Текст книги "Чистильщик"
Автор книги: Пол Клив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
Солнце светит прямо в окна моего офиса, поэтому я сажусь перед окном и притворяюсь, что загораю. Мне придется здорово постараться, чтобы другие в это поверили. Салли стучит в дверь, потом заходит и протягивает мне небольшой бутербродик. Взамен получает мое короткое спасибо. Она снова спрашивает меня, не хочу ли я присоединиться к ней, и я делаю ошибку, ответив, что, может быть, в следующий раз. Уходя, она просто сияет. Смотрю в окно в надежде, что увижу ее там, но реки отсюда не видно, так что вижу я только незнакомых людей.
Жую бутерброд и рассматриваю список. Довольно длинный, учитывая, что в нем более девяноста имен, точнее, девяносто четыре. Не знаю точно, чего я ожидал – возможно, человек шесть или семь, – но цифра девяносто четыре говорит о том, что в этом расследовании полно людей, которые вообще не в курсе дела. Пара десятков полицейских составляли официальные отчеты, но на месте преступления работают только детективы. И только детективы видят труп.
Я начинаю паниковать: этжо может занять целую вечность. Я боюсь, что все это окажется пустой тратой времени. Но не все же люди в этом списке работали на каждом месте преступления, верно? Может, половина, а может, и того меньше. Весь фокус в том, чтобы вычислить, кто из этих девяносто четырех людей заходил в дом Даниэлы Уолкер.
Даниэла была найдена в пятницу поздно вечером. Следовательно, множеству людей из этого списка должны были позвонить. Детективы так поздно не работают. Они развлекались, ужиная в каких-нибудь ресторанах со своими женами или подружками, пока им не позвонили с сообщением, что ужин окончен. Только один из них уже обо всем знал, потому что в это время он нагуливал аппетит, душа Даниэлу и швыряя ее ручкой в стену.
Обед еще не закончился, но я слишком возбужден, чтобы продолжать есть. Иду в комнату, где хранятся архивы, и тщательно провожу там генеральную уборку. Особенно много времени у меня уходит на чистку аппарата по копированию записей телефонных звонков, который я буквально отполировал.
В ночь убийства Даниэлы Уолкер было сделано двадцать телефонных звонков, из них на пятнадцать ответили. Вот те люди, которые показались в ту ночь на месте преступления. Пятнадцать человек, плюс несколько полицейских, которые приехали к месту убийства и доложили о нем.
Первый звонок от мужа в полицейский участок тоже здесь. Начинаю читать, но не нахожу ничего интересного.
На место преступления отправили ближайшую полицейскую машину, чтобы держать там все под контролем до прибытия «тяжелой кавалерии». Два копа. Их имена в моем списке. Обвожу их. И обвожу те пятнадцать, которые были вызваны в ту ночь – включая патологоанатома, фотографа и главного детектива Стивенса с черными, как смоль, глазами.
Это значит, что я вычеркнул около восьмидесяти человек из списка подозреваемых. Страх, что это пустая трата времени, постепенно улетучивается. В списке осталось семнадцать человек. Сомневаюсь, что первые два полицейских, прибывшие на место преступления, могли его совершить. Во-первых, они находились вместе в те шесть часов, что предшествовали убийству. Во-вторых, какова вероятность того, что именно тот полицейский, который ее убил, оказался тем, кто прибыл первым на место преступления? Весьма низкая, вот какая. Вычеркиваю их имена из списка.
Пятнадцать человек.
Думаю о патологоанатоме. Он нашел определенные различия между этим телом и остальными. Так как работает он один, он легко мог подстроить все таким образом, чтобы улики, найденные на теле, такие, как кусочки ткани и другие остатки, были идентичны уликам остальных убийств, но он этого не сделал. Кто бы стал проверять его работу? Никто. Если бы он ее убил, то результаты оказались бы такие же, как у других жертв. Но это не так.
Так что убийца не он.
Четырнадцать человек.
Что может быть проще?
Я смотрю на часы. Почти четыре часа. Я провел здесь все послеобеденное время, в основном занимаясь уборкой. Меня скоро стошнит от запаха мебельной полироли, и я начинаю беспокоиться о том, как выглядят мои легкие, после того, как я надышался парой баллонов как минимум. Направляюсь обратно к себе в офис, по пути налив кофе и заскочив в конференц-зал, чтобы сменить пленку.
Вернувшись в офис, я снова начинаю изучать список и замечаю нечто очевидное, что упустил, будучи в комнате архивов. Из оставшихся четырнадцати, четверо – женщины. Вычеркиваю их из списка. Мог бы сделать то же самое со всеми остальными девяносто четырьмя именами, но в этом нет смысла. Десять человек. Выписываю их имена на чистый лист и всматриваюсь в них, пока не наступает половина пятого. Прощаюсь со всеми, кто встречается мне по дороге к выходу из здания. Салли среди них нет. На пути к автобусной остановке я вспоминаю то предчувствие, которое посетило меня этим утром о том, что с моей матерью что-то случилось, и ругаю себя за глупость. Если бы что-то случилось, прискорбная весть до меня уже дошла бы.
Сажусь в автобус, еду домой. Растягиваюсь на кровати, уставившись в потолок. Я сузил список подозреваемых до десяти человек. Полиция сузила свой список до десяти телефонных справочников минимум. Смотрю на часы. Я не могу лежать на кровати вечно. Потолок не настолько интересная штука. Встаю и беру портфель. У меня впереди масса работы.
15
Хорошее настроение не покидало ее весь день. С того момента как двери лифта закрылись, заслонив улыбку Джо, она практически ни о чем больше не думала. Ей всегда казалось, что его широченная улыбка была такой естественной и чистой потому, что она была такой же, как у Мартина. Но сегодняшняя улыбка показалась другой. Чистая? По-моему, да. У Джо чистая душа, но что-то в ней есть такое, что она никак не может определить. В те секунды, когда закрывались двери лифта, Джо казался скорее мужчиной, чем мальчишкой, утонченным, а не нескладным. Что-то подсказывало ей, что Джо таит в себе загадку, что он не настолько прост, как ей казалось до сих пор.
Что же он скрывает?
Наверное, она нравится Джо и их дружба идет в нужном ей направлении. Конечно, это могло быть просто случайностью. Джо мог просто смотреть в пространство, как он это часто делает, когда Салли рядом.
И все-таки нельзя не признать, что эта улыбка не только сделала его похожим на взрослого человека, но и сделала его более… более… привлекательным?
Ответ, к сожалению, положительный – Джо, несомненно, привлекателен.
Весь день Салли возится с деталью сломанного кондиционера. Она потратила на это последние несколько недель. Этот кондиционер ломается раз в год, может, раз в два года, а правительство не собирается увеличить финансирование полиции, не говоря о том, чтобы сделать их рабочую обстановку комфортабельнее. Так что ей, со своей стороны, приходится делать все возможное – принимать временные меры до тех пор, пока в один прекрасный день этих мер будет недостаточно.
Когда Салли думает о Джо, она улыбается. Она уверена, что Джо не знает, что он не единственный уборщик, работающий здесь. Каждый вечер, после шести, пару часов после его ухода, сюда приходит целая бригада уборщиков и делает свою работу. Они пылесосят, моют, протирают пыль, дезинфицируют туалеты, наполняют дозатор новыми бумажными полотенцами, моют посуду в кофейных комнатах, меняют грязные полотенца на чистые и выносят мусор. Джо не знает, что они делают это каждый день. Джо работает здесь днем, чтобы содержать все в порядке и, как она подозревает, чтобы радовать окружающих. Таким нестандартным людям, как Джо, очень трудно найти работу, и в мире, где каждый должен заботиться о себе сам, государству иногда приходится вмешиваться, чтобы создать для них рабочие места. Салли знает, что никто не сообщил Джо, что он не единственный уборщик в этом здании, так как это может подорвать его ощущение собственной значимости. Милый, милый Джо.
Уходя с работы, она его не встречает. Лишь несколько человек уходит в четыре тридцать, и, из-за болезни отца, Салли тоже работает до этого времени. Она направляется в торговый центр «Кашел Молл» и останавливается напротив стеклянных витрин, иногда заходя внутрь, рыскает, ищет, пытаясь отыскать такой подарок для отца, который бы действительно его порадовал. Еще ей нужна открытка. Что-нибудь забавное. Что-нибудь такое, что хотя бы на мгновение отвлечет его от мыслей о немощности своего тела и от мыслей о ее брате, которого больше не существует. Что можно купить отцу, который теряет абсолютно все?
Ответ – DVD-проигрыватель. С помощью продавца она находит самый простой проигрыватель, укладывающийся в ее смету, и к нему докупает четыре классических фильма о Диком Западе, которые, она уверена, должны отцу понравиться. Во всех играет Клинт Иствуд. Что может быть лучше?
Она относит свои покупки в машину и возвращается только для того, чтобы отдать Генри еще один пакетик с бутербродами. Интересно, копит ли такой человек, как Генри, деньги? Как это, наверное, тяжело, не иметь возможности купить себе пиджак и пойти на собеседование. И он не может прийти на собеседование одетым так, как обычно.
– Бог тебя любит, – напоминает он ей, открывая пакет. – Помни это, Салли, и все будет хорошо.
Когда она подходит к машине, ей уже хочется плакать. И даже воспоминание об улыбке Джо не может снова ее развеселить.
16
Я вынимаю из портфеля свежую кассету из конференц-зала и, расхаживая по комнате, слушаю разговоры, не предназначенные для чужих ушей, звучащие из маленького громкоговорителя в диктофоне. И не просто слышу их, но действительно вслушиваюсь в каждое слово. Я прослушал все предыдущие пленки за последние несколько месяцев, но тогда меня лишь интересовало, нет ли у них каких-нибудь зацепок. Теперь меня интересует кое-что другое, к чему стоило бы прислушаться.
Детектив Тейлор настаивает на том, что они ищут не одного человека, а двоих.
Той же теории придерживается детектив МакКой, подозревающий, что убийцы работают сообща.
Детектив Хуттон продолжает считать, что это один человек.
Другие теории. Смешанные теории. Путаные теории.
Путаное расследование – расследование бесцельное. Никто ни с чем не согласен. Никаких результатов. Ловить так убийц – довольно трудно. Это мне на руку.
Готовлю что-то вроде ужина. Ничего особенного. Макароны быстрого приготовления в микроволновке и чашечка кофе. Потом переодеваюсь в джинсы и футболку. Выгляжу я довольно неплохо, даже больше, чем просто неплохо. Надеваю черную куртку. Еще лучше.
Я уже на выходе, когда звонит телефон. Первая мысль – это мама, а потом я вспоминаю то ужасное предчувствие, которое у меня было этим утром, поэтому следующая мысль – это звонок не от мамы, а кто-то звонит, чтобы сообщить мне о маме. Перед глазами мелькают картины: я организую похороны и жарю сосиски на поминках. Сажусь, пытаясь приготовить себя к шоку, который поставит под вопрос и мое дальнейшее расследование, и всю мою дальнейшую жизнь. Когда я кладу руку на телефонную трубку, сердце у меня выпрыгивает. Пожалуйста, Господи, не дай этому произойти. Не дай случиться чему-нибудь плохому с моей матерью.
Я беру трубку и делаю все возможное, чтобы говорить спокойно.
– Ало?
– Джо? Это ты?
– Мам, господи, как я рад от тебя слышать, – выпаливаю я на одном дыхании.
– Это твоя мать. Я весь день пытаюсь до тебя дозвониться.
Сморю на автоответчик. Лампочка не мигает.
– Ты мне не оставила никаких сообщений.
– Ты знаешь, что я не люблю говорить с автоматом.
Довод, конечно, ложный. Мама готова говорить с кем угодно и с чем угодно, если ей предоставляется такая возможность.
– Ты придешь меня навестить сегодня вечером, Джо?
– Сегодня среда.
– Я знаю, какой сегодня день недели, Джо. Тебе необязательно говорить мне, какой сегодня день. Я просто подумала, что ты можешь захотеть зайти и проведать свою маму.
– Я не могу. У меня планы.
– Девушка?
– Нет.
– А, поняла. Ну, ты знаешь, нет ничего плохого в том…
– Я не голубой, мам.
– Разве? А я думала, может…
– Чего ты хочешь, мам?
– Я просто думала, что, может, ты меня захочешь навестить, после того как я всю ночь плохо себя чувствовала.
– Плохо себя чувствовала?
– Более того, Джо. Я всю ночь не спала, потому что провела ее на унитазе. У меня были жуткие колики. Со мной еще никогда ничего такого не случалось. Из меня буквально вода струилась.
Я быстро бегаю глазами по комнате, ища, за что бы ухватиться, чтобы не упасть в обморок. К счастью, я сижу. К счастью, я был морально готов к шоку.
– У меня был такой ужасный понос, Джо, что я целый час бегала в туалет и обратно, пачкая свою ночную сорочку, пока наконец не решила провести там всю ночь. Я взяла с собой простыню, чтобы не замерзнуть, и еще прихватила паззл, чтобы не было скучно. Кстати, я закончила второй угол. Красиво выглядит. Тебе надо бы зайти и посмотреть.
– Хорошая идея, – слышу я свой голос.
– Мне даже тужиться не приходилось, Джо. Из меня все выпадало само.
– Угу. Угу, – мои слова доносятся до меня так, будто я стою в километре от самого себя.
– Мне было так плохо.
– Мне жаль, мам, я попытаюсь зайти как-нибудь и помочь, ладно?
– Ладно, Джо, но…
– Мне действительно пора, мам. Такси ждет. Я тебя люблю.
– Ну ладно, Джо, я тоже тебя…
– Пока, мам.
Вешаю трубку.
Иду раковине. Залпом набираю в рот стакан воды. Полощу горло. Наливаю второй стакан. Сложно выкинуть из головы картину: мать сидящая на унитазе с паззлом в тысячу деталек на доске, пристроенной на табуретке, стоящей рядом. Коттедж… синие небо… цветы… деревья. Я иду к дивану и сажусь рядом с рыбками. Кормлю их, а еще через мгновение звонит телефон. Что ей еще нужно? Рассказать, сколько рулонов туалетной бумаги она использовала? Этот звонок я оставляю автоответчику.
Звонит та женщина из ветеринарной клиники. Говорит, что ее зовут Дженнифер и что кот пошел на поправку. Еще говорит, что поиски хозяина результатов пока не дали, и просит ей перезвонить, добавив, что работает до двух ночи.
Я прощаюсь с рыбками и только собираюсь выходить, как вдруг вспоминаю, что я ничего не сделал насчет Кэнди – не сделал анонимного звонка, как собирался. Теперь я лучше подожду, пока не сузиться список подозреваемых. Убийцу Даниэлы будет проще искать, когда в списке останется всего несколько имен.
Так как никаких зацепок у полиции на меня нет, то и у меня нет никаких временных ограничений в моем собственном расследовании. Я могу над ним работать днями, неделями. Но внутри меня уже разгорается огонек азарта. И сейчас он руководит мной, говоря, чтобы я сфокусировался над задачей и разбирался с расследованием дальше. Я хочу доказать себе, что могу это сделать, и сделать хорошо. Я хочу доказать себе, что я лучше полиции, и не только тем, что успешно скрываюсь от нее, но и тем, что способен провести собственное расследование. Какой человек не стремится к самосовершенствованию? Какой человек не пытается испытать собственные силы?
Другая часть моего «я», та, что более склонна к развлечениям, предлагает мне усложнить полиции расследование. Может, подкинуть им еще одну жертву? Когда расследуется одно убийство, полиция может собрать свидетельские показания с двухсот или трехсот человек, иногда даже с тысячи. Они сопоставляют эти показания, пытаясь воссоздать полную картину того дня, который провел этот человек. Подбрось еще один труп, и количество показаний удваивается, как и связанный с ними объем работы. Они тратят меньше времени на тех, кто связан с прошлым убийством, и почти совсем его не тратят на тех, кто связан с позапрошлым. Вскоре они перестают концентрироваться на уликах и просто занимаются тем, что ждут следующего убийства, надеясь, что именно оно позволит им сдвинуться с мертвой точки. Им начинает катастрофически не хватать времени и рабочих рук. Усталый детектив – небрежный детектив. Убей двух человек подряд, и все предыдущие показания будут брошены в стопку под стол в конференц-зале, в большую коробку.
Я провожу уборку вокруг этой коробки каждые пару дней или около того.
Сажусь в автобус, еду в город. Легко попасть в полицейский участок, если ты там работаешь и если у тебя есть карточка, открывающая одну из боковых дверей. Именно это я и проделываю и оказываюсь на одной из задних лестничных площадок. Я знаю, что существует база данных, в которой хранится информация, считанная с карточек всех людей, входивших в здание, но ее никто никогда не проверяет. А если вдруг проверят и заинтересуются, я просто скажу, что перепутал время или забыл коробочку со своим обедом. На третий этаж я поднимаюсь по лестнице. Так менее рискованно. Никого не встречаю. Детективы, в отличие от дежурных полицейских, работают как джентльмены. За исключением тех случаев, когда происходит убийство или когда оно раскрывается, детектив работает с девяти до половины шестого. Потом они идут домой, а их рабочие места между перегородками, конференц-зал и офисы пустеют.
Я снова разглядываю стену с фотографиями в конференц-зале. Проститутку, которую я убил вчера вечером, еще предстоит найти. Как и ту женщину, которую я запихнул в багажник машины, до сих пор стоящей на долгосрочной парковке. Не желая тут слишком долго околачиваться, быстро меняю пленку в диктофоне и выхожу. У моего диктофона есть опция реагирования на голос. Это позволяет ему оставаться в режиме ожидания и начинать запись лишь тогда, когда возникают какие-то звуки. Когда звуки затихают, диктофон прекращает запись, так что я могу оставлять его включенным и не тратить пленку понапрасну. Заодно меняю в диктофоне батарейки.
Из десяти имен, значащихся в моем списке, только несколько человек работают на этом этаже. Некоторые даже приехали из других городов, чтобы помочь расследованию. Высока вероятность, что убийца – кто-то из них; трудно отказаться от искушения воспользоваться случаем и убить, находясь вдалеке от жены и семьи.
Решаю начать с первого имени в списке.
Детектив Уилсон Хьюттон стал детективом задолго до того, как я начал мыть тут полы, а переедать он начал задолго до того, как стал детективом. Я нравлюсь ему, как, впрочем, и всем остальным. Двигаюсь по проходу, заглядывая за перегородки справа и слева, еще раз проверяя, действительно ли я один. Большая часть верхнего освещения выключена. Горит приблизительно каждая пятая лампа, поэтому в помещении сумрачно, как на улице ночью, во время убывающего месяца. Это создает иллюзию, что в помещении кто-то есть, к тому же позволяет экономить электричество. Еще это позволяет обслуживающему персоналу передвигаться, не натыкаясь на мебель. Я слышу, как тихо гудят лампы, как шумит кондиционер. Но не слышу ни одного человека. На этом этаже чувствуешь себя как в пустом доме. Или как в могиле. Ни горящих ламп на столах, ни скрипения офисных стульев, никто не елозит, не кашляет и не зевает. При таком освещении вещи выглядят более упорядоченными. Более чистыми. Это потому, что через полтора часа после моего ухода сюда приходит целая команда уборщиков и в течение двух часов занимается работой, которой я, как они думают, слишком туп, чтобы заниматься. Никто ни разу не упомянул при мне об этом. Может быть, они думают, что я верю, что сюда прилетает волшебная команда фей-мусорщиков, которая делает все чистым и блестящим.
Нахожу рабочее место Хуттона и сажусь. Он крупный парень, и вмятина от его задницы в сиденье укрепленного стула в очередной раз подтверждает это, пока я пытаюсь устроиться поудобнее. В свои сорок восемь, он – верный кандидат на сердечный приступ, и я не удивлюсь, если у него они уже были. Единственное упражнение, за которым я его заставал, это пережевывание очередной порции фастфуда. Меня тошнит от одной мысли, что я сижу в его кресле. И еще у меня появляется ощущение, что от одного этого факта я начинаю набирать вес.
Включаю его лампу. Со стола на меня смотрит табличка с его именем, очевидно, подарок жены. На ней написано детектив инспектор Уилсон Ч. Хуттон. Не знаю что означает это «Ч». Наверное, аббревиатура от «Чудак». Разглядываю семейные фотографии, которые он прицепил к стенке. У его жены схожие проблемы с весом, но на этом ее недостатки не заканчиваются. Волосы на ее ногах и руках и маленькие островки волос на лице выглядят как шерсть. Парочка выглядит вполне счастливой. Вычеркиваю его имя из списка. Мистер Пончик точно этого не делал. Невозможно. Его бы инфаркт хватил от одной попытки взбежать вслед за жертвой по лестнице на второй этаж, и я сильно сомневаюсь, что он способен на эрекцию – а это убийцы испытывают регулярно. Хотя как минимум два раза она у него все-таки была: на фотографиях я вижу двоих детей, тоже с явными проблемами лишнего веса.
Осталось девять человек.
Закатываю стул на то же место, где он стоял раньше и найти которое несложно. Ковер совершенно стерся в том месте, где обычно находятся колесики. Как и пол под ковром. Перехожу к столу напротив.
Детектив Энтони Уоттс сотрудничал с полицейским участком последние двадцать пять лет, из них детективом он был последние двенадцать. Сажусь за его стол и включаю лампу; он – мой следующий подозреваемый. И тут есть фотография. Уоттс и его жена, чему-то радующиеся вместе. Господи, когда эти люди счастливы, им обязательно надо, чтобы какой-нибудь идиот запечатлел этот момент в качестве доказательства.
Снова у меня в голове все расставляется по местам. У Уоттса морщинистое лицо, выглядит он лет на шестьдесят. Волосы седые, но и их мало осталось. Пытаюсь представить, сколько сил ему бы потребовалось, чтобы бороться с Даниэлой, не говоря уже о том, чтобы ее удушить, и у меня не получается. Пытаюсь представить себе, как он ее насилует так, как она была изнасилована. И этого я представить себе не могу. У Уоттса просто не хватило бы сил. Нет, в Даниэле он не побывал.
Вычеркиваю его из списка. Выключаю лампу. Закатываю стул на место.
Восемь подозреваемых. Мне начинает это нравиться.
Центральный проход, упершись в конец этажа, принимает форму буквы «Т». Сворачиваю налево и иду прямиком на рабочее место детектива Шейна О’Конелл.
Здесь я даже не присаживаюсь. О’Конелл, сорок один год (детектив, умеющий прекрасно раскрывать преступления, в которых преступник сам же письменно сознался), сломал руку за шесть недель до убийства. И с такой рукой, хотя уже без гипса, он прибыл на место преступления. Даже если у него и хватило сил такое проделать, на теле и на кровати не было найдено кусочков гипса.
Семь подозреваемых.
Следующая остановка и следующие два стола – детектив Брайан Трэверс. Я проскальзываю за перегородку и включаю лампу. Здесь нет семейных фотографий – все, что я вижу, это календари с купальниками. Этого года, прошлого и позапрошлого, и я вполне понимаю его нерешимость в вопросе выбрасывания старых календарей.
Пролистываю календарь прошлого года. Смотрю на день, когда была убита Уолкер. Ничего. Тогда я листаю старый настольный календарь и опять же ничего не нахожу. Никаких записей типа «Убить сучку этой ночью. Купить молока».
Открываю ящики в письменном столе и тщательно их обыскиваю. Папки, документы, клочки бумаги. Не нахожу ничего, что доказывало бы его вину. Или его невиновность. Прослушиваю его автоответчик, поставив громкость на минимум. Опрокидываю под столом его мусорное ведро, но оно пусто.
Трэверсу за тридцать. У него худощавое и сильное тело. Высокий рост и та незаурядная внешность, которая легко привлекает женщин и вполне может оправдать его при обвинении в насилии с формулировкой «У него такой элегантный вид, что он все равно мог бы заполучить любую женщину, которую захочет»; присяжные до сих пор на нее клюют. Он не женат, и даже если у него есть подружка, фотографии ее он на стол не поставил, если только ее имя не Мисс Январь.
Ставлю знак вопроса рядом с его именем.
По-прежнему семь подозреваемых.
Продолжаю свой экспресс-обход, сажусь за стол детектива Лэнси МакКоя. Начинаю проделывать ту же процедуру, что и за столом Трэверса. МакКою чуть за сорок, женат, двое детей. Фотография, сообщающая мне все это, стоит в маленькой рамочке прямо посреди стола. Другие фотографии развешаны по стенкам офисных перегородок. Его жена выглядит лет на десять моложе его. Дочь у него довольно привлекательна, зато сын выглядит полным дебилом. МакКой крайне предан семье, могу это почувствовать, просто сидя за его рабочим местом, где царит идеальный порядок. Короткие девизы смотрят на меня отовсюду, с кофейных кружок, блокнотов и значков: «Работа для жизни, а не жизнь для работы», и «Небрежность – путь к депрессии». Ищу еще один, который гласил бы: «Хорошая сучка – мертвая сучка», но не нахожу, поэтому поставить МакКоя на место главного подозреваемого пока не могу. Ставлю маленький знак вопроса рядом с его именем.
Семь подозреваемых. Разве не должно было становиться легче?
Смотрю на часы. Девять тридцать пять, но мои внутренние часы говорят мне, что сейчас только восемь тридцать; что-то где-то сбилось. Когда я захожу в офис детектива Алекса Хенсона – да, именно в офис, а не в отгороженное рабочее место – то убеждаюсь, что время на часах правильное. После Шредера Хенсон – второй главный человек в этом расследовании. Два года назад он лично участвовал в поимке первого серийного убийцы в этой стране.
До сих пор я замечал, что почти у всех детективов есть компьютеры, за исключением Хуттона и Уотса. Хуттон слишком толстый. Даже если бы он смог надолбить на клавиатуре какие-то связные предложения, ее бы все равно заело из-за крошек, постоянно сыплющихся у него изо рта. А Уоттс просто слишком старый. Я осматриваю документы Хенсона, но не нахожу ничего подозрительного. Он думает, что имеет дело с двумя разными убийцами.
И он, конечно, прав.
Вычеркиваю Хенсона из списка. Вряд ли он убийца, после того, что сделал два года назад, а если бы он и был им, в его записях речь шла бы только об одном убийце.
Выхожу обратно в центральный коридор и направляюсь прямиком в офис главного детектива Доминика Стивенса. Вожусь с замком. Восемь секунд.
Закрываю жалюзи и включаю маленький фонарик, который принес с собой. Втихаря обыскивать офис Стивенса намного проще, чем рабочие места других детективов. На столе у него лежит копия отчета, который он написал для начальства. В отчете подробно описывается, на каком этапе находится расследование, которое, в двух словах, стоит на месте. Описываются основные версии и добавлена его собственная, согласно которой Даниэла Уолкер была убита другим человеком. Он рекомендует расследовать ее убийство отдельно. Если бы Стивенс был убийцей, он совершенно точно не стал бы этого делать. Вычеркиваю его из списка.
Пять подозреваемых.
Уже около одиннадцати, мне пора. Сажусь в автобус и еду домой, но выхожу приблизительно в километре от моей улицы, так как мне нужно подышать свежим воздухом. Удивительная ночь. Дует северо-западный ветер, который может излечить любого, кто находится в подавленном состоянии духа. Тот самый северо-западный ветер, который раздражает всех остальных. Есть у погоды такая примечательная особенность.
Но я не собираюсь заниматься прогнозами.
Впереди у меня множество длинных дней и коротких ночей, поэтому я падаю на подушку, едва успев войти в квартиру, и тут же засыпаю.
