Текст книги "Чистильщик"
Автор книги: Пол Клив
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)
43
Ее достало то, что она ничего не знает. Ее достали вопросы. Ее достало, что все ее достало.
Салли уходит с работы в четыре пятнадцать. Ей не надо отпрашиваться, чтобы уйти пораньше. Все тут знают, что ее отец тяжело болен и что ей иногда приходится уделять ему много времени.
В четыре двадцать, когда она подходит к парковке, Генри нигде не видно. Она не знает, должна ли чувствовать разочарование или гордость от того, что он появляется ровно в четыре тридцать, чтобы встретить ее. Она не знает, чувствовать ли, что ей рады или что ее используют.
Она проезжает мимо участка, разворачивается на сто восемьдесят градусов и находит небольшой скверик на противоположной стороне улицы. Наступает четыре тридцать, но Джо не появляется. Она не припомнит, чтобы он когда-либо задерживался и не уходил ровно в четыре тридцать. Может, он вышел раньше?
Салли ждет еще пять минут. Джо нет.
Что ты делаешь? Собираешься за ним следить? Или все еще пытаешься ему помочь?
Точно. Она просто хочет посмотреть, не встречается ли он с кем-нибудь. Может быть, с той женщиной, с которой он разговаривал в начале этой недели, со свидетелем, которая приходила в участок. Еще через пять минут Салли заводит машину и отъезжает. Все равно она чувствовала себя довольно неуютно, выжидая вот так.
Она стоит на светофоре, когда в зеркале заднего вида замечает Джо. Включается зеленый. Она не знает, что делать. Машина позади начинает бибикать. К тому времени, как она разворачивается, Джо уже исчез. Наверное, зашел в автобус.
Салли направляется на кладбище, но через несколько минут понимает, что ей надо увидеть Джо. Поэтому она паркуется на его улице и решает, что подождет максимум двадцать минут. Джо появляется через десять.
Она остается в машине, не зная, стоит ли пойти и встретиться с Джо лицом к лицу, или подождать и посмотреть, не придет ли к нему кто-нибудь. Сложный вопрос, и ей так и не удается прийти к какому-либо решению, потому что через пару минут Джо появляется снова. Он уходит, удаляясь от нее. Салли следует за ним. Когда она заворачивает за угол, Джо сворачивает налево, на другую улицу. Она чуть замедляет ход. Салли никогда никого не выслеживала и сейчас понимает, что у нее не очень хорошо это получается. Она подъезжает чуть поближе к повороту и уже собирается завернуть, как вдруг Джо выезжает слева и пересекает перекресток.
Это не та машина, в которой она его видела в прошлый раз.
Она старается не отставать и пытается, чтобы между ними всегда оставалась одна машина, пока он не притормаживает в дорогом районе и не заезжает на тротуар. Салли проезжает мимо, продолжая следить за ним в зеркало заднего вида. Он вылезает из машины и доходит до конца квартала, слегка покачивая портфелем в такт походке.
Она следует за ним до двухэтажного дома, где он сворачивает и исчезает из виду, скрывшись в нише входной двери. Что-то в этом доме есть знакомое, но она не может вспомнить, что именно. И если речь идет о невинной встрече с другом, почему Джо оставил машину так далеко? Почему было не въехать прямо на подъездную дорожку?
Салли барабанит пальцами по рулю. Она хотела бы иметь достаточно веры, чтобы пойти и постучать в дверь и спросить у него, что происходит, но если Джо в опасности, она может лишь навредить ему этим.
Проходит десять минут. Двадцать. Через некоторое время Салли понимает, что шепчет молитву. Она хочет, чтобы в дверях появился Джо и чтобы с ним все было в порядке. Может быть, с ним сейчас происходит что-то плохое, а она просто сидит тут и ждет и позволяет плохим вещам происходить с Джо, так же, как она позволила плохим вещам произойти с Мартином пять лет назад.
«Дура, дура, дура», – шепчет она, шлепая ладонью по лбу.
А потом, через несколько минут, на въездную дорожку выруливает машина, и из нее выходит мужчина. Он слишком далеко, чтобы она смогла его узнать, но, как и в доме, что-то в этом мужчине ей знакомо. Он быстро идет к входной двери и заходит внутрь.
44
Кэлхаун начинает разворачиваться, когда я выхожу из-за двери спальни, и заносит руку, чтобы защититься от летящей на него сковородки. Ему удается подставить локоть; сковородка ударяется об него и соскальзывает на подбородок. Он отшатывается, а я, оступившись, лечу вперед, обрушиваясь прямо на него. Мы оба падаем на пол, и он начинает тянуться под куртку, за пистолетом. Мои мысли проносятся так быстро, что я успеваю понять, что у меня проблемы, успеваю спросить себя, почему пистолет не был у него в руке с самого начала, и успеваю сообразить, что он хотел, чтобы я ему сначала доверился, чтобы выяснить, кто я такой. Я встаю на колени в момент, когда он пытается подняться, и вижу изумление на его лице, так как он меня узнает, но это знание не уменьшает его желания меня убить.
Я с размаху бью лбом в его лоб, и мне так же больно, как ему, но, по крайней мере, рука его выпускает пистолет. В глазах у меня начинают мелькать сотни, нет, тысячи огоньков, и все одинаково белого цвета, пока сквозь них не начинают проблескивать красные огоньки. Я отшатываюсь назад, и комната как будто начинает кружиться. Я знаю, что Кэлхаун, наверное, чувствует то же самое, так же как и знаю, что не могу дать ему еще одного шанса. Я все еще сжимаю в руках сковородку и решаю ею воспользоваться.
Когда я смотрю на него, то вижу двух детективов Кэлхаунов, две двери, двоится все. Встряхиваю головой, комната продолжает кружиться, но двоиться предметы перестают. Переворачиваюсь, поднимаю руки с тяжелой сковородкой и опускаю ее ему на голову. Сковородка задевает скулу и челюсть, возможно, ломая первое и смещая второе. Он падает и больше не двигается. Совершенно измотанный, я роняю сковородку на пол.
Перекатываю его на живот, связываю сзади руки, потом ноги. Когда я пытаюсь открыть ему рот, то вижу, что сместил ему челюсть. Так как мне надо будет с ним поговорить, я зажимаю ему рот и пытаюсь вправить челюсть обратно. Ничего не происходит. Я начинаю постукивать по ней молотком, сначала легонько, потом сильнее, и после пары ударов она встает на место. Я открываю ему рот и вставляю туда яйцо, потом передумываю. Не буду рисковать, ведь яйцо может проскользнуть ему в горло, пока он без сознания, и убить его. Вместо этого я использую белье мужа, чтобы сделать кляп.
Когда Кэлхаун приходит в себя, он уже сидит на стуле, который я принес из столовой. Я использовал веревку, чтобы надежно его привязать, и, так как у стула металлические ножки, даже если ему удастся как-нибудь его опрокинуть, стул не сломается. Еще я обматываю скотчем его ноги и руки. Если он только не Гарри Гудини, он никуда отсюда не уйдет.
Присаживаюсь рядом с ним на корточки. Он созерцает меня так, будто лицо, которое он видел перед тем, как отрубился, никак не может быть тем же лицом, которое он видит сейчас. Как такое возможно, чтобы Джо, Джо-уборщик, Джо – умственно отсталый идиот, такое с ним сделал? Может ли такое быть, что человек, которого они так долго искали, работал на них все это время?
Я киваю, подтверждая, что да, это не только возможно, это более чем возможно.
Он хмыкает, то ли чтобы подтвердить свое изумление, то ли чтобы задать мне вопрос, то ли чтобы проверить, насколько прочен кляп у него во рту. Как бы там ни было, он не выдерживает этого звука. Боль в челюсти должна сводить его с ума. С его нижней губы капает кровь. Мне хочется сказать ему, что по сравнению с оторванным яичком это ничто, но я не хочу, чтобы об этом кто-нибудь знал.
– Это ведь ты ее убил, правда?
– М-м. – Он трясет головой. – Я нихово не увывал.
– Нет, убивал.
На этот раз, тряся головой, он повторяется. Почти.
– Нет. Нет, ты, вольной увлюда.
По-моему, он меня только что назвал больным ублюдком. Может, так оно и есть. Может, в этом моя проблема. Проверяю его теорию, встав и ударив его в живот.
Вы только посмотрите. Он был прав. Только я ублюдок, которому необходимо найти компромисс.
– Сейчас я выну кляп, – говорю я, еще раз наклоняясь вперед. – Ты знаешь правила. Если нет, притворись, что знаешь. Малейший звук, – я поднимаю нож к его рту, – и эта история закончится для тебя плохо. Кивни, если ты меня понял.
Я продолжаю быть полным ублюдком, потому что держу кончик лезвия прямо под его подбородком, поэтому, когда он кивает, нож слегка втыкается ему в кожу. Чем выше он поднимает голову, тем выше я поднимаю нож. Так что в конце концов он подтверждает только глазами. Ножом я перерезаю кляп. Он падает и повисает на шее, как ожерелье.
– Так лучше?
Он снова кивает. Кивает на самом деле всем телом.
– Знаешь, ты уже можешь говорить. Я вынул кляп специально для этого.
– Послушай, Джо, ты знаешь, кто я?
– Конечно, знаю.
– Теперь послушай: ты понимаешь, что это нехорошо, правда? Нехорошо связывать людей. Особенно полицейских.
– Я не идиот.
– Нет. Нет, конечно же, не идиот. Я понимаю, что жизнь – сложная штука для… ну, для особенных людей, таких как ты. Я понимаю…
Поднимаю руку.
– Послушай, Боб, давай на этом остановимся. Если я уборщик, это не означает, что я долбаный идиот, ладно? Ты должен начать осознавать, что я не тот тормоз, которого ты видел ежедневно, с тех пор, как приехал в этот город.
Он слегка наклоняет голову, по мере того как переваривает эту информацию, и постепенно начинает понимать, что я не Тормоз Джо, а Злобный Джо. Я Суперумный Джо.
– Послушай, Джо, я не хотел тебя обидеть. Просто понимаешь, ну, это вышло случайно. Ты не можешь винить меня в том, что меня обвели вокруг пальца.
– Нет, я не могу винить тебя, а вот ты можешь перестать подлизываться, Боб.
– Ты еще не пересек черту. Если ты меня отпустишь, я могу забыть обо всем, что здесь произошло. Мы сможем оба вернуться к нормальной жизни, каждый – к своей. Но если ты что-нибудь сделаешь, например, если со мной что-нибудь случится, я уже ничем не смогу тебе помочь. Ты меня понимаешь, правда? Если я умру, от меня ведь не будет никакой пользы, правда? Да? Ты явно умный парень, я уверен, что ты все понимаешь. И я уверен, что ты понимаешь, что бесполезный мертвый полицейский означает для тебя большие неприятности, Джо, а ни ты, ни я не хотим неприятностей, правда? И ни ты, ни я не хотим мертвого полицейского. Мы оба это знаем. Это будет слишком большой проблемой. Так что давай ты меня развяжешь, а? Развяжи меня, и мы сможем обсудить все твои проблемы. Можем поговорить о том, о чем захочешь.
– Ты не хочешь узнать, о чем мы будем говорить?
– Конечно, хочу, Джо, очень хочу, но сначала ты должен меня развязать, ладно? Развяжи меня и верни мне пистолет, и мы спустимся вниз или пойдем туда, куда ты захочешь, обещаю, потому что это твоя игра, и ты тут диктуешь правила, так что мы пойдем, куда ты захочешь, и обсудим все, что тебя беспокоит, и неважно, сколько это займет времени.
– Кто я такой, предположений нет? Помимо Джо-чистильщика?
– Ты просто уборщик. Джо-уборщик. И больше никто. Мне все равно, кем еще ты можешь быть, а если ты и являешься кем-то еще, это не мое дело. Просто Джо. Джо, который не совершил ни одного преступления, разве что заставил всех нас считать его умственно отсталым. Как тебе, Джо? Как насчет того, чтобы меня развязать?
Он так потеет, что я начинаю волноваться, не выскользнет ли он из веревки и не сползет ли с него скотч длинными полосками.
– Ты знаешь, кто я?
Он отрицательно качает головой.
– Нет.
– Ну же, ты знаешь. Я Потрошитель.
– Я не знаю, кто ты, и после того, как ты меня отпустишь, я даже думать об этом не буду. Договорились?
Все это, конечно, вранье. Вранье, которому обучают этих ребят, когда они становятся полицейскими. Боб пытается договориться со мной, но предложить ему нечего. Он сам это знает, но что ему еще остается делать? Он все время произносит мое имя, пытаясь установить со мной связь, пытаясь сделать так, чтобы я увидел в нем реального человека.
– Давай сразу сделаем пару допущений. Во-первых, допустим, что я говорю правду. Во-вторых, допустим, что отпускать я тебя не собираюсь. В-третьих, допустим, что ты отказываешься делать то, что я хочу. Знаешь, что тогда произойдет? Хотя бы догадываешься?
Он кивает. Полицейские не должны делать допущений. Предполагается, что они опираются на факты, а не на «авось». Тем не менее Кэлхаун побывал на некоторых местах преступлений, оставшихся после меня. И он вполне может допустить, что́ с ним может случиться, и ему не нужны никакие дополнительные доказательства. Ему достаточно мысленно заменить тело любой из женщин на свое собственное.
– Да, я знаю.
– Хорошо. Тогда давай уясним основные правила. Во-первых, ты абсолютно один. Помощи ждать неоткуда, убежать ты не можешь. Но ты не отчаивайся. Ты, наверное, уже понял, что если бы я хотел, чтобы ты умер, ты бы уже был мертв, правильно?
Боб опять кивает. Скорее всего, он это знал с того самого момента, как пришел в себя.
– Потому что, если ты пойдешь на то, что я тебе предлагаю, в чем я почти уверен, ты не только выйдешь отсюда живым, но и с хорошей прибылью за то, что ты выжил.
В этом месте он снова начинает медленно кивать – на слове «прибыль», а не на слове «живым». Вдруг все оборачивается так, что он не только выживает, но и обогащается. Для него это отличная сделка. Он уже мысленно платит толпе проституток, а ведь он еще не знает, сколько может заработать.
– Во-вторых, задаю вопросы я, а ты на них честно отвечаешь. Если это правило нарушается, то подвергаются риску оба последствия первого правила. Вопросы есть?
Боб открывает рот, но ничего не говорит. Он все понял. Отлично.
– Я предполагаю, что ты хочешь знать, сколько денег тебе заплатят и за что?
– Пожалуйста.
– Двадцать тысяч долларов, и заработать их будет довольно легко. Тебе никого не придется для этого убивать, потому что это ты оставляешь мне.
На это он снова кивает. Думает, что двадцать тысяч – это не так много, чтобы сидеть ради них связанным, но это лучше, чем быть связанным, а потом застреленным. Двадцать тысяч – это много денег за ничегонеделанье. Эта часть плана ему нравится. Я знал, что понравится.
45
– Я не хочу, чтобы кто-то погиб, – начинает Боб, как будто он действительно этого не хочет и как будто мне есть до этого какое-то дело. Гибель людей – не первостепенный фактор ни для него, ни для меня. Первостепенный фактор – Даниэла Уолкер.
Я облокачиваюсь на локоть. Если бы я курил, сейчас самое время закурить дорогую сигарету. Если бы я был героем-злодеем, сейчас самое время начать поглаживать свою белую персидскую кошку. Но я просто чистильщик, и у меня даже рыбок нет, чтобы их покормить. Среднестатистический обычный Джо. Если бы у меня была с собой швабра, я бы начал сейчас ею помахивать. Если бы у меня было мое металлическое ведро, я мог бы начать выбивать на нем какой-нибудь ритм. Все, что я могу сделать, это снова и снова вертеть в руках нож, глядя, как он смотрит на лезвие.
– Да ладно, Боб, ты же ведь убивал. Не понимаю, почему тебя беспокоит, если умрет кто-нибудь еще.
– Я никого не убивал.
Я отрицательно вожу пальцем туда-сюда.
– Нет-нет-нет. Я сказал, не врать. Ты помнишь, что произойдет, если ты соврешь?
Он кивает. Он помнит.
– Хорошо. Я знаю пару способов, как это можно будет сделать, – говорю я, залезая в портфель и роясь в нем. – Могу начать использовать вот это, – я вынимаю острые садовые ножницы, – на твоих пальцах. За каждый ответ, который мне не понравится, я начну отнимать по пальцу.
Вообще-то я не собираюсь этого делать. Я не стану отнимать у него пальцы, но пока он верит в то, что буду, это неважно. Смотрю на его лицо, пока он изучает садовые ножницы. Совсем нетрудно представить, как они охватывают один из его пальцев, как лезвия вспарывают плоть и как мало мне понадобится усилий, чтобы переломить ему кость. В воображении он уже видит, как все его пальцы валяются на полу, под стулом.
Я на это способен. И Мелисса тоже была бы способна. И он тоже.
Каждый из нас троих уже убивал.
– Ты ведь убил ее, правда?
Боб кивает.
– Можешь сказать почему?
Он пожимает плечами:
– Точно не знаю.
Не слишком подробный ответ, но я верю, что это правда – по крайней мере, та правда, которую он осознает.
– Хочешь, я помогу тебе понять почему?
Он все делает правильно и снова кивает.
– Потому, что ты можешь, – начинаю я. – Внутри тебя сидит осознание, что ты на это способен. Ты всегда хотел почувствовать власть. Каково это, убить человека? Представь себе степень контроля! Ты представлял себе это, но, конечно, то были только фантазии. Ты не мог сам себе признаться, что ты на самом деле сможешь это сделать. Ты раздумывал о последствиях, о том, как ты мог бы избежать наказания, о том, как создать образ невиновности. Существует масса способов это устроить, но зачем опробовать их на практике? В конце концов, ты просто думаешь об этом, а не строишь планы. И вот в один прекрасный день фантазий уже не хватает. Фантазий не об убийстве, а о сексе. Жестком сексе. Поэтому ты снимаешь проститутку, но это не то же самое, потому что она не настоящая жертва. Ты хочешь убить ее, потому что в идеале именно к этому ведет жесткий секс, но ты знаешь, что нет смысла убивать проститутку, потому что, по сути, они уже мертвы. Они – зомби, от них несет невезением и плохим запахом изо рта. Тебе надо было убить кого-то из более благополучного социального слоя, и тут появляется Даниэла Уолкер. Жертва домашнего насилия, которая отказывается доносить на своего мужа.
Боб молчит. Я думаю о той части отчета патологоанатома, в которой говорится, что у Даниэлы уже были травмы. Если бы она ушла от мужа, то осталась бы жива. Просто кто-то еще умер бы. Кэлхаун наверняка нашел бы кого-нибудь еще.
– Она угрожает ему, даже доходит до полиции, но к концу дня ее страх перед ним и ее любовь к нему мешают ей предпринять какие-либо действия. Эта женщина – неудачница. Ты не понимаешь, как она вообще могла выйти замуж за такого человека, да еще и иметь от него детей. Но ты забываешь, что он был очень милым, когда они познакомились, так же, как ты был мил со своей женой.
Я смотрю на него. Моя речь никак на него не подействовала. Если это и правда, а я думаю, что большинство из этого правда, он все равно не даст мне об этом знать. Это несколько раздражает, но не настолько, чтобы перерезать ему горло. Я сижу и жду.
– Ты недавно в этом городе, – продолжаю я, – поэтому противостоять искушению начать действовать практически невозможно. Ты знаешь ее адрес и выясняешь режим ее дня. Муж на работе, дети в летнем лагере, что может быть лучше? Перед тем как напасть на нее, ты решаешь подставить ее мужа, потому что кто еще может настолько идеально подойти под роль убийцы? И ты отвечаешь на этот вопрос. Кое-кто еще более идеален для этой роли, и этот человек – я, поэтому что ты делаешь? Ты сваливаешь на меня убийство, которого я не совершал, и, если честно, Боб, я этого не оценил. Но тебе повезло, потому что у тебя есть шанс изменить мое мнение о тебе. Ты либо можешь покинуть этот дом, став богаче и деньгами, и духовно, либо очутиться в пластиковом мешке и отправиться прямо в ад. Конечно, я не упоминаю, что там наказание длится вечно, а вечность, Боб, это очень долго.
Я начинаю беспокоиться: что я несу? Ад? Да кому какое дело до сатаны? Этот хромоногий, краснокожий ублюдок – лишь плод христианского воображения, предназначенный исключительно для того, чтобы устрашать убийц, насильников, лжецов, лицемеров, – несмотря на огромное количество кровавых добрых дел, ими совершенных.
– Впрочем, будешь ли ты жариться в аду – это не моя проблема. А вот то, что ты совершил с бедняжкой Даниэлой Уолкер – это уже моя проблема. Из того, что я узнал, побывав здесь, – я развожу руками, обводя комнату, – я пришел к некоторым интересным и поучительным выводам.
– Поздравляю.
Улыбаюсь.
– Ты вломился к ней в дом вечером, поднялся по лестнице, пока она была в душе, и подождал ее в спальне. В этой спальне.
Знакомый сценарий.
– У нее не было шансов. В конце концов, на твоей стороне эффект неожиданности, к тому же ты крупнее и сильнее. Ее страх и воображение заставили ее среагировать, но недостаточно быстро, чтобы сбежать от тебя. Ты боролся с ней, силой затащил на кровать, а ей удалось дотянуться до прикроватной тумбочки и схватить единственное оружие, которое она смогла найти. – Я действительно указываю на тумбочку. – Она боролась с тобой, и ей удалось ударить тебя ручкой, которой она заполняла свои кроссворды. Рана была неглубока, но этого оказалось достаточно, чтобы разъярить тебя. Ты отшвырнул ручку, после чего занялся делом. Но ручка – твоя ошибка, Боб, и ты это знал, правда? После того как ты убил ее, все остальное было неважно. Боль ушла, как и страх того, что тебя поймают. Меньше всего ты думал о ручке. Пока не вернулся. И тогда это стало твоей самой большой проблемой, и лишь благодаря чистому везению тебе удалось ускользнуть. От всех, кроме меня.
– Чего ты хочешь?
Я качаю головой.
– Боб, Боб, Боб… Я думал, мы договорились. Ты же знаешь, тебе нельзя задавать вопросы.
– Просто скажи мне, чего ты хочешь.
– Это еще один вопрос.
– Нет, это не вопрос. Это просьба.
– А это ложь. – Я беру в руки садовые ножницы. – Тебе прямо не терпится, да?
Он мотает головой:
– Нет. Клянусь.
– А как насчет Даниэлы? Ей тоже не терпелось?
Его лицо в каплях пота, и он смотрит вниз, на колени. Мы оба потеем. Вечер жаркий, а окна в спальне так и остались закрытыми.
Они уже закрыты три месяца, поэтому воздух здесь спертый. Я подхожу к окну, приоткрываю его. Вдыхаю воздух с улицы. Запах, плотный воздух, давление на кожу – я уже привык к этим ощущениям, но как это здорово – избавиться от всего этого. Тут атмосфера как в моей квартире, после того как я целую неделю провел в постели с кровоточащими яйцами и с ведром, полным мочи.
Я сажусь, снимаю куртку и отжимаю свою мокрую майку. В голове крутятся мысли, что неплохо бы сходить на пляж. Я чувствую, как манит к себе море и песок, хотя нахожусь как минимум в десяти километрах от ближайшей песчинки. Если бы у меня были с собой плавки, я бы отправился туда, как только со всем этим будет покончено.
– Отвечай на чертов вопрос, Боб.
Он вздергивает голову, чтобы взглянуть на меня. Выглядит он раскаивающимся, но не в том, что убил Даниэлу, а в том, что его поймали.
– Я не собирался ее убивать.
Воздух как будто густеет с каждой минутой. Я никак не комментирую его ответ. Просто тихо сижу и вновь утверждаюсь в своей власти над этим человеком. В комнате становится чуть прохладнее. Где-то Мелисса мечтает о своих деньгах. А полиция все ближе и ближе к тому, чтобы понять, с чьими отпечатками совпадают отпечатки на орудии убийства, которые они только что нашли, если они уже это не поняли.
Теперь Боб приговорен. Он при любом раскладе мертв. Просто ему еще не сообщили. Его семья, особенно жена, будут вынуждены жить под гнетом всеобщего осуждения. Как она сможет доказать, что не знала, каким чудовищем был на самом деле ее муж? Или как она объяснит, что знала, но ничего не сделала, чтобы помешать этому?
Я думал о том, нет ли у Боба алиби для некоторых других убийств. Ведь он находился в Окленде во время нескольких первых. Тем не менее, так как эта кошмарная цепь преступлений слишком серьезна, полиция сумеет обойти некоторые неточности, а так как убийств больше не произойдет, они удовлетворятся тем, что окрестят Кэлхауна Потрошителем Крайстчерча. Я многому научился, отмывая их коридоры, и знаю, что им так отчаянно нужен подозреваемый, что они будут помалкивать и никогда не упомянут о ДНК, найденном на уликах, который не слишком будет совпадать с ДНК главного подозреваемого, и о парочке новых трупов, которые изредка будут появляться, скажем, раз в год; они все спишут на преступника-подражателя. Я сделаю счастливыми их, прессу, да всю страну. Я даже себя сделаю счастливым.
– Ладно, Боб, тогда объясни мне, как так получилось, что ты ее убил.
Он поднимает голову. Смотрит мне в глаза.
– Я проследил за ней до дома, чтобы с ней поговорить, понятно? Просто поговорить. Я хотел, чтобы она подала заявление на мужа, потому что муж у нее настоящая сволочь, понятно? Черт, да ты наверняка видел его. Заносчивый самонадеянный ублюдок. Такой надутый весь, уверенный в том, что ему плевать на закон и что он вправе избивать свою жену. Поэтому я проследил за ней до дома, чтобы объяснить, что она делает ошибку, и, когда я сюда попал, то увидел, что дома она одна.
– Это не входило в твои обязанности, Боб. Ты приехал в этот город только чтобы расследовать мои преступления.
– Я знаю. Я это знаю, но просто… просто так получилось.
– Ты знал, что она будет дома одна?
– Не точно.
– Для меня это звучит как да.
– Я так и думал.
– И поэтому ты проследил за ней, правильно? Потому что поговорить ты с ней мог только с глазу на глаз.
Он пытается пожать плечами, но ему удается лишь слегка пошевелиться.
– Наверное.
– Наверное. Ну, допустим, и что же произошло дальше?
– Я постоял немного на улице, думая, что делать дальше.
– Думая, убивать ее или нет?
– Ничего подобного.
– Тогда что?
– Не знаю. Я просто стоял, смотрел на дом, думал о том, как лучше всего убедить ее, что она должна сделать. Наконец, когда я подошел к двери и постучал, мне никто не ответил. Я собирался уйти, но почему-то не сделал этого.
– Потому что ты понял, что шанс слишком удачный.
– Потому что я волновался. А что, если она не открывала дверь, потому что ее муж был дома и избивал ее за то, что она не приготовила вовремя обед, или не почистила ему ботинки, или под любым другим ничтожным предлогом? В любом случае я дернул за ручку, и дверь оказалась заперта, но у меня была связка ключей, специально изготовленных для того, чтобы подходить к большинству замков в жилых домах, и я ими воспользовался.
Мне знакомы такие ключи. И еще я знаю, что домашнее насилие происходит не тогда, когда речь идет не о мужчине, слишком влюбленном в свою жену, а когда о том, который упивается возможностью контролировать ее.
– Я поискал ее на кухне и в гостиной.
– Ты звал ее по имени?
– Нет.
– Потому что ты не хотел, чтобы она узнала, что ты в доме?
Он качает головой:
– Вовсе нет. Я не хотел, чтобы ее муж услышал, что я в доме, на тот случай если он ее избивал.
– Неубедительно, Боб.
– Нет. Дом действительно большой. Я не мог точно знать, где и что в нем происходит.
– И что потом?
– Она была наверху, сидела на кровати. Рыдала.
– Я полагаю, поэтому она не открыла дверь?
– И я так подумал. Когда она увидела меня, то жутко перепугалась. Я быстро объяснил ей, кто я такой, тем более она сама начала меня узнавать.
– Наверное, она почувствовала большое облегчение, узнав, что ты коп, а не серийный маньяк, – говорю я.
Если он и заметил иронию, то вида не показал.
– Она снова села, и мы начали разговаривать о ее муже, но больше о ней. Видишь ли, решение надо было искать в ней, а не в ее муже. Он-то навсегда останется садистом. Остановить его не было никакой возможности. Чего люди не понимают, так это того, что такие парни неисправимы. В смысле как их вообще можно исправить, если все, с чем они сталкивались в жизни, это насилие? Я пытался поговорить с ней, спокойно и рассудительно, и сначала все шло хорошо.
Он останавливается и смотрит на меня. Его глаза как будто увлажнились. Интересно, хватит ли его актерских способностей на то, чтобы заплакать? Я побуждаю его говорить дальше, слегка поправив садовые ножницы. Хотелось бы узнать, что он думает.
– Но скоро она потеряла нить моих рассуждений.
– Ты хочешь сказать, правильную нить?
– Точно. Ты знаешь, каково это, Джо, когда ты абсолютно уверен в чем-либо, то есть на двести процентов уверен, но не можешь убедить кого-то в этом? И дело не в том, что они не понимают или не хотят понимать. Они просто привыкли так неправильно поступать, что для них просто нет других путей.
– Боб, не отвлекайся.
– В конце концов мы разошлись во мнениях, кстати, довольно быстро, и скоро начали спорить. Наконец она стала орать, чтобы я уходил. Я попросил ее успокоиться, но она не успокаивалась. Потом она попыталась вызывать полицию, так что мне пришлось ее остановить. Она ударила меня, и мне пришлось ответить. И следующее, что я помню: я стою над ее обнаженным мертвым телом.
Он замолкает.
Мы оба слушаем тишину в комнате. Я верю в большую часть его истории, но кое-что он все-таки упустил.
– Трогательная история, Боб, – говорю я, протирая глаза воображаемым платком, будто стирая несуществующие слезы. – По-моему, ты прибегнул к классической защитной стратегии. Вас этому учили в колледже или ты позаимствовал ее, когда стал полицейским? Видишь ли, Боб, то, что ты сейчас проделал, случай довольно распространенный. Ты всю вину свалил на жертву. Это она была с тобой не согласна, это она вела себя неадекватно, и она же первая тебя ударила. Если бы она чего-нибудь из этого не сделала, то осталась бы жива. Я прав?
Ответа нет.
– Я прав, Боб?
Снова попытка пожать плечами.
– Не знаю.
– Да ладно, Боб, все ты знаешь. Это старый добрый сценарий домашнего насилия. Она заслуживала наказания, потому что перешла черту, не правда ли? Если бы она делала то, что ей говорят, если бы она просто слушалась, то жила бы и сейчас, довольная и счастливая. Но она не слушалась, поэтому ты убил ее – хотя и не помнишь, как ты это сделал. Это второй стандартный случай, Боб. Скольких убийц, которые говорили тебе, что ничего не помнят, ты засадил? Сколько людей тебе говорило, что если бы не безумное поведение той или этой женщины, то никогда не случилось бы то или это. А теперь расскажи мне, что произошло на самом деле.
– Я рассказал, что произошло на самом деле.
– Да, скорее всего, почти так оно и было, но клянусь своей жизнью… – я делаю драматическую паузу, а потом передумываю, – нет, клянусь твоей жизнью, что ты помнишь, как ее убивал, и прекрасно осознавал каждое движение.
– Я не могу ничего вспомнить.
Голос у него как у капризного ребенка.
– Такого слова, как «не могу», не существует, Боб.
Я поднимаю садовые ножницы в качестве подтверждения своей точки зрения.
Он молчит до тех пор, пока я не начинаю вставать.
– Ладно, ладно, – если бы он мог, то поднял бы руки в оборонительном жесте, размахивая ими в воздухе, как маньяк. – Я помню.
– Вот как? И что именно ты помнишь?
Эта информация, мне по большому счету не нужна. Мне просто интересно.
– Мы спорили, как я и говорил тебе, и она схватила телефонную трубку и пригрозила, что сейчас вызовет полицию. Тогда я ударил ее, и когда я это сделал, то понял, что заткнуть ее уже не удастся.
– Да ладно, Боб, она же типичная жертва домашнего насилия: привыкла держать рот закрытым, когда ее бьет мужчина.
– Не на этот раз. Она сказала, что я потеряю работу за то, что сделал, поэтому я ударил ее еще раз, уже сильнее. Потом опрокинул ее на кровать, и… – Он замолкает, раздумывая, рассказывать дальше или соврать. – Ну, мне надо было сделать так, чтобы она выглядела как одна из твоих жертв, Джо.
