Текст книги "Чистильщик"

Автор книги: Пол Клив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

10

Первое, что я замечаю – это как душно в доме. Как внутри сушки для белья. Рождественско-новогодняя жара набирает обороты. Жаль, не могу оставить дверь открытой.

Самое время бесцельно побродить. Нахожу несколько бутылок пива в холодильнике. Почему бы и нет? Здорово освежает, пока я листаю документы Даниэлы. Закончив, кладу бутылки в портфель и иду наверх.

Тут еще жарче. Снимаю куртку и кладу на маленький столик, скидывая с него вазу, чтобы освободить место. Ваза разбивается. Тело было найдено в супружеской спальне. Вместо того чтобы дальше бесцельно тратить время, направляюсь прямиком туда.

Окна выходят на запад, и закатное солнце освещает всю комнату. Спальня приблизительно такого же размера, как все остальные спальни, в которые я вламывался. Темный ковер отливает зеленым и синим одновременно. По всему полу раскидано больше дюжины пластмассовых пронумерованных значков. Похожие номерки, только поменьше, выдают в ресторанах и кафе, чтобы запомнить, кто заказывал семгу, а кто кофе-латте. В папке номерками обозначены вещи, которые были найдены на этих местах: например, волосы, кровь или нижнее белье. Тут и там разбросаны запасные пакетики для улик. Неудивительно, что полиция никак не укладывается в бюджет. Каждый раз, как я кого-нибудь убиваю, им приходится выделить очередную сумму на расследование. Надеюсь, это несильно влияет на мою зарплату.

Стены покрыты красными рельефными обоями, чересчур светлыми для этой комнаты, и это создает иллюзию еще большей духоты. Запах смерти еще не развеялся. Он пропитал ковер и, наверное, останется тут навсегда. Окна занимают большую часть противоположной стены, рядом со мной – шкаф-купе. Репродукция какого-то пейзажа, то ли австралийского, то ли мексиканского, висит над кроватью, и я подумываю, не взять ли ее с собой, чтобы отнести маме. Прикроватный столик, как обычно, завален всякой ерундой: пачка обезболивающих таблеток, маленькая баночка ночного крема, будильник и коробка салфеток. Такой же столик стоит с другой стороны кровати. По всей комнате, как и по всему дому, рассыпан белый порошок, выявляющий отпечатки пальцев. Похоже на кокаин.

Я заглядываю в папку и нахожу схематическое изображение спальни. Есть еще схема всего этажа. Точно не заблужусь. Смысл схем в том, чтобы дать общий обзор месторасположения тех предметов, которые были найдены. На схеме указано, что напротив кровати, в дальнем конце спальни, есть дверь в ванную. Следую изображению и вижу, что оно не врет.

Тело было найдено на кровати. Лента, обрисовывавшая контуры тела, так там и осталась. Выглядит она так, будто ее рисовал школьник. Наверное, это самая легкая работа в участке. Представляю себе интервью при приеме на такую работу: «ну, если вы можете нарисовать контур этого апельсина, работу получите».

Иду, наступая на номерки и пакетики для улик. Сажусь на край кровати. Лента провисает и слегка сдвигается. До сих пор все мои усилия свелись к разбитой вазе и сидению на мягкой кровати, а я уже вспотел. Когда я провожу рукавом по лбу, он промокает. Закатываю рукава и кладу портфель на кровать. Открываю его, чтобы пистолет был под рукой.

Я сам точно не знаю, что именно ищу, поэтому решаю разбить этот вечер на локальные цели. Буду двигаться маленькими шажками. Моя краткосрочная цель должна быть проста: найти что-нибудь, с чем можно будет работать, поработать с этим, а затем превратить результат в долгосрочную цель. Подставить этого парня, свалив на него все семь трупов, да и восьмой тоже, если его когда-нибудь найдут. Парковочный билетик все еще у меня и может быть использован как доказательство. Но я слишком далеко забежал вперед. Сначала надо достичь краткосрочной цели.

Начинаю осматриваться. Приятное местечко. Я был бы не против тут пожить. Неплохой телевизор в углу, диаметр экрана пятьдесят сантиметров. Может, убийца смотрел телевизор, пока ее насиловал. А может, она смотрела. Семейные фотографии, с их фальшивыми улыбками в камеру, заполняют всю комнату. Некоторые стоят на прикроватных столиках, некоторые висят на стенах. Если они и смотрят на меня, то здесь я этого взгляда не чувствую.

Журнал с кроссвордами лежит на втором прикроватном столике, рядом с телефоном. Телефон не работает, его выдернули из стены. На полу, рядом со столиком, пульт от телевизора. На каждой кнопке – порошок для выявления отпечатков пальцев. Кладу журнал с кроссвордами в портфель и направляюсь к гардеробу. Красивая одежда. Ее вещи не в моем вкусе. А одежда мужа не моего размера. Тщательно изучаю содержимое ящиков, но ничего не нахожу. Ее белье пахнет кондиционером для ткани и приятно на ощупь, если провести им по лицу. Бросаю несколько трусиков в портфель.

В ванной комнате тоже ничего интересного. Бритва мужа, стоящая над раковиной, гораздо симпатичнее моей. Это не единственная вещь, которую он тут оставил. Вернувшись обратно в спальню, я сажусь на тот же угол кровати и убираю бритву в портфель, предварительно завернув ее в трусики, чтобы не повредить ножи.

Красные стены. Зелено-голубой ковер. Я никогда особо не был в курсе, что модно, а что нет, поэтому не знаю, входят ли эти цвета в моду или уже устарели, или снова входят в моду. Как и не уверен в том, нравятся они мне или нет.

Сосредоточиться.

Вспоминаю отчет о вскрытии. У Даниэлы была возможность поцарапать убийцу, и, так как на запястьях у нее остались следы, скорее всего, она его поцарапала до того, как он начал ее душить. Однажды мне так сильно расцарапали грудь, что нужно было накладывать швы, но так как к врачу я пойти не мог, то купил кучу пластырей. Использовал около полудюжины, чтобы закрыть рану. Прекрасно зажило. Не считая воспаления.

Единственная кровь, найденная на месте преступления, была ее собственная. Он не наносил ударов ножом – просто врезал несколько раз по лицу. Капли крови, оставшиеся на подушке после того, как ее вжали туда лицом, похожи на красные слезы. Еще несколько капель брызнули на пол. На ручке двери, рядом со следами от перчаток, также остались следы крови.

Я перечитываю доклад, сверяюсь с изложенными там утверждениями. Все равно ставлю на мужа, но это уже не кажется такой уж удачной идеей – у него очень хорошее алиби. Тело было найдено с руками, скрещенными на груди, и она была накрыта простыней. Глаза у нее были открыты, но смутные разводы на веках указывают на то, что убийца их закрыл, перед тем как надеть перчатки и начать уборку. Значит, они сами открылись. Я опять думаю о том, что, возможно, он раскаивался в содеянном. Может быть, он заблуждался настолько, что считал, будто, воздав ей какие-то почести после смерти, искупит этим тот факт, что забрал у нее жизнь. Выглядит как обычное домашнее убийство, если не считать наличия алиби. К тому же я видел ее мужа в участке наутро после убийства, и был он действительно в полном смятении, как будто не верил, что кто-то, кроме него самого, мог сотворить такое с его женой.

Я снова заглядываю в отчет. Ничего не было украдено: ни исчезнувших драгоценностей, ни пропавшей налички. В большинстве случаев виновный муж пытается выдать все за неудавшееся ограбление. Когда я убиваю, я ничего никогда не забираю с собой, и, так как убийца пытался мне подражать, он тоже ничего не взял. Но откуда он это знал? Точно не через прессу. Может, просто совпадение?

Я пробыл здесь около сорока минут. Надо было открыть окно. Воздух все еще спертый, но солнце уже не светит так ярко. Я неудачно наклоняю толстую папку, и ее содержимое рассыпается по кровати. Мои мысли начинают разбегаться. Время идет, и я понимаю, что застопорился. Начинаю обводить глазами место преступления, представляя, что тут произошло, пытаясь поставить себя на место убийцы. Ставить себя на чье-либо место легко для таких, как я. Несколько мгновений она умирает, и я почти чувствую ее.

Тем не менее ответов, которые я так надеялся здесь найти, по-прежнему нет. Никакого озарения, никаких вспышек света или звона колоколов, указывающих на прорыв в деле. Ничего, только одно незначительное совпадение и пропотевшая насквозь рубашка. Я думал, будет проще. Черт, ведь это должно быть проще. Только ничего просто не выходит. Особенно когда ты очень этого хочешь. Я хочу помочь этой мертвой женщине, так же, как хочу помочь себе, но что с того? Проще ли становится искать ответы? Конечно, нет. Все, что мне хочется сейчас сделать, это взять бесплатно доставшуюся мне электрическую бритву и кроссворд, уйти и больше никогда сюда не возвращаться. Пойти домой, покормить рыбок и лечь спать. Забыть об этом эпизоде. Двигаться вперед. Не знаю точно, к чему именно.

Я начинаю потягиваться и зевать, я уже готов уйти, сдаться. Духота лишь способствует этому подавленному состоянию. Зевота заставляет меня мигать, мигать быстро-быстро, а это, в свою очередь, увеличивает приток крови к глазам. Они начинают фокусироваться, очертания комнаты становятся более резкими, и все предметы в ней как будто обретают трехмерность…

Вот оно!

В одно мгновение я наполняюсь самыми разными мыслями и эмоциями. Во-первых, мне противно. Мне стыдно, что я провел здесь столько времени и умудрился этого не заметить. Во-вторых, я возбужден, потому что наконец-то вижу – ну, не совсем вижу, – нечто, что может иметь решающее значение. И сильнее всего я чувствую облегчение. Я благодарен за то, что могу теперь двигаться дальше, за то, что мне не придется бросать расследование – по крайней мере, не на этом этапе, – и облегченно думаю о том, что смерть Даниэлы, возможно, будет-таки отомщена.

Я начинаю улыбаться. Почти не верю своей удаче. Хотя, конечно, дело не в удаче. Дело в моих блестящих способностях. В интуиции. Да, главное, это интуиция.

Беру фотографии и начинаю их перебирать, пока не нахожу ту, на которой снята стена и дверь в коридор. Изучаю ее. Откладываю. Перевожу взгляд на комнату. И там, и там есть дверь. Те же стены. Тот же ковер. Растение в горшке, которое выглядит цветуще-зеленым на фотографии, в реальности уже потрепанное и засохшее, его бросили все, кроме Смерти. На фотографии у самой стены, рядом с живым растением, лежит перьевая ручка. В реальности рядом с растением лежит шариковая ручка. Конечно, это всего лишь ручка, мелкая деталь в общей схеме, но самое интересное то, что она не была занесена в каталог и унесена, значит, ее посчитали незначимой.

А между тем она была весьма значима. Была ли ручка оружием? Я направляюсь к растению, приседаю и разглядываю стену. Крошечный след, оставленный на стене, заметить трудно, но можно. Наклоняюсь еще ближе. Вижу маленькую точку чернил в серединке. Была ли первая ручка брошена в стену? И где она теперь? Зачем эта подмена? Может, Даниэла его поранила этой ручкой? Поэтому ее сюда отшвырнули? В таком случае на этой ручке осталось ДНК убийцы. Это нить, ведущая к убийце. Тогда эту ручку должны были сфотографировать. По ней даже должен был быть составлен отдельный отчет.

Я беру ее в руку, затянутую в перчатку. Ее покрывает тонкий слой белого порошка. Ее осмотрели и положили обратно, не найдя ничего интересного. Перьевая ручка была заменена на шариковую где-то в промежутке времени между тем моментом, когда была сделана фотография, и моментом, когда начали искать отпечатки пальцев. Так кто же поменял ручки?

Убийца. Вот кто. А людьми, находившимися в комнате между этими двумя моментами, были люди из полиции! Ее убил коп.

На несколько секунд я прикрываю глаза и представляю, как все это происходило. Он пришел сюда. Напал на нее. Ударил ее по лицу. И тогда она пырнула его ручкой. Возможно, не очень сильно, но достаточно, чтобы взбесить его до такой степени, что он швырнул ручкой в стену, в которую та вонзилась острием. Он бросил Даниэлу на кровать. Он не собирался ее убивать, но нельзя было допустить, чтобы она его опознала. Все случилось спонтанно. Ничего не было запланировано заранее. Ему пришлось искать подручные средства, чтобы ее связать. Он использовал ее маникюрные ножницы, чтобы удалить фрагменты своей кожи из-под ее ногтей. Он использовал ее расческу, чтобы вычесать волосы на лобке. Он ничего из этого не принес с собой, так как это не являлось частью плана. Когда она умерла, он тут же почувствовал свою вину. Сделал все возможное, чтобы спрятать улики, а потом накрыл ее тело, предварительно закрыв ей глаза. Но ему надо было уходить. Немедленно. Может, он прочитал над ней молитву. А может, и нет. Но вот в чем он действительно просчитался, так это в том, что забыл о ручке – забыл, пока не вернулся сюда, чтобы расследовать ее же смерть. И тогда он увидел на полу ручку и вспомнил. Фотографии уже были сделаны. Он не мог просто взять ее и забрать. Перьевой ручки, которую можно было бы подложить вместо той, у него с собой не было. Поэтому он пошел на риск, понадеявшись, что подмены никто не заметит, и, представьте себе, никто не заметил. Я никто, и никто не совершенен. Это просто ручка, валяющаяся в углу, рядом с комнатным растением. В центре комнаты лежал труп, который отвлек внимание. Смотришь на одно – упускаешь другое.

Я открываю глаза. Я пробыл здесь всего час и уже знаю, что убийцей был полицейский. Более того, я абсолютно уверен, что прав. Во всех книжках, которые я читал, серийным убийцей всегда был полицейский. Или следователь, или судебный пристав. Так почему бы и нет? Почему эта ситуация должна так уж отличаться от того, что пишут в книжках? В глубине души чувствую разочарование, что на деле работа детектива оказалась так проста. Если убийца не муж и не любовник, можно просто выстроить перед свидетелем полицейских, чтобы тот выбрал виновного.

Оставляю ручку на месте, так как больше она никакой информации предоставить мне не может. Разворачиваюсь и собираю портфель. Мне хочется кричать, петь, плясать, чтобы чем-то заменить те вспышки света, звон колоколов и свист в ушах, которые должны были сопровождать такой момент. Когда я подхожу к входной двери, разворачиваюсь, чтобы попрощаться с домом. У меня нет причин сюда возвращаться. Смотрю на коридор и на отходящие от него комнаты. Никакой причины.

Вот если только…

Усмехнувшись, я снова бегу наверх.

11

Вернувшись с работы, она застает свою мать плачущей в спальне, на втором этаже. Сначала она в нерешительности останавливается в дверях, не зная, стоит ли зайти в комнату. Ее мать много плакала с тех пор, как умер Мартин, и особенно много плакала в последние дни.

– Салли?

– Да, мам. С тобой все нормально? – спрашивает Салли, думая о том, что для ее мамы уже давно ничего не может быть «нормально».

– Нормально. Даже не знаю, что это я так расклеилась.

Когда Салли кладет матери руку на плечо, та сначала вздрагивает, а потом расслабляется. Комната пахнет ароматическими палочками, и от этого немного душно. Она прекрасно знает, почему ее мать в таком состоянии, и мама тоже это знает. Сегодня день рождения Мартина. Она купила своему умершему брату поздравительную открытку, заполнила ее и запрятала в куче белья. Она не уверена, делают ли ее родители то же самое, но она думает, что, если делают, наверное, это не совсем нормально. Конечно, об этом никто никогда не осмелится заговорить. Если они начнут говорить на эту тему, то вольют в свою скорбь еще больше жизни и позволят ей возвыситься над ними и придавить их своей тяжестью. В каком-то смысле она завидует Джо. Она бы тоже хотела быть простой, как он, и не мучиться больше всеми страданиями этого мира; просто перемещаться из пункта А в пункт Б, радовать людей, не вставать у них на пути и жить счастливо.

– Все нормально, мам, – говорит она; вот, опять ей приходиться воспользоваться этим словом. – Думаю, папа с нетерпением предвкушает свой день рождения.

Мать ее кивает, и они начинают обсуждать, как здорово будет всем вместе выбраться поужинать. Для отца, помимо прочего, это станет и настоящим испытанием. За последний год он выходил из дома исключительно для того, чтобы поехать к врачу или на кладбище, и никуда больше. Доберутся ли они до ресторана в четверг вечером – еще под большим вопросом.

Салли открывает окно. Теплый воздух выветривается из спальни, и его сменяет свежий. Хотела бы она, чтобы болезнь ее отца могла бы выветриться так же просто. Если бы она могла, то с радостью приняла бы эту болезнь в собственное тело, чтобы облегчить его страдания. Это было бы самое маленькое, что она могла сделать для него после смерти Мартина.

– Прости, – говорит ее мать, подняв взгляд и выпустив из рук целую охапку влажных салфеток. – Раньше я была покрепче.

Она начинает теребить большим и указательным пальцами серебряное распятие, висящее у нее на шее.

– Все будет нормально, мам, – отвечает Салли, наблюдая, как распятие то появляется, то исчезает между ее пальцами, снова и снова. – Вот увидишь.

Конечно, и мать ее говорила то же самое, говорила много раз с тех пор, как доктор Мартина сообщил им известие, заставившее их задуматься о том, где они похоронят своего сына. Странно, но именно Мартин страдал меньше всего, так как он даже не понял, что умирает. До самого конца он думал, что выживет. Но разве все они не думали то же самое?

Да. Жизнь всегда налаживается.

Им просто надо помнить об этом. Все, что нужно – это верить.

Ее мысли постепенно возвращаются к Джо. Интересно, верит ли он в Бога? Она решает, что верит – он слишком хороший, чтобы не верить. И все-таки надо его об этом спросить, потому что Бог – это, может быть, как раз то, что у них есть общего.

12

Я не знаю точно, откуда берутся наши идеи – плавают ли они просто поблизости, в каком-то параллельном мире, куда наш разум может дотянуться и выдернуть их в эту реальность, или же это серия коротких вспышек в мозгу, беспристрастно уравновешивающая четкую информацию и четкие возможности, или же все сводится к обычному поезду мыслей, который проезжает через Город Удачи. Идеи приходят в голову в любое время, часто, когда ты меньше всего их ждешь. Они приходят ко мне, когда я мою полы в туалете или когда я тащусь по дорожке, ведущей от тротуара к маминой двери. Лучшие идеи почти всегда возникают спонтанно. Иногда они побуждают принять какое-то решение. И только время потом может показать, правильным было решение или нет.

Я кидаю на кровать простыню, чтобы закрыть контур тела и пятна крови. Собираю пластиковые метки и закидываю их в шкаф рядом с подставкой для обуви и кучей старой одежды. Туда же отправляются пакетики для улик. Комната больше не выглядит как сцена преступления, а, скорее, как иллюстрация к серии «Плохое домоводство». Рубашкой ее мужа я вытираю белый порошок для проявки отпечатков и спускаюсь вниз, где проделываю то же самое. Когда я заканчиваю и выхожу из дома, уже десятый час. Солнце село, но стемнело еще не до конца. Эти сумерки продержатся еще минут двадцать.

Я спускаюсь по тропинке к «хонде» и залезаю в нее, бросив свой портфель на пассажирское сиденье. С того самого момента, как я впервые увидел эту машину, я не снимал резиновых перчаток. Мои руки пропотели в них, но это лучше, чем оставлять отпечатки где попало. Стягиваю перчатки. Они – как вторая кожа. Протираю руки и натягиваю запасную пару. Намного лучше. Еду по направлению к городу. У меня есть дельце, которое надо бы провернуть, но, с другой стороны, слишком поздно ложиться я тоже не хочу. Вместо того чтобы искать невинную жертву, я ищу того, кто за деньги добровольно и с удовольствием ее заменит.

Нахожу ее в городе, стоящей на углу Манчестер-стрит. Юбка такая короткая, что больше похожа на широкий ремень. Топик. Чулки в сеточку. Соответствующие наряду дешевые украшения на пальцах, маленькая татуировка на шее и еще одна – над левой грудью. Другие шлюхи ошиваются рядом, пытаясь привлечь клиентов; эти женщины выглядят так, будто кто-то оттащил их с автостоянки прицепов за их начесанные волосы. Если ее сутенер рядом, он может записать номер моей краденой машины. А может и не записать. Это неважно.

Подъезжаю к ней и не успеваю сказать ни слова, как она уже открывает пассажирскую дверь. Я помогаю, освобождая ей место. Она переходит непосредственно к делу, будто предлагая мне блюда от шеф-повара, зачитывая ресторанное меню. Рассказывает, что я могу получить за двадцать долларов, за шестьдесят и даже за сотню. Я спрашиваю, что я могу получить за пятьсот долларов.

Она говорит: «Все что пожелаешь, детка».

Она закрывает дверь, и внутренне освещение выключается, но я успеваю рассмотреть ее несколько подробнее, чем мне бы того хотелось. Ей где-то под тридцать. Недолет. Выглядит как изображение с рекламы для голодающих детей в странах третьего мира. У нее светлые волосы с темными корнями, покрытые таким слоем лака, что, наверное, даже силачи-эмигранты с северо-запада, которых так много у нас появилось в последнее время, не смогли бы их пошевелить. Ее карие глаза пусты, как будто мысли ее находятся в каком-то другом месте, может, в том мире, где ей не приходится ради денег подставлять мужикам свое лоно и рот. Когда она улыбается, ее пухлые губы блестят влажным блеском.

Я направляюсь обратно к дому Даниэлы. По дороге мы болтаем о всякой ерунде, в основном о погоде. Я уверен, что она слушала новости и знает, что происходит в городе с женщинами, но, несмотря на это, не похоже, чтобы она нервничала, сидя в машине с мужчиной, с которым знакома всего пару минут. Она не может позволить себе нервничать. Мне абсолютно неинтересно, чем она занимается в свободное от работы время. Ей все равно, кто я такой. Потом мы начинаем создавать правильный настрой. Она говорит, что у меня классная тачка. Я говорю, что у нее красивое тело. Она говорит, что у нас будет офигительный трах. Я говорю, что за пятьсот долларов иначе и быть не может. Мы подъезжаем к дому, и я не утруждаю себя заботами о том, как бы поставить машину подальше, а выруливаю прямо на подъездную дорожку. Если и есть кто поблизости, он все равно не сможет меня хорошо разглядеть. И даже если меня краем глаза кто-то заметит, он подумает, что это просто муж возвращается домой, чтобы утолить свою жажду секса.

– Можешь взять портфель у тебя за спиной?

– Конечно, сладенький.

Мы выходим из машины и идем к входной двери. Выходя, я ее не запер. Толкаю дверь и приглашаю ее зайти внутрь. Запираю дверь за собой.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Ну и жара тут.

– Это означает «да»?

– Конечно.

Она идет за мной на кухню. Мне не нужен схематический план этого дома, чтобы найти дорогу. Включаю свет, открываю холодильник и беру пару бутылок пива. Пока я открывал свою бутылку, она успела осушить половину своей.

Чем лучше освещение, тем хуже она выглядит. Она выглядит так, будто под кайфом. Может, если бы она не бросила школу, не залетела бы, не сделала бы аборт, а потом не залетела бы опять, она вела бы более достойную жизнь. Я не говорю, что не уважаю проституток – они удовлетворяют определенные нужды. Кого еще можно убить быстро, без всякой подготовки, и никому не будет никакого дела? Они с готовностью пойдут за тобой куда угодно. Безумие. Каждую ночь они берут свою жизнь в руки и предлагают ее своим джо, чтобы те их забрали. Есть только еще одна категория почти столь же легкодоступных жертв – это голосующие на дорогах. Весь фокус заключается в том что, подъезжая к ним, надо бросить взгляд на часы, давая понять, что тебе где-то надо быть в назначенное время, может, на встрече какой-нибудь, и пробурчать, что можешь ее подбросить только до какого-нибудь пункта поблизости от того места, куда она едет; на большее, мол, у тебя нет времени. Это внушает им чувство фальшивой безопасности, после чего они залезают в машину. Просто я не встретил ни одной голосующей женщины по дороге в город.

Я облокачиваюсь на кухонный стол, потягивая из своей бутылки, и шлюха, сидящая напротив меня, при свете кухонных ламп выглядит гораздо менее привлекательно. Косметика на ней лежит толстым слоем. Я догадываюсь, почему у нее такие пухлые губы, и знаю, что это стоит шестьдесят долларов.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Кэнди.

Ну да. Почему бы и нет.

– Можешь называть меня Джо.

– Договорились, – отвечает она, подходя ко мне ближе. – Так что у нас запланировано, Джо?

Я пожимаю плечами, так как сам пока точно не знаю.

– Пошли наверх.

Когда я поднимаюсь с ней по лестнице, мой портфель все еще у нее. Потягиваю пиво из бутылки. Оно вкусное и холодное. Здорово освежает. Свою бутылку она уже прикончила.

– Ну и как долго ты этим занимаешься, Кэнди?

– Шесть месяцев. Просто пытаюсь заработать достаточно, чтобы оплатить себе университет.

Думаю, она пытается заработать достаточно, чтобы материально поддержать своего ублюдка любовника, после того как его выпустят из тюрьмы, куда он сел за продажу наркотиков.

– Кем хочешь быть?

– Юристом. Или актрисой.

– Одно и то же, верно?

Когда мы доходим до спальни, она бросает мой портфель на кровать. Содержимое позвякивает. Цель моей болтовни – успокоить ее.

– Что у тебя там внутри? Плети и все такое?

Я улыбаюсь, потому что у нее нет ни малейшего представления о том, что там внутри.

– Что-то типа того.

Она улыбается, и я вижу, как маленькие трещинки в тональном креме разбегаются от уголков ее рта и глаз.

– Плети и все такое мне нравятся, только, если хочешь ими воспользоваться, это будет стоить дороже.

Вряд ли ей понравится мое определение «плетей и всего такого». Она начинает развязывать мне галстук.

– А зачем тебе резиновые перчатки?

– У меня экзема.

– Ой, бедняжка. У моей бабушки тоже была экзема. Такая противная болячка.

На секунду я вспоминаю о своей матери и о тех временах, когда у нее самой руки и лоб были покрыты экземой, и вдруг желание убивать Кэнди у меня пропадает. У нас больше общего, чем я думал.

Она расстегивает мне рубашку.

– У тебя такая классная грудь.

Наклоняется и начинает ее целовать. Здорово! Я никогда ничего такого не делал. Я тоже склоняюсь и сжимаю ей грудь. Она начинает постанывать. Звучит как реклама шампуня. Неужели ей действительно настолько хорошо?

Она начинает теребить мой ремень, как будто хочет поскорее с этим покончить и крикнуть «следующий!» очередному проезжающему мимо парню. Тогда я понимаю, что все ее постанывания – сплошная фальшь, и что она не получает от этого никакого удовольствия. Просто я еще один клиент. Что ж, для меня она просто очередная пешка. Как тот кот, Пушистик.

– Ну, что делать-то будем?

Я сглатываю. С трудом.

– Иди обратно на кровать.

Она начинает отступать назад, стягивая через голову лифчик. Грудь у нее маленькая. Смотрю на нее и осознаю, как сильно могут разочаровать эти чудо-лифчики. Татуировка на ее груди изображает маленького дракончика. Может, это что-то символизирует, а может, это просто ее единственный друг. Я подхожу с ней.

Она садится на край кровати и начинает снимать с меня штаны. С этим она справляется довольно быстро. Пряжка на моем ремне слегка позвякивает.

Я занимался раньше сексом, но ни разу с женщиной, которая была бы на это согласна, поэтому я нервничаю. А вдруг ей не понравится? Вдруг она подумает, что я недостаточно хорош? Вдруг она начнет смеяться? Другие не смеялись. С чего бы им было смеяться.

Довольно быстро я перестаю получать какое бы то ни было удовольствие. Это надо как-то исправлять.

Бью ее кулаком в лицо. Она откидывается назад и пытается встать, но у нее получается только упасть обратно на задницу, а потом соскользнуть на спину. Слезы в глазах делают ее более привлекательной, чем когда бы то ни было.

– Это будет стоить сверх сметы.

– Я думал, что могу делать что хочу.

– Если хочешь меня избить, это будет стоить штуку баксов.

Я пожимаю плечами. Наклоняюсь вперед. Поднимаю ее за руки.

– Тогда пусть оно того стоит.

Пытаюсь подтащить ее к кровати, но это довольно трудно, потому что мои ноги путаются в спущенных штанинах. Хватаю ее за руку, переворачиваю и выкручиваю руку за спину, делая все возможное, чтобы ее не сломать – но такие вещи иногда случаются. Она начинает кричать, я вжимаю ее голову в кровать, чтобы приглушить звук, и это срабатывает. Отпускаю ее руку и вижу, что больше не двигается. Просто торчит под таким странным углом, какого я никогда раньше у рук не видел. Вторая рука зажата под ее телом. Когда я пытаюсь двигать сломанной рукой, она скрипит в том месте, где сломана кость.

Я скидываю штаны. Любовь у нас случилась быстрой, и была она вполне удовлетворительной, только, похоже, я слишком сильно давил на голову, потому что к тому времени, когда я заканчиваю и отрываюсь от нее, она удушена. В последние дни у меня все идет наперекосяк. Ну, по крайней мере, я сэкономил пятьсот долларов. Или тысячу? Я немного расстроен, потому что мне так и не удалось использовать инструменты из портфеля, но если бы все всегда выходило по плану, то я уже был бы мультимиллионером, к которому жертвы стекались бы рекой.

Начинаю одеваться. Вечер получился насыщенным, и возбуждение от полученных впечатлений начинает медленно спадать, сменяясь усталостью. Идея убить Кэнди там, где умерла Даниэла Уолкер, была осуществлена без сучка и задоринки. Это станет моим посланием ее настоящему убийце. Я могу наблюдать за полицейскими в участке, пристально наблюдать. Кто-то из них занервничает. Он поймет, что кто-то еще знает. Начнет гадать, чего от него хотят. Как-нибудь отреагирует. Он будет совершенно выбит из колеи. Я решаю все-таки прихватить ручку, чтобы мое послание было совсем очевидным.

Конечно, могут пройти дни или даже недели, перед тем как ее наконец найдут, и это проблема. Вдруг мне начинает казаться, что я впустую потратил час своего времени. Да еще рубашку помял. Пытаюсь разгладить ее руками, но безрезультатно. Придется погладить утюгом, когда доберусь до дома. И постирать, так как Кэнди заляпала ее парой капель крови. Почему жизнь – такая сложная штука? Встряхнув головой, я беру свой портфель и спускаюсь, и уже на лестнице в моей голове появляется решение. Завтра я просто сделаю анонимный звонок из уличного автомата.

На улице тепло и темно. Мне светит миллион звезд, и в этом освещении моя бледная кожа выглядит еще бледнее. Я оставляю «хонду» на окраине города. Когда я иду домой, в лицо мне дует ветер. По пути мне встречается множество женщин, в основном просто прохожие, но я на них даже не смотрю. Я не животное. Я не буду кого-то убивать, только потому, что этот «кто-то» попался у меня на пути. Я ненавижу таких людей. Этим я отличаюсь от всех остальных.

В этом – моя человечность.