Текст книги "Чистильщик"
Автор книги: Пол Клив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
27
Сон о смерти – и мечта погрузиться в нее. Сон о боли – это кошмар, в котором я живу.
Хватаю зубами горлышко бутылки и начинаю глотать. Мне повезло, что у меня вообще есть это вино. Купил его полгода назад маме на день рождения. Подумал, что это хороший случай отметить. Она обвинила меня, что я хочу ее отравить, и кончилось тем, я принес эту бутылку домой. Обычно достаточно запаха вина, чтобы меня начало тошнить. Сейчас я цепляюсь за те ощущения, которые оно мне дарит, за ту надежду, что я просто могу ускользнуть от всего этого кошмара. Пытаюсь отвести язык в сторону, чтобы не чувствовать вкуса, но это не срабатывает. Уже через пару секунд начинаются рвотные позывы, но чем больше я выпиваю, тем меньше меня волнует вкус. Кладу голову на подушку и смотрю на человека, склонившегося над моей промежностью. На человеке хирургическая маска, но я точно знаю, что это женщина. Только бы не Мелисса. Я не знаю, зачем она здесь. Я не помню, чтобы звонил и просил кого-либо о помощи, так что, наверное, это галлюцинация. Или мне просто повезло. Лицо у меня немеет, реакции замедляются. Когда я поворачиваю голову, глаза следуют в том же направлении лишь через секунду.
Боль вспыхивает с новой силой. Я оглядываю комнату, но вокруг все знакомо, не похоже, чтобы я был в больнице. Пытаюсь снова вцепиться зубами в бутылку, но чувствую, что уже держусь за что-то. Опускаю глаза и вижу, что это мой ремень. Не тот инструмент, которым стал пользоваться бы профессиональный врач.
Руки у меня трясутся, по всему телу разливается тепло. Не знаю, как у врача это получается, но двигается она стремительно: вот она держит на весу что-то острое, а в следующее мгновение уже смазывает меня чем-то влажным. Я смаргиваю – она уже в другой позе; смаргиваю снова – и она уже где-то еще; я то теряю сознание, то снова прихожу в себя. Речь ее прерывиста, но она пытается меня ободрить. Вижу, как она удаляет куски кожи и плоти, а потом перестаю что-либо видеть.
Смотрю на потолок. Он слегка проседает посередине. Пытаюсь поговорить с моим врачом, но не понимаю, что я говорю. Может быть, это сон? Может, я сам себя оперирую?
Не знаю, сколько времени проходит, но, когда я снова открываю глаза, врача больше нет. Я совершенно один. Пытаюсь ощупать свое тело, но потом решаю, что лучше не надо. Слишком боюсь. Закрываю глаза. Открываю. Врач снова здесь. Закрываю глаза. Врача нет.
Что со мной происходит?
Я умираю?
Смотрю на потолок и надеюсь, что так оно и есть.
28
Салли сидит на диване и разглядывает аквариум. Когда она протягивает руку и насыпает в воду немного еды, две рыбки быстро подплывают к поверхности и начинают есть.
Операция, если это можно так назвать, прошла хорошо. Она предполагает, что риск заражения не так уж высок. Она полностью удалила поврежденные плоскогубцами участки и наложила растворимые швы внутрь и обычные швы снаружи. Конечно, только время покажет. А пока что она закончила и повесила распятие обратно себе на шею.
Просто она подумала, что на время операции Джо оно будет нужнее.
Ей очень хочется вызвать полицию и «скорую помощь». Но больше всего она желает, чтобы люди, которые это с ним сделали, были пойманы и наказаны. Нельзя, чтобы кто-то, способный на такую жестокость, свободно разгуливал по улицам. Она думает о Потрошителе Крайстчерча, о том, что он делал с женщинами. Воистину дьявол живет среди нас.
У Джо и так нелегкая жизнь, и она не винит его за то, что он не хочет быть не просто умственно отсталым человеком, но и человеком, у которого отняли и деньги, и достоинство. Она уважает право Джо на то, чтобы никто не узнал, что он – мужчина, потерявший яичко. Когда он поправится и немного придет в себя, она поможет ему понять, что правильнее было бы поделиться с людьми, которые смогут ему помочь.
Она думает о царапинах на его груди. Что за жизнь он вел? Кто издевался над ним? Может быть, поэтому он никогда не рассказывал о своих родителях?
Джо лежит без сознания, поэтому она перекатывает его на одну сторону, потом – на другую, вытаскивая из-под него окровавленные простыни. Она заворачивает куски отрезанной плоти в полиэтилен, потом убирает их в пластиковый мешок; потом, запихнув постельное белье, джинсы, трусы и футболку в стиральную машину, запускает ее. Она находит еще один полиэтиленовый пакетик и начинает складывать туда мусор, оставшийся после операции. Тщательно заворачивает скальпель, чтобы об него никто не поранился. Снимает резиновые перчатки и тоже кидает их в пакет.
Надевает еще одну пару и начинает убираться в квартире. Грязная посуда, грудой сложенная в раковине, даже не смочена водой. Стул и стол заляпаны едой. Когда она находит пылесос, то решает слегка пропылесосить пол. Никакой шум Джо не разбудит.
Когда стирка заканчивается, она кладет белье в сушку. Книжки, валяющиеся на диване, – все сплошь романы. Мартин никогда не читал романов, он предпочитал комиксы. Сначала ей кажется это странным, но потом она думает, что это неплохо, что Джо может читать связные сюжеты. Когда она подбирает папки, валяющиеся рядом с книжками, одна из них раскрывается и содержимое рассыпается.
– Чем ты занимаешься, Джо? – шепчет она тихо. Салли узнает фотографию одной из погибших женщин. Сгребает бумаги, быстро просматривает их, убирает обратно в папку и переходит к следующей.
У Джо полная коллекция жертв Потрошителя. Имеется также информация о детективах, которые ведут расследование. Салли просматривает бумаги, размышляя о том, зачем Джо могло все это понадобиться. Он понимает, что все эти женщины на фотографиях мертвы?
Джо принес бы это домой, только если бы на то была серьезная причина; она уверена, что он ни за что не стал бы делать этого ради денег. Или ему кто-то угрожает, или он собирает это для себя. Но зачем?
Посмотрев на Джо, она находит еще одну папку на маленьком прикроватном столике. В ней психологический портрет Потрошителя. Джо в принципе не способен понять все это. Тогда зачем ему папка? И почему она лежит рядом с кроватью, как будто он недавно это читал?
На улице зажглись фонари. Дорога пуста, за исключением пары припаркованных машин.
Салли выбрасывает содержимое ведра в мусоропровод, моет ведро, на четверть заполняет водой и ставит рядом с кроватью. Так он сможет туда мочиться – ведь пару дней он вообще будет не в состоянии ходить. Проверяет повязку на ране. Следов крови нет. Когда сушка затихает, она вытаскивает простыни, перекатывает Джо на одну сторону, потом на другую, подпихнув под него одну простыню. Второй она накрывает его, а сверху кладет одеяло. Портфель, оказавшийся тяжелее, чем она думала, она кладет так, чтобы он мог дотянуться до него, если ему оттуда что-то понадобится.
Проверяет, все ли оставлено в порядке, берет ключи, аптечку и идет обратно к машине.
29
Воскресенье. Не утро, не день, но поздний вечер. Я проспал почти целый день. Мои внутренние часы молчат. Я завис где-то между адом и пыткой жизнью. Перехожу от сознания к бессознательному состоянию и с трудом понимаю, что я жив. Смотрю на будильник. Девять сорок.
Когда я отбрасываю простыни, то с облегчением вижу, что крови совсем немного. На рану профессионально наложена белая повязка. Она практически сухая. Пытаюсь сосредоточиться на том, что произошло после того, как я умудрился добраться до дома вчера утром, но ничего не вспоминаю.
Вставать мне незачем. Рыбок надо покормить, но они могут подождать. Я не знаю, как долго они могут выжить без еды, но, похоже, мы скоро вместе это выясним. Мусорное ведро выглядит относительно чистым, учитывая, что я наполнил его водой и антисептиком; мочусь в него. Моча воняет и выходит короткими прерывающимися струйками. Когда я заканчиваю, в комнате пахнет еще хуже, чем обычно.
Закрываю глаза. Вижу женщину в маске, стоящую надо мной со скальпелем в руке. Она растворяется, маска исчезает, скальпель превращается в плоскогубцы, потолок в моей комнате превращается в фиолетовое небо с умирающими звездами, незнакомка превращается в Мелиссу. Это Мелисса со мной сделала. Мелисса вырвала у меня яичко.
И Мелисса пришла, чтобы помочь мне. Кроме нее – некому.
– Будь она проклята, – говорю я, открывая глаза. Натягиваю на себя одеяло и откидываюсь на подушку. Мне нужно отдохнуть, но я не чувствую себя уставшим. Мне нужно отвлечься от Мелиссы хотя бы пару минут. Протягиваю руку к прикроватному столику и беру папку.
«Холостяк. Белый, так как жертвы подобных преступников редко принадлежат к другой расе, а все убитые им женщины – белые. Чуть старше тридцати лет. Все преступления совершены вечером, из чего можно заключить, что он работает, но на низкоквалифицированной работе. Он чувствует, что работа его недостойна, что он слишком хорош для того, чем занимается. Живет с женщиной, подавляющей его личность, возможно, матерью или теткой».
Помню, что Мелисса что-то спрашивала о доминирующем образе матери. Она верит в эту ерунду, как и тот, кто это написал, кем бы он ни был.
«Он не может противостоять этой женщине и, с помощью переноса, мстит ей, убивая других женщин. Его цель – не секс, но чувство подавляющей власти. Секс в данном случае используется как орудие. Высока вероятность, что задерживался ранее. Скорее всего, за подглядывание – вуайеризм. Возможно, кража с взломом».
Далее в отчете говорится, что у меня нет раздвоения личности и что я не сумасшедший, хоть в чем-то они угадали.
«Учитывая временны́е промежутки между убийствами, можно предположить, что, если у него и возникают периодические побуждения к убийству и насилию, они не постоянны. Обычно между двумя убийствами проходит около месяца. Возможно, потому, что в это время он восстанавливает силы, занимаясь другими, не относящимися к убийствам, делами. Иногда между двумя убийствами проходит не больше недели. Учитывая тот факт, что жертвы ему подчиняются, можно предположить, что он угрожает им каким-то оружием, и, так как ни одна жертва не была убита в присутствии мужа или партнера, логично предположить, что он избегает риска столкновения с другим мужчиной.
Он не очень организован, так как связывает женщин предметами, которые находит непосредственно на месте преступления, а не приносит их с собой. С каждым нападением его сексуальные предпочтения становятся все более извращенными. Возможно, каждое нападение планируется неделями. То, что он накрывает жертвам лицо и переворачивает фотографии, указывает на его стремление обезличить насилуемых женщин. Он накрывает их лица до убийства, чтобы представить, что убивает кого-то другого, доминирующую женщину из своей жизни; ошибочно считать, что он делает это после убийства, из чувства раскаяния.
С места преступления он забирает нижнее белье или драгоценности, предположительно, чтобы иметь возможность заново пережить волнующие его моменты. Обладает социопатическими наклонностями, не имеет совести, не воспринимает своих жертв как реальных людей.
Необходимо установить наблюдения над могилами, так как он может там показаться, не из чувства раскаяния, а чтобы вновь пережить свое преступление. Может позвонить в полицию, чтобы предложить помощь или свидетельские показания, с целью разведать, на каком этапе находится расследование. Может попытаться начать общаться с полицейскими в барах, завязать с ними разговор, чтобы разузнать все возможное…»
Отчет продолжается. В нем упоминается, что изнасилование – жестокое преступление, где секс выступает как оружие. Упоминается, что секс используется как средство власти и контроля, что он используется для доминирования. Правы ли они насчет причины, по которой я накрываю лица? Может, я действительно обезличиваю их и представляю на их месте кого-то другого? Не уверен. А вот насчет могил они правы. Я уже подумывал туда сходить, но, к счастью, выяснил, что они под наблюдением еще до того, как попытался это сделать.
Когда я был подростком, лежа в постели, я думал о своих соседях по ночам, о том, что они делают в данный момент. Думают ли они обо мне? Представлял, как перехожу из дома в дом под покровом ночи и беру у них то, что захочу, и делаю с ними то, что захочу. Тогда мечта была о том, чтобы благополучно сбежать – мечта не об убийстве, но об успехе. Тогда я всегда верил, что смогу совершить идеальное преступление. Сегодня эта мечта стала реальностью. И как раз этого в моем полицейском описании нет.
Выключаю свет и закрываю глаза. Я устал, но раздражение не дает мне уснуть. Дохожу до четвертого барашка, когда понимаю, что считать барашков, чтобы уснуть – совершенно идиотская затея.
Не знаю, как так получилось, но следующее, что я помню – я проснулся утром, и будильник спас меня от очередного кошмара. Мне снилась Мелисса и ее плоскогубцы. Я кричал, чтобы она перестала, но ее ничто не могло остановить.
Я звоню на работу. Нет, я не болен, больна мама. Да, и мне очень жаль. Да, передам ей, чтобы она поправлялась. Да, обязательно сообщу о состоянии ее здоровья. Да, торопиться не буду, обязательно удостоверюсь, что с ней все в порядке, перед тем как выйти на работу. Да, да, да, мать вашу. Говорить больно, и такое ощущение, будто по яйцам у меня поезд проехался. Мочусь в свое ведро.
Очень хочется встать и попить, но это искушение отступает перед страхом, что боль окажется сильнее, чем я в состоянии вынести. Поэтому я мучаюсь жаждой, пока наконец не засыпаю. Когда я просыпаюсь, то чувствую, что весь покрыт потом. Простыни мокрые, лицо – липкое. Пить хочется так, что я сминаю простыни и пытаюсь выжать из них хоть немного воды. Когда у меня это не получается, я заглядываю в ведро с мочой, но понимаю, что на это пока не способен.
Шатаясь, встаю на ноги и, прихрамывая, отхожу от кровати, чтобы осчастливить раковину своим присутствием. Меня рвет, потом я наполняю стакан водой и залпом выпиваю его. Наполняю снова. Мою раковину. Меня снова рвет. Кухонная скамья довольно чистая. Не помню, чтобы я ее чистил. На самом деле квартира выглядит так, будто я убрался. Чем я вообще занимался, пока был без сознания?
Когда я, наполовину волоча, наполовину переставляя ноги, двигаюсь обратно к кровати, спотыкаюсь и падаю на пол – пах мой взрывается болью. Мир исчезает, а когда я прихожу в себя, я снова в кровати. На прикроватном столике стакан воды и баночка с таблетками без названия. Прошло несколько часов.
Вынимаю одну из таблеток. Наверное, какой-то антибиотик. Проглатываю, запивая водой. Закрываю глаза. Я уже не знаю, что реально, а что нет.
Вылезаю из кровати, прислоняюсь к дивану и сыплю немного еды в аквариум. Я не смотрю, как они едят. Вместо этого оглядываю комнату. Моя одежда выстирана и аккуратно сложена. На простынях почти нет крови. Смотрю вниз, на повязку на ране. Там как будто меньше крови, чем вчера. Это Мелисса сменила повязку, когда помогала мне перебраться на постель? Или это я сам сменил, когда перебирался на постель? Господи, что со мной происходит? Впадаю в забытье, едва коснувшись кровати.
Когда я просыпаюсь, то беру телефон и набираю номер.
– Джо? Это ты?
– Да, мам. Послушай, я не смогу прийти сегодня на ужин.
Говорить сложно, пытаюсь, чтобы голос мой звучал настолько естественно, насколько это возможно у парня с одним яичком.
– Я приготовила котлеты, Джо. Ты любишь котлеты.
– Точно.
– Мне не трудно готовить тебе котлеты. Тебе ведь нравится, правда?
– Конечно, мам, но…
– А папе никогда не нравились мои котлеты. Он говорил, что у них вкус как у подошвы.
– Мам…
– Потому что, если они тебе тоже не нравятся, могу приготовить то, что ты скажешь.
Черт побери, что она несет? Господи.
– Слушай, мам, я не могу приехать. Я завален работой.
– Как ты можешь быть завален работой? Ты машины продаешь. Слушай, Джо, я могу приготовить что-нибудь, что тебе нравится. Может, спагетти?
Сначала я вообще не понимаю, о чем она, но потом вспоминаю, что несколькими годами ранее я рассказывал ей, что продаю машины. Осознаю, что вцепился в трубку мертвой хваткой.
– Я не могу приехать, мам.
– Значит, в семь часов?
– Я не могу приехать.
– В супермаркете скидка на цыпленка. Может, мне купить?
Я трясу головой, скриплю зубами. Гениталии пульсируют от боли.
– Как хочешь.
– Цыплята под номером восемь очень дешевые.
– Ну, тогда купи.
– Думаешь, стоит?
– Конечно.
– Хочешь, я тебе тоже куплю?
– Нет.
– Мне не трудно.
– Не надо, мам.
– С тобой все в порядке, Джо? У тебя больной голос.
– Я устал. Вот и все.
– Тебе надо больше спать. У меня как раз есть то, что нужно. Хочешь, я приеду?
– Нет.
– Ты не хочешь, чтобы я видела твой дом? У тебя там всякие гейские штучки, Джо? Может, с тобой какой-нибудь друг живет?
– Я не голубой, мам.
– Так что мне делать с котлетами? Выбросить, что ли?
– Заморозь их.
– Я не могу их заморозить.
– Я приеду в следующий понедельник, мам. Обещаю.
– Ну, поживем – увидим. Пока, Джо.
– Пока, мам.
Я весь вспотел. А еще я очень удивлен, что она первая попрощалась. Заглядываю в ведро. Запах мочи исчез. Вода чистая. Мочусь в нее, в промежности пульсирует.
Когда я вешаю трубку, в голове возникает смутное воспоминание. Я почти уверен, что когда вернулся домой из парка, я кому-то позвонил. Вот только кому?
Салли?
Встаю и иду к холодильнику. Записка с ее номером все еще висит там, но бумажка заляпана кровью. Я вернулся домой. Мне было плохо. Я позвонил. Да, по-моему, позвонил.
Возвращаюсь в кровать. Яичка у меня больше нет, и когда я пытаюсь вспомнить, кто его удалил, то рисую в воображении Мелиссу, спрятавшую лицо за хирургической маской, а потом – Салли.
Интересно, куда я его дел? Или куда они его дели? Свет и тьма, сон и явь, осознание всего происходящего, и потом – ничто.
Я скольжу вдоль этого существования так, как умею, и не слежу за временем на тот случай, если оно вдруг остановилось. Иногда я стою перед аквариумом, смотрю на Шалуна и Иегову, не помня, как встал и подошел к ним, и думаю о том, запомнила бы золотая рыбка, если бы ей удалили яичко. Яичка у меня больше нет, а вместе с ним исчез всякий здравый смысл. Он никогда не вернется. Надежду на что бы то ни было оставляю на потом.
Мои внутренние часы будят меня в семь тридцать в понедельник утром. Прошла целая неделя. Вот так, просто. Вылезаю из постели и понимаю, что ходить мне гораздо легче, чем все эти дни.
Начинаю заниматься будничными делами. Принимаю душ, бреюсь, хотя у меня это занимает насколько больше времени. Делаю себе тосты. Кормлю рыбок. В квартире пахнет не так плохо, как я ожидал.
Ведро с водой, куда я мочился, выглядит так, будто я это сделал всего пару раз. Когда я готовлю себе обед, то вижу, что почти вся еда, которая была у меня, закончилась. Спускаться по лестнице довольно неудобно, и я делаю усилие, но кровь на моем комбинезоне не выступает. Мне приходится объяснять мистеру Стэнли, почему я пропадал на целую неделю. Да, мама болела. В тряском автобусе швы на том, что осталось от моей мошонки, грозят раскрыться. Мне нужны мужские прокладки. Или машина времени.
Мистер Стэнли высаживает меня из автобуса. Я, прихрамывая, перехожу дорогу, и готовлюсь к новой рабочей неделе.
30
– Я слышала, ты вернулся, – говорит Салли, и на лице ее будто отражается борьба: она выглядит счастливой и озабоченной одновременно. Я внизу, в курилках, вожу туда-сюда мокрой тряпкой, пытаясь отмыть пятна рвоты и мочи, которыми воскресные пьяницы щедро покрыли пол и стены. Наверное, из всего, чем я тут занимаюсь, эта работа – худшая. Каждый месяц нанятые уборщики приходят сюда и проводят тут капитальную уборку, но удивительно, как крашеные блочные стены и цементный потолок умеют впитывать запах блевоты и мочи.
Снимаю маску, защищающую меня от отвратительного запаха. В этих комнатках, с их металлическими дверями и железобетонными стенами, чертовки холодно даже в середине лета, и от ледяного воздуха мое яичко чуть пульсирует.
– С мамой все в порядке, – говорю я, зная, что она наверняка интересовалась, почему я пропадал.
– Что, прости?
– Мама. Она болела всю неделю. Вот почему меня тут не было.
– У тебя мама болела?
– Ага. Я думал, ты слышала. Вот почему меня тут не было. Наверное, все об этом знают.
– Ах, конечно, я поняла, – говорит она заговорщическим тоном, многозначительно растягивая «ах» и «я». Как будто у нас общий секрет. – У тебя мама болела. И поэтому тебя не было всю неделю.
– Да. Именно это я и сказал, – говорю я, и что-то в ее интонации мне очень, очень не нравится.
– И как она, лучше?
– Конечно, – отвечаю я, тоже растягивая слово и медленно кивая, пытаясь понять, в чем дело. Она знает, что произошло на самом деле? Эта женщина, у которой IQ не превышает семидесяти баллов, пришла ко мне домой и прооперировала меня?
– А как ты сам, Джо? Тебе тоже уже лучше?
– Я справляюсь. Время залечивает все раны – так мама говорит.
– Это верно. Слушай, Джо, помни, что если тебе что-нибудь понадобится, если тебе нужна будет помощь с… с мамой… ты просто мне скажи.
К сожалению, ту помощь, которая мне действительно бы не помешала по отношению к маме, она мне предложить не может. Но вообще, если бы в мире было больше таких людей, как Салли, то он, несомненно, оказался бы гораздо более приятным местом. Проблема в том, что разговаривает она так, будто мы оба знаем какой-то большой секрет, тот самый, в котором Джо однажды проснулся утром в парке с раздавленным плоскогубцами яичком и ему пришлось самому добираться до дома.
– Джо?
Тем не менее я никак не могу представить, чтобы у нас с Салли был какой-то общий секрет. Это просто Салли, которая ведет себя как Салли.
Она пытается помочь мне с мамой так же, как помогает с обедами. Просто пытается увеличить свои шансы на то, чтобы залезть ко мне в постель.
– Джо? С тобой все в порядке?
– Конечно, в порядке, – отвечаю я. – Мне лучше вернуться к работе, Салли.
– Ладно, – говорит она, но не двигается с места. Она смотрит на меня, а мне приходится смотреть в пол, чтобы не встретиться с ней взглядом; вдруг она воспримет это как знак и начнет раздеваться.
– Можно задать тебе личный вопрос, Джо?
Нет.
– Да.
– Тебе нравятся убийства?
Да.
– Нет.
– А как насчет расследования?
– Какого?
– О Потрошителе Крайстчерча.
– Он, наверное, умный.
– Почему ты так считаешь?
– Потому что его не поймали. Потому что он все время ускользает. Он, наверное, очень умный.
– Наверное, да. И это тебя интересует?
– Не очень.
– А ты когда-нибудь… заглядывал в какие-нибудь папки? Может быть, рассматривал фотографии умерших женщин? Или что-нибудь вроде этого?
– Я видел фотографии на стене в конференц-зале. Вот и все. Фотографии страшные.
– Если кто-то заставляет тебя что-то красть, потому что делает тебе больно, то это не настоящая кража. И лучше всего все рассказать полиции.
Не знаю, что за кульбит она только что проделала в своих рассуждениях, но смысла в них – никакого. Похоже, она оригинально переформулировала какую-то христианскую морально-нравственную ерунду, которую кто-то ей скормил. Она понятия не имеет, о чем мы сейчас разговариваем. Она точно так же могла бы сказать, что убивать плохо, что месть – дело Господне, что употреблять Его имя всуе – плохо и что продажа своей дочери в рабство – поступок осуждаемый. Все эти вещи написаны в Библии, и она почему-то думает, что мы их сейчас обсуждаем.
– Ты права, Салли. Если кто-то заставляет тебя делать что-то, чего ты делать не хочешь, это плохо. Полиция помогает людям, когда с ними случается что-то плохое.
Не помогает. Ручаюсь. Могу даже фотографии показать.
Я не знаю, что говорить, поэтому пожимаю плечами. Похоже, она принимает это за какой-то ответ на ту частично сформулированную дилемму, которая копошится у нее в голове, потому что она улыбается, говорит, что ей надо возвращаться к работе, и уходит.
Салли больше нет, но паранойя моя остается, и от одной мысли о том, что она могла побывать в моей квартире, меня начинает тошнить. Если Салли действительно была у меня дома, мне надо ее отблагодарить. Она могла там кое-что видеть, и я мог ей кое-что рассказать такого, после чего ночной визит к ней будет в порядке вещей.
Я сажусь на скамью в той комнатушке, которую убираю, и опускаю голову на ручку от швабры. В течение нескольких минут мне удается убедить себя, что я схожу с ума. Салли никак не могла побывать у меня в квартире. Если бы она там побывала, то не смогла бы умолчать об этом. Она бы спросила, как мое яичко. Она бы подумала, что сам факт того, что она видела меня голым, означал бы нашу помолвку. Салли слишком тупа, чтобы помочь мне, слишком наивна, чтобы не вызвать полицию, слишком влюблена в меня, чтобы не оставаться рядом с постелью каждую минуту той недели, что я провалялся практически без сознания. Нет, это была Мелисса. А это означает, что она что-то затевает.
Перед обедом я двадцать минут провожу в конференц-зале и, отмывая окна и жалюзи, изучаю появившуюся там информацию и меняю пленку в диктофоне. Читаю отчеты, изучаю фотографии, слежу, чтобы меня никто не заметил.
Обнаруживаю, что с целью увязать произошедшие убийства полиция обратилась к местным проституткам. Хм… интересно. Им задавали вопросы об их клиентах. Попадался ли им кто-нибудь со странными фетишами? Извращенцы? Кто-нибудь с необычными сексуальными предпочтениями? Жалкая попытка. Они думают, что я мог посвятить шлюху в свои сексуальные предпочтения. Я бы никогда этого не сделал. В смысле я бы никогда этого не сделал, оставив ее в живых.
После допроса проституток остался список имен подозреваемых. Очень короткий список. Немного имен и пока немного зацепок.
До конца рабочего дня мне удается успешно раздобыть четыре цветные фотографии подозреваемых из моего списка. Фотографии Шредера и МакКоя я нашел в их личных делах, а вот раздобыть относительно свежие фотографии остальных двоих оказалось настоящей проблемой. Потом я сообразил, что наверняка их изображения появлялись в прессе в последние недели. Убирая один из верхних офисов, пробегаюсь по Интернет-сайтам и по последним новостям, пока наконец не нахожу фотографии с достаточно хорошим разрешением, чтобы послать их на печать.
Когда я ухожу с работы, Салли предлагает меня подвезти, но я отказываюсь. Не сажусь я и в автобус. Вместо этого иду к банкомату и снимаю немного налички, рассудив, что она может понадобиться мне этим вечером. Зайти в банк – все равно что зайти в маленький заповедник. Все эти напольные растения, ярко освещенные лампами дневного света, и многочисленные кадушки с цветками, распиханные по всем углам, создают впечатление, что где-то тут должны водится и маленькие животные. От конторки к стене тянется очередь, к которой мне вовсе не хочется присоединяться, но другого выхода нет. И мы все стоим в очереди, и никто не осмеливается заговорить друг с другом, чтобы не выглядеть полным идиотом. Время от времени очередь продвигается вперед, и наконец я оказываюсь перед банковским работником. Это высокая мужеподобная женщина с большими руками, она улыбается мне во весь рот, но даже такая широкая улыбка не заставила бы меня ночью проникнуть к ней в дом.
Из банка я направляюсь в супермаркет, так как почти вся еда в доме закончилась. Брожу по магазину и позволяю себе немного прихрамывать, раз уж я не на работе. Чувствую себя тут довольно странно, как будто я незаконно проник в некую чуждую для меня жизнь; как будто супермаркет для серийных убийц и мужчин, на которых напали с плоскогубцами, вон там, дальше по улице, рядом с гастрономом. Делая покупки, любуюсь очень красивой женщиной, а потом начинаю чувствовать себя разбитым. Эти женщины просто расхохотались бы надо мной, если бы я напал на них. Они бы стали обзывать меня «крутые яйца» или даже «крутое яйцо».
Плачу за продукты наличными, так как никогда пользуюсь кредитными картами. Девушка на кассе улыбается мне и спрашивает, как дела. У меня возникает огромное искушение расстегнуть ширинку и показать ей, как у меня дела. Зол как черт. Левое яичко было моим любимым.
Залезаю в автобус; тряская дорога до дома вновь рискует вскрыть швы на моей мошонке. Когда я добираюсь до дома, подъем по лестнице занимает у меня минут пять, не меньше. Оказалось, что подняться – гораздо труднее, чем спуститься. Захожу в квартиру. В окно пробивается полоска солнечного света. По крайней мере, запах мочи и дезинфектора отсутствует. Чувствую, что старые продукты начали попахивать. Сначала открываю окно, а потом выбрасываю остатки старой еды и заменяю ее новой. Сажусь на диван и пытаюсь отдохнуть, набраться сил. Шалун и Иегова подплывают к поверхности, после того как проглотили весь брошенный им корм до последней крошки.
Нажимаю на кнопку автоответчика, с ужасом ожидая, что мне скажет мама, но это оказывается женщина из ветеринарной клиники. Дженнифер. Она говорит, что кот полностью поправился. Хозяева пока так и не объявились. Она хочет знать, где именно я нашел бедного котика и не знаю ли я кого-нибудь, кто хотел бы взять его себе. Говорит, чтобы я перезвонил ей, когда вернусь домой. Она работает до двух ночи.
Нужен ли мне этот чертов кот? Не особо, но я чувствую себя в некоторой степени ответственным за него. Раздумываю, не подарить ли его маме. Составит ей компанию. Может быть, она перестанет названивать мне каждые две минуты с вопросом, почему я ее не люблю. Черт, она даже смогла бы готовить этому пушистому ублюдку котлеты хоть каждый вечер.
Только вот она заподозрит, что я пытаюсь ее каким-то образом убить – от кота у нее может случиться аллергия, или животное попытается задушить ее во сне, или подсыплет крысиного яду в кофе.
Четыре гудка спустя Дженнифер подходит к телефону и неожиданно оживляется, когда я представляюсь. Своим соблазнительным голоском она повторяет все, что уже зачитала на автоответчик. В ее устах процесс лечения кота звучит весьма сексуально. Она хотела бы узнать, не собираюсь ли я оставить кота себе, и все это таким голосом, будто она вот-вот спросит, не хочу ли я с ней переспать. Я спрашиваю, что они сделают с котом, если я откажусь ее забрать. Она говорит, что его сдадут в приют для бездомных животных. Я не спрашиваю, что случится с животным дальше. Я говорю, что решил оставить кота себе, а она говорит, что мир был бы лучше, если бы в нем жило больше таких людей, как я. Мы желаем друг другу хорошего вечера, и я вешаю трубку. Я жду, что сейчас она скажет: «Нет, давай ты первый трубку повесишь», но, к счастью, этого не происходит.
В шесть часов я приезжаю к маме. Происходит один из наших обычных разговоров, из тех, после которых я озадаченно спрашиваю себя, как так получилось, что эта женщина – моя мать. Мы ужинаем, а потом мне битых полчаса приходится наблюдать, как она собирает свой паззл, после чего к нам присоединяются наши друзья из мыльной оперы. Мне вдруг резко становится плохо, я с извинениями ретируюсь из маминого дома и ее понедельничного вечера, осыпаемый обвинениями в том, что я плохо к ней отношусь. Стемнело, заморосил мелкий дождик.
