корням.
Но наступает пора, мои поспевают орехи —
Тут-то меня и начнут палкой жестокой казнить.
Палка обильным ветвям наносит нещадные раны,
70 Чтоб не могла я пенять лишь на удары камней.
Наземь плоды упадут, соберет их скупая хозяйка —
Так орехи мои скромный украсят обед.
Рад и мальчишка орех расколоть умелым ударом
Или щелчком покатить раз и другой по столу.
75 Нужно для этой игры всего четыре ореха:
Три пониже кладут и добавляют один.
Или же можно орех пустить по дощечке наклонной,
Чтобы меж многих других он отыскал себе цель;
Или еще есть игра – догадаться, чет или нечет:
80 Ловкий угадчик возьмет, сколько сумел угадать.
Или же чертится мелом рисунок, подобный созвездью,
Схожему видом своим с дельтой, четвертой из букв.
Этот чертеж разделен чертами внутри на ступени:
Скольких коснешься полос, столько орехов возьмешь.
85 Есть и еще для меткой руки испытанье такое —
В горло пустого горшка нужно орехом попасть.[722]722
  Перечисляются игры в орехи: 1—2) сбивание одним орехом других; 3) чет и нечет; 4) орехи размещаются внутри вычерченной треугольной фигуры, и играющий прокатывает между ними свой орех так, чтобы он прокатился как можно дальше, но из фигуры не выкатился; 5) метание в цель.


[Закрыть]
О, как прекрасно расти под защитою крепкой ограды
И вместо многих господ дань приносить одному!
Пыль соседней дороги на листья там не ложится,
90 Крика не слышно людей, стука не слышно колес.
Сколько ни будет плодов, соберет их один земледелец
И без труда разочтет, был ли богат урожай.
А моему урожаю дозреть никогда не случалось,
Ибо до срока плоды сбиты бывали с ветвей.
95 Полны еще молоком орехов незрелые ядра,
И от страданий моих пользы мучителю нет —
Но уже вновь окружают меня и каменьями метят,
И торопливой рукой тщетную ловят корысть.
Ежели взять и расчесть, сколько взял ты, пришлец, и оставил,
100 Большей будет твоя, меньшей – хозяйская часть.
Кто-нибудь скажет, взглянув на мои оголенные ветви,
Что разозленный Борей – этой виновник беды;
Кто-нибудь скажет, что зной, а кто-нибудь скажет, что холод,
Или во всем обвинит листьям губительный град.
105 Нет, повредил мне не град, ненавистный суровым крестьянам,
Ветер меня миновал, солнце и стужа щадят —
Зло для меня – лишь плоды, которые я же рождаю:
Мне, как и многим другим, прибыль приносит лишь вред.
Прибыль сгубила тебя, Полидор[723]723
  Полидор – сын Приама, из корысти погубленный Полимнестором; ср. прим. к «Ибису», 259—272.


[Закрыть], и прибыль виною
110 В том, что оружие взял муж нечестивой жены;
И у царя Гесперийского были бы яблони целы,[724]724
  Имеются в виду золотые яблоки Гесперид, добытые Гераклом.


[Закрыть]
Если б не та, что несла бремя плодов золотых.
Вот ежевика и терн – они лишь колоться умеют,
И потому-то для них жизнь безопасна вполне;
115 А у меня и густых колючек нет для защиты,
Я не могу повредить жадным и дерзким рукам.
Разве тени моей не ищут, чтоб солнца избегнуть,
Если расплавлено все жарким Икаровым псом[725]725
  Икаров пес – Сириус, с восходом которого начиналось время летнего зноя; он считался вознесенным на небо псом афинского Икария, о котором см. прим. к «Ибису», 611—614.


[Закрыть]?
Разве я – не прибежище тех, кто, завидевши тучи,
120 Здесь ожидает, пока ливень нежданный пройдет?
Рада я всем услужить, в усердье других обгоняя,
А благодарностью мне – только удары камней.
Мало того: я терплю и упрек от хозяина поля —
Из-за меня в борозду камни с дороги летят.
125 Вновь очищает он землю и камни, собравши, уносит,
Но на дороге других хватит камней для меня.
Вот почему ненавистный другим мороз мне на пользу —
Мне вожделенный покой зимнее время сулит:
Зимней порой бесполезны мои обнаженные ветви,
130 И, по счастью, врагам нечего взять у меня.
Но едва на ветвях появится новая завязь,
Камни градом летят, к новым орехам стремясь.
Кто-нибудь может сказать: «По смежности с общим владеньем
Все позволяется брать: право дорог таково».
135 Что ж! коль позволено – рвите маслины, топчите посевы,
С ближней хватайте гряды все, чем богат огород!
Дерзость такая пускай и в столичные вступит ворота,
«Право дороги» в твоих, Ромул, да будет стенах:
Всякий, кто хочет, пусть деньги с прилавка трактирного тащит,
140 Кубки точеные пусть всякий, кто хочет, берет;
Этому золото мило, тому – заморские камни, —
Сколько сможешь схватить, столько с собой и бери!
Но ведь никто не берет. И покуда властвует Цезарь,
Вору при страже таком жизни спокойной не знать.
145 Цезарь однако же мир утвердил не только в столице —
Помощь свою он простер всюду по кругу земли.
Так почему же средь белого дня летят в меня камни,
И для меня лишь одной благополучия нет?
Значит, гнезда в листве на сучьях моих не повиснут,
150 Птицам на ветках моих не доведется присесть —
Вместо этого камень застрял в расколотой ветви —
Так победитель стоит, вражеский город заняв.
Часто пытается скрыть преступник свое преступленье,
Часто виновный свою опровергает вину;
155 Но, обижая меня, кто еле ко мне прикоснется, —
Темным соком коры пальцы пятнает свои.
Сок этот – кровь, и тому, кто кровью запятнан такою,
Пятна с хищной руки чистой водой не отмыть.
О, как часто мне жизнь настолько бывает постыла,
160 Что призываю я смерть: пусть иссуши́т на корню!
О, как часто хочу быть смятой слепым ураганом
Или навлечь на себя молнии мощный огонь!
Хоть бы внезапная буря плоды мои сбросила наземь,
Хоть бы сама я могла с веток орехи стряхнуть!
165 Так ведь понтийский бобер, опасной лишив себя части[726]726
  …бобер, опасной лишив себя части… – о бобрах, из чьих тестикул добывалась «бобровая струя», служившая благовонием и лекарством, рассказывали, будто они, спасаясь от преследования, откусывают себе тестикулы и оставляют их охотникам.


[Закрыть],
Тем, что осталось при нем, может спокойно владеть.
Можно ль иного желать, когда вот уже поднял прохожий
Камень, вот уже взгляд место удару нашел, —
И не уйти стволу моему от ранящей боли:
170 Держат его под землей корни, подобно цепям.
Тело ударам мое подставлено, как гладиатор,
Если ему присудил драться в оковах народ,
Или как белая телка, которая видит у горла
Нож или тяжкий топор над головою своей.
175 Думают, будто мои трепещут листья от ветра, —
Нет, поистине, их страх заставляет дрожать!
Если я чем провинилась – предайте огню мои члены:
Пусть истлеют они в чадном дыму очагов!
Если я в чем провинилась – мой ствол разрубите железом,
180 Дайте мне муку мою раз навсегда отстрадать!
Если же не за что жечь и не за что сечь, то почувствуй,
Путник, жалость ко мне – и проходи стороной!
 

ПРИТИРАНЬЯ ДЛЯ ЛИЦА [727]727
  (ок. 1 г. до н. э.)
  В «Науке любви» (III, 205—206) Овидий пишет: «Есть у меня о средствах для лиц особая книга – хоть небольшая, она стоила многих трудов…». Это указывает, что «Притиранья для лица» были написаны не позднее завершения «Науки любви», т. е. 1 г. н. э. Художественный интерес такой темы для автора был тот же, что и в позднейшей «Науке рыболовства», – переложить в стихи как можно менее поэтический материал, воспользовавшись этим для игры в перифразы и т. п. От поэмы сохранилось только 100 строк в сильно испорченном тексте. Римские меры веса, которыми пользуется Овидий: фунт (327,5 г) делится на 12 унций (27,3 г), унция – на 24 скрупула (1,14 г).


[Закрыть]

 
Женщины! Вот вам урок: учитесь, как можно заботой
Сделать прекрасней лицо и сохранить красоту.
Только уход, изведя ежевичник колючий, заставил
Почву бесплодных полей злаки Цереры дарить;
5 Только уход избавляет плоды от горького сока,
Яблоне усыновить чуждый велит урожай.
То, что ухожено, всем по душе. Раззолочены кровли,
Мрамором штучных полов черная скрыта земля,
Индия шлет для утех слоновую кость вырезную,
10 Лучше становится шерсть, выйдя из тирских котлов[728]728
  …из тирских котлов. – Тир в Финикии славился пурпурными красками для тканей.


[Закрыть].
Может, при Татии[729]729
  Татий – древний сабинский царь, союзник Ромула; о сабинянках его времени Овидий сходно пишет в «Любовных элегиях» (I, 8, 39).


[Закрыть] встарь и любили сабинянки больше
Не за собою ходить, а за отцовской землей.
Радостно было сидеть на высокой скамье краснолицым
Женам и толстую нить грубой рукою сучить,
15 Вечером в хлев запирать ягнят, которых пригнала
С пастбища дочь, и в очаг хворост кидать и дрова.
Матери наши теперь народили дочек нежнее:
Хочется всем вам ходить в платье с шитьем золотым,
Хочется так и сяк уложить надушённые кудри,
20 Хочется, чтоб самоцвет ярче на пальце сверкал;
Камни с востока везут, чтобы вы их носили на шее,
Чтобы их груз оттянул мочки обоих ушей…
Впрочем, нельзя укорять за старанье понравиться женщин,
Если мужчины, и те стали лощены в наш век.
25 Холят себя мужья, перенявшие женский обычай,
Так что нельзя и жене больше следить за собой.
Как украсить себя, как ловить любовь на приманку,
Знать не пустяк. А в упрек ставить опрятность нельзя.
Сидя в деревне, и то любая кудри уложит,
30 Скрой на Афоне ее – прибрана будет и там.
Нравиться хоть и себе – даже это каждой приятно,
Каждой своя красота и по душе, и мила.
Любит Юнонин павлин[730]730
  павлин был птицей, посвященной Юноне.


[Закрыть] распускать хваленые перья
Перед людьми: красотой даже и птица горда.
35 Так-то верней сожжет нас любовь, чем от силы безвестной
Трав, искушенной в волшбе срезанных тайно рукой.
Зельям верить нельзя, и незачем смешивать соки
Или зловредный пытать яд от влюбленных кобыл[731]731
  яд… от кобыл – яд из выделений кобыл в период случки упоминается в качестве зелья и Вергилием («Георгики», III, 280—284). О других приворотных зельях Овидий говорит с таким же осуждением в «Науке любви» (II, 99—102).


[Закрыть].
Змеи в дальних полях от марсийских не лопнут заклятий,
40 И не погонит река воды к истокам своим.
Если в темесскую медь[732]732
  …в темесскую медь… – в медные сосуды (в Темесе, в Южной Италии, находились медные рудники) ударяли колдуньи, «сводя с неба» Луну-Гекату; ср. «Метаморфозы», VII, 207.


[Закрыть] кто-нибудь иногда и ударит,
Все ж с колесницы ночной кони не сбросят луну.
Женщины! Прежде всего и всегда добронравье блюдите!
Внешность пленяет, когда с нравом в согласье она.
45 Любят надежно – за нрав! Красота уходит с годами,
Сетка покроет морщин милое прежде лицо.
Время придет, когда вам будет в зеркало горько глядеться,
И огорченье еще к прежним добавит морщин.
Лишь добронравье одно устоит и годам не уступит,
50 Только оно привязать может надолго любовь.
Женщины! Вот вам урок: когда томные члены покинет[733]733
  Перевод по чтению поздних рукописей.


[Закрыть]
Сон, учитесь лицо белым и свежим хранить.
От шелухи и мякины очисть ячменные зерна,
Те, что из Ливии к нам шлют на судах грузовых,
55 Выбей десяток яиц на горох журавлиный, по весу
Взяв, сколько чистый ячмень весил – два фунта сполна.
После того как смесь на ветру просохнет, ослица
Пусть перемелет ее, жернов шершавый вертя.
Рог разотри, что олень годовалый сбросил впервые,
60 Фунт порошка разделив, долю шестую возьми,
И, когда с мелкой мукой будет он у тебя перемешан,
Сразу ее над ларем ты через сито просей.
Дюжину после очисть нарцисса луковиц, в гладком
Мраморе их разотри неутомимой рукой,
65 Унцию тускских смешай семян с аравийской камедью[734]734
  камедь – перевод по рукописному чтению.


[Закрыть],
Более в девять раз меду к составу добавь.
Кто притираньем таким лицо смягчает усердно,
Будет кожа у той глаже лощеных зеркал.
Смело бобы прокали, животы от которых вздувает,
70 И на огне насуши бледных волчана плодов,[735]735
  Текст испорчен, перевод по чтению Гейнзия; волчан (лупин) – обычный в Риме корм для скота.


[Закрыть]
Тех и других, весы уравняв, бери по шесть фунтов,
Те и другие дай черным дробить жерновам.
Надо вложить и белил, и красной щелочной пены,
Яркий косатник добавь из иллирийской земли.
75 Пусть это все перетрут молодые сильные руки;
Взявши стертую смесь, унцию ровно отвесь.
Гнезда плаксивых птиц[736]736
  плаксивые птицы – зимородки; миф об Алкионе-зимородке, оплакивающей Кеика, рассказан в «Метаморфозах» (XI).


[Закрыть] раздобудь (потому «зимородным»
Снадобье это зовут). Пятна сгоняет оно.
Если ты спросишь, каким я довольствуюсь весом, отвечу:
80 Унцию ты разделить надвое ровно должна.
Все это соединить, чтобы смесью смазывать кожу,
Можно, добавив из сот желтый аттический мед.
Ладан, хоть он угоден богам и гнев их смиряет,
Все-таки ты не спеши бросить в огонь на алтарь:
85 С щелоком ладан смешай, если ищешь от прыщиков средство,
Ровно по трети возьми фунта для смеси такой.
Меньше трех унций отвесь с коры добытой камеди,
С кубик игральный всего жирного мирра добавь,
Все это вместе стерев, пропусти через тонкое сито,
90 Чтобы скрепить порошок, меду густого налей.
Будет полезно укроп в благовонное мирро подсыпать,
На девять скрупулов взяв мирра – укропа лишь пять.
Розы сухих лепестков набери, сколько схватишь в пригоршню,
Ладан мужской подмешай к ним и Аммонову соль[737]737
  Аммонова соль (из Аммонова оазиса в Ливии) упоминается и Плинием Старшим (XXXI, 78).


[Закрыть].
95 Также и слизистый сок, выделенье зерен ячменных;
Соли и ладана вес с весом сравняй лепестков.
Снадобьем этим намажь ненадолго гладкую кожу —
Цвет лица у тебя станет надолго хорош.
Видел я женщин, что мак в холодной воде растирают
100 И лекарством таким нежное мажут лицо…
 

ПРИЛОЖЕНИЯ

М. Л. Гаспаров
ОВИДИЙ В ИЗГНАНИИ

В старых учебниках истории римской литературы непременно имелся раздел под названием «Век Августа» или «Золотой век римской поэзии» с датами: 43 г. до н. э. – 14 г. н. э. Героями этого раздела были три поэта: Вергилий, Гораций, Овидий. Все они издавна были признаны величайшими, все представлялись порождениями благодатного века, способствовавшего процветанию словесности. Правда, отмечалось, что Овидий не совсем похож на двух других поэтов: те умели быть важными и строгими, а Овидий был изящным и легкомысленным, те умерли почти что в звании придворных певцов, а Овидий – опальным изгнанником. Но этому были частные причины; во-первых, Овидий был моложе, во-вторых, у него был другой характер, в-третьих (так заявляли наиболее смелые), он, наверное, примыкал к оппозиции «режиму Августа».

Всякая периодизация условна, и эта – не более, чем другая. Но понять Овидия она не помогала. Ни одна из трех причин его своеобразия не оказывалась удовлетворительной. Возраст Овидия, когда он писал легкомысленную "Науку любви", был такой же, как возраст Вергилия, когда он писал "Энеиду". По характеру Овидий вряд ли был более влюбчивым и увлекающимся, чем Гораций. А оппозиция "режиму Августа" хотя и существовала, но тосковала она о старореспубликанской суровости и строгости, и легкомысленным поэтам было с ней не по пути.

На Овидия обрушились опала, ссылка, десять лет жизни на поселении, смерть на чужбине. Но не потому, что он был в оппозиции "режиму Августа" – скорее наоборот, потому что он был прямым порождением этого режима, сознавал это, был ему благодарен, любил его и воспевал его. А режим хотел, чтобы его воспевали не за то, чем он был, а за то, чем он желал быть – или по крайней мере желал казаться. Трагической жертвой этого взаимонепонимания и оказался Овидий.

"Режим Августа", вошедший в историю под названием "принципат", – своеобразное явление в античности. Советский историк пишет о нем так:

"Принципат Августа – едва ли не первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии, да еще возведенном в принцип. Это – государственная система (с течением времени довольно четко сложившаяся и выраженная), которая совершенно сознательно и цинично выдавалась официальной пропагандой не за то, чем она была на самом деле"[738]738
  Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М.: «Наука», – 1965, с. 267-268; Он же. Древний Рим: события, люди, идеи. М.: «Наука», – 1969,с. 210.


[Закрыть]. Официальной формулой режима были слова «восстановленная республика» (respublica restituta). Действительную сущность режима затруднялись определить не только современники, но и позднейшие историки; однако, что он нимало не походил на старинный уклад суровых Катонов и Сципионов, видел каждый.

Слова "восстановленная республика" не были бессмысленны. Они отражали вполне определенные и во многом отрадные явления. Славословия Августу сплошь и рядом были благодарными и искренними. Кончилось столетие непрерывных политических смут, установились порядок и мир. Италия за это столетие была сценой пяти гражданских войн, двух народных восстаний, двух массовых репрессий, город Рим пережил два вооруженных мятежа, а уличные беспорядки с кровопролитиями стали в нем заурядным делом. Теперь, наконец, общество смогло вздохнуть спокойно. Новые заморские завоевания и новая организация старых завоеваний обеспечили приток богатств в Италию и Рим. Август с гордостью говорил, что принял Рим кирпичным, а оставляет мраморным. В переводе на современный прозаический язык это означало резкое повышение жизненного уровня. А повышение жизненного уровня – это прежде всего наличие денег и возможность их тратить. Такая возможность, появляясь, всякий раз легко изыскивает для траты денег новые способы, непривычные старшему поколению; и старшее поколение осуждающе определяет эти новые способы как "падение нравов". Такое "падение нравов" – неизбежный спутник всякого быстрого подъема вещественного благосостояния; не миновала его и эпоха Августа.

Не следует преувеличивать ужасов этого "падения нравов", как преувеличивали их моралисты всех веков. По существу, это было лишь развитие того образа жизни, который давно сложился в Греции и Риме и хорошо знаком культурам многих веков и народов. Молодым людям, вступающим в жизнь, давали время погулять лет до тридцати, а потом они женились, остепенялись и добропорядочно продолжали дела своих отцов. Ко времени Августа этот мир стал изящнее и культурнее: женщины стали независимыми, мужчины – обходительными, гражданские браки – прочными. "Падение нравов", возмущавшее моралистов, заключалось, во-первых, в том, что такой образ жизни захватывал все больше молодых людей, в том числе и из правящего сословия; во-вторых, в том, что у молодых людей этот период юношеской вольности стал затягиваться и они оставались на всю жизнь холостыми и бездетными; в-третьих, в том, что некоторые переносили привычки добрачной жизни в брачную и предоставляли в семье друг другу полную свободу сторонних связей. Все эти перемены заметны были лишь в узком кругу состоятельной верхушки общества, главным образом в столице; широкая масса италийского и провинциального населения жила по-прежнему, здесь женились рано, детей рождали много и хозяйничали деловито и упорно. Но этого не замечали, а столичные перемены были у всех на виду и привлекали внимание правительства. И внимание это было неблагосклонным.

Дело было в том, что слово Дело было в том, что слово "нравы" при Августе имело отчетливый политический смысл. "Восстановленная республика" восстанавливалась не потому, что ее кто-то когда-то ниспроверг, – все знали, что этого не было, – а потому, что ее древние уставы потеряли силу из-за порочности новых поколений. Порочность эта сводилась к трем пагубам: алчности, тщеславию, похоти. Искоренить эти пороки, оздоровить общество, возродить былую святость и семейных и гражданственных уз – такова была официальная программа "восстановления республики". Сама власть Августа мотивировалась не политическими, а нравственными основаниями, была не "могуществом", а "авторитетом": "авторитетом превосходил я всех, власти же имел не более, чем мои товарищи по должностям", – гласило знаменитое определение самого Августа; "попечение о законах и нравах" – называлось одно из самых характерных его полномочий. Закон об обязательном браке (для высших сословий), закон против прелюбодеяния, законы против роскоши в еде и одежде были приняты по инициативе Августа и поданы его пропагандой как важнейшие государственные акты. Это было в 18 г. до н. э. Законы нового режима восставали, таким образом, против нравов, порождаемых этим же режимом. Разумеется, законы оказывались бессильны: образ жизни столичного общества нимало не изменился, разве что стал прикровеннее. Может быть, этим дело и ограничилось бы: режим лицемерия обогатился бы лишним аспектом, и только. Но неожиданно случилось так, что через двадцать с лишним лет после издания этих законов вопрос о нравственности вообще и семейной нравственности в частности вдруг снова встал с необычайной остротой. Причиною была борьба за то, кому быть преемником Августа.