Текст книги "Чистильщик"

Автор книги: Пол Клив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

40

Пытаюсь влезть в шкуру Кэлхауна. У него есть шанс не только поймать Потрошителя Крайстчерча, но и покончить с единственным человеком, который знает о его тайных пристрастиях. Я уверен, что он также взвешивает тот факт, что приписать себе честь этой поимки он не сможет. Он хочет быть героем, но знает, что если возьмет меня живьем, я заговорю. Значит, ему надо поймать меня так, чтобы у него имелось веское основание, почему ему пришлось меня убить. Это будет сложно. Сложно объяснить.

Самое простое – убить меня и спрятать тело. Вся его слава будет потеряна, и первое дело, которое было заведено в связи с моей первой жертвой, так и останется нераскрытым. Ничего больше к нему не прибавится, но и закрыть его не удастся никогда. И не будет никакой славы. Потрошитель Крайстчерча просто исчезнет. И пока все занимаются расследованием, он, быть может, где-то далеко играет в гольф.

Я надеваю куртку, поправляю перчатки и выхожу из комнаты. Держу руки в карманах, но эта мера оказывается излишней, так как я никого не встречаю. Поднимаюсь на верхний этаж и направляюсь к номеру Кэлхауна. Номер его комнаты был указан в личном деле. Проблема в том, что попасть я туда могу только с помощью карточки-ключа.

Захожу в лифт. Когда двери уже закрывались, из ближайшей двери вышла уборщица, прямо как будто сама судьба подгадала. Я нажимаю на кнопку, открывающую двери, и выхожу обратно в коридор. Когда наши пути пересекаются, уборщица мне улыбается. Ей около пятидесяти, и у нее измученный вид матери шестерых детей, которой приходится убираться за сотнями взрослых людей по сорок часов в неделю. Ее темные волосы явно крашеные, и выглядит она такой худой, что, если бы я приподнял ее и швырнул в стену, она рассыпалась бы на тысячи кусочков. Я улыбаюсь и киваю в ответ, а потом разворачиваюсь и смотрю, как она останавливается, пройдя мимо нескольких дверей.

Жду, пока она зайдет внутрь, оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни, захожу за ней, зная, что мне нужно как-то убедить ее отдать мне ключ.

Вытягиваю руку над ее плечом еще до того, как она вообще понимает, что я здесь, и плотно перехватываю ей горло, второй рукой поддерживая ей затылок. Слегка сдавливаю обе руки, чтобы замедлить ее дыхание. Конечно же, она начинает сопротивляться, но быстро прекращает, когда я отмечаю, что это не в ее интересах. Она тут же перестает бороться, и мне кажется, что она через это уже проходила. Может, именно поэтому у нее шестеро детей.

Я ничего не хочу с ней делать. По крайней мере, в сексуальном смысле, потому что она мне в матери годится. Вот простая женщина, просто делает тут свою работу, свою низкооплачиваемую, унизительную работу, как и моя собственная, и вдруг эта работа может стоить ей жизни. Что ж, я дам ей шанс зацепиться за эту жизнь. Пока.

Говорю ей, чтобы она заткнулась, или она умрет. Потом говорю, чтобы она смотрела прямо, что, если обернется и попытается меня увидеть, она умрет. По моему голосу она понимает, что я не блефую.

Прошу у нее ключи. Она подносит руку к поясу, отстегивает их и протягивает мне. Она знает, что за них не стоит умирать. Она думает, что теперь я могу украсть все полотенца и все бесплатное мыло из любого номера. Не убирая руки с ее горла, я запихиваю ключи в карман, толкаю ее вперед и кидаю на кровать. Когда я растягиваю ее на кровати, она даже не жалуется, даже не плачет. Быстро учится. Тогда я снова угрожаю убить ее мужа и детей.

Простыней связываю ей руки и ноги, еще одной накрываю голову.

Говорю ей, чтобы она пролежала так спокойно минут двадцать, потому что я еще вернусь. Может быть, даже раньше. Если она убежит, я найду и убью ее. Если останется здесь, я ее отпущу. Не хочу создавать здесь место преступления. Не могу позволить себе привлечь столько внимания к этому месту. Удовлетворенный тем, что она никуда не спешит, я выхожу в коридор, закатываю уборочную тележку в спальню, чтобы ее никто не увидел, и закрываю дверь.

Вставляю ключ в замок номера детектива Роберта Кэлхауна. Он сейчас ждет меня и, наверное, уже теряет терпение. Я соображаю, что, скорее всего, он прождет меня минут десять сверх установленного времени. Даже если сейчас он выезжает, ему еще надо доехать до города. У меня масса времени, чтобы пошарить в его номере.

Закрываю за собой дверь, погружаясь в полную темноту, потом запускаю руку в карман и вытаскиваю маленький фонарик, который принес с собой. Кухня больше, чем моя, и у Кэлхауна полно всякой утвари, кастрюль и столовых приборов. Вижу, что он сделал себе бутерброд перед тем, как уйти на работу.

Чтобы снизить бюджетные затраты, полицейским приходится самим убираться в комнате, в том числе мыть посуду. Кэлхаун – пятидесятилетний мужчина, в данный момент живущий без жены, а это значит, что посуда его стоит в раковине высокой стопкой и не мылась уже около недели. Наверное, он скорее проживет на фаст-фуде еще пару дней, лишь бы ее не мыть.

Я вытаскиваю нож и кладу его на кухонный стол, рядом с точно таким же, убеждаясь, что они действительно одинаковые. Удовлетворенный, я заворачиваю их в отдельные полиэтиленовые пакетики, аккуратно, чтобы не смазать отпечатки Кэлхауна. Убираю пакеты в карманы, мой нож – в левый пакет, Кэлхауна – в правый.

Отлично.

Роюсь в его ящиках, чемоданах. Несмотря на то что живет он тут больше месяца, его вещи почти не распакованы. Нахожу коллекцию порнографических журналов, пару наручников (стандартный набор – но не для полицейского) и кожаный кляп с резиновым набалдашником, чтобы заставить его или ее замолчать. Подумываю, не прихватить ли с собой, но думаю, что не стоит. В конце концов, меня вполне устраивают собственные методы. Тут еще много других секс-игрушек, некоторые я вообще никогда не видел. У этого человека действительно те еще отклонения, и я начинаю восхищаться им.

Дверь автоматически запирается за моей спиной, когда я выхожу.

Похоже, что горничная пыталась высвободиться, но у нее ничего не получилось. Как я и ожидал. Я прохожу на кухню и нахожу третий нож, идентичный двум предыдущим, и кладу его в еще один пакет.

Вернувшись в спальню, говорю горничной, чтобы она заткнулась и продолжала лежать, отвернувшись. Потом развязываю простыни, кладу ей руку на плечо и протягиваю тысячу долларов. Это однозначно купит ее молчание, и еще мне кажется, что я остался должен, после того как не заплатил Бекки прошлой ночью. К тому же хорошо бы все-таки не создавать еще одного места преступления. Я вижу, как глаза горничной замирают на пачке купюр, а мысли уже тратят их. Я вижу, как она думает, что ей еще надо сделать, чтобы заработать больше.

Я говорю, чтобы она оставалась на месте еще минут пять. Чтобы она кивнула, если понимает меня. Она энергично кивает, не отрывая взгляда от денег. Я кидаю ей ключи на кровать (решение, давшееся мне с трудом, потому что можно было бы здорово развлечься, побродив из номера в номер), разворачиваюсь и ухожу, закрыв за собой дверь. Нож в моем кармане кажется тяжелее того, который я взял первым, хотя они абсолютно одинаковые. Наверное, отпечатки Кэлхауна придают ему вес.

Иногда даже неудобно быть таким компетентным в своем деле. Вернувшись в комнату, я возвращаю свой нож на место, на кухню, а потом мою тот, который взял из номера с горничной, вернув его затем в пакетик.

Впрочем, впереди еще масса дел. Жизнь оказалась бы намного проще, если бы я мог просто вернуться к машине с женским трупом в багажнике, который я припарковал неподалеку. Конечно, я мог бы просто бросить орудие убийства в багажник и позвонить в полицию, но я ведь ее ни разу не пырнул ножом, и если пырну сейчас… что ж, любой патологоанатом, который умеет хотя бы отличить руку от ноги, поймет, что раны были нанесены посмертно. Особенно учитывая, сколько прошло времени. Нет, мне нужен кто-нибудь еще. Кто-то свежий.

Сегодня ночью я пойду прогуляюсь. Не нужно готовить никаких домашних заданий, потому что подготовка не оставляет места для импровизации.

Сегодня предстоит забавная ночь.

Сегодня ночью я буду улыбаться.

В конце концов, я так давно не развлекался.

41

Самое распространенное преступление в Крайстчерч-сити – помимо моды и архитектуры в стиле Старой Англии, нюхания клея, чрезмерно буйной растительности, безответственности водителей за рулем, плохих парковок, отсутствующих парковок, толкущихся пешеходов, дорогих магазинов, зимнего смога, летнего смога, детей, катающихся на скейтбордах по тротуарам, детей, катающихся на велосипедах по тротуарам, стариков, орущих цитаты из Библии всем проходящим мимо, идиотских полицейских, идиотских законов, слишком большого количества пьяных, слишком маленького количества магазинов, лающих собак, лужиц мочи у дверей магазинов по утрам, лужиц блевоты у водостоков и серых тонов, в которые выкрашен весь город, – помимо всего этого, самым распространенным преступлением является кража.

Кражи происходят каждые несколько минут. В основном благодаря подросткам, которые потом вырастут, чтобы стать вооруженными преступниками, которые кончат тем, что в конце концов пристрелят кого-нибудь, чтобы раздобыть достаточно денег для своей ежедневной дозы наркотиков. С частотой краж со взломом может сравниться лишь частота угона машин. Машины крадут почти так же часто, как взламывают дома. Логично было бы предположить, что многие люди обзаводятся сигнализацией. Но они этого не делают. Они предпочитают потратить деньги на дорогие стереосистемы, которые рано или поздно окажутся в дешевом ломбарде. Однако украсть еще одну машину не представляется сложным. Это просто, когда ты знаешь, как это сделать. Это просто, когда ты хорош в этом деле так, как я.

Я еду по окраине города в своей новой машине, в каком-то «форде», небрежно рассматриваю предстающий передо мной товар, ищу что-нибудь, на чем можно было бы испробовать свою способность к импровизации, или, возможно, дом, который показался бы мне незапертым. Идея. Как я знаю из своего опыта, неожиданные идеи часто бывают самыми удачными. Приходится напомнить себе, что это не всегда так.

Мой портфель лежит на пассажирском сиденье, забитый ножами, ножницами и парой плоскогубцев. Этот портфель – как ящик с инструментами для современного серийного убийцы.

Направляюсь к одному из ближайших кинотеатров, которые плодятся по городу с частотой по штуке в год. Паркую машину среди множества других. И остаюсь ждать, равнодушно почесывая пах. Поток людей прерывается сеансами, которые начинаются и заканчиваются, и дольше всего к машинам идут неторопливо прогуливающиеся, или разговаривающие, или инвалиды. Наконец, я намечаю идеальную жертву. Наверное, ей около тридцати. Длинные светлые волосы, высокие скулы, инвалидная коляска. По-моему, такому человеку терять нечего, так что ее убийство – это и не преступление будет вовсе. Черт, да она даже не почувствует половины вещей, которые я собираюсь с ней проделать.

Я наблюдаю, как это дышащее тело мужественно пересаживается в машину, используя руки, чтобы перенести вес с коляски на сиденье водителя. Потом с ловкостью, которой могут достичь лишь инвалиды, она закидывает коляску на крышу машины и пристегивает ее. Поразительно. Она это проделывает в последний раз.

Я прослеживаю за ней до дома. «Форд» у меня последней модели и прекрасно оснащен. Включаю кондиционер и стереосистему. Довольно приятное вождение. Останавливаюсь несколько поодаль от ее дома и даю ей двадцать минут, чтобы заехать домой и привести все в порядок. Скорее всего, живет она одна. Во-первых, она инвалид, и никто бы в нее все равно не влюбился; во-вторых, если бы у нее был парень, он бы сопровождал ее в кино. До сих пор я всегда считал, что недееспособные, умственно отсталые и инвалиды – существа абсолютно бесполезные.

Дом одноэтажный – неудивительно для человека в ее положении. За садом практически не следят. Заезд для инвалидной коляски перед входной дверью оканчивается ковриком с надписью «добро пожаловать». Я поднимаюсь по нему ровно после одиннадцати. Вожусь с замком. Для человека, прикованного к инвалидной коляске, безопасность ее обеспечена неважно. Такова жизнь. Те, кто наиболее подвержены нападению – старики, слабые люди, красивые люди – обычно ограничиваются цепочкой и замком на двери. Немного. Для такого, как я – совсем ничего.

Сначала меня влечет на кухню, где все приборы и приспособления находятся на уровне пояса. Открываю холодильник и изучаю его содержимое. Я это делаю не потому, что я голодный или хочу пить, а потому, что я это делал в домах многих других жертв. В холодильнике ничего особенного нет. Похоже, она вегетарианка. Никогда не понимал вегетарианцев.

Я выбираю пакет молока, пью прямо из него и ставлю посреди стола. Вытираю рот рукавом, чтобы стереть молочные усики, затем направляюсь в широкий, не покрытый ковром коридор, ведущий в спальню.

Это будет блиц-нападение. Возиться времени нет. Так что все произойдет прямо здесь и прямо сейчас.

Я оказываюсь в ее комнате и избиваю ее до того, как она вообще успевает сообразить, что происходит. Перестаю ее бить, только когда в моей руке появляется жгучая боль, как будто я сломал мизинец. Молюсь, чтобы это было не так, ибо раз уж Бог не помог мне с моим яичком, Он остался мне должен. Мне лишь остается надеяться, что Он в хорошем настроении.

Связывать этой женщине ноги необходимости нет. Только руки. Использую шнур от телефона, рядом с ее кроватью. Ей он больше не понадобится. Когда я хорошо ее зафиксировал, то начинаю массировать свой палец. Неприятные ощущения постепенно проходят, и я облегченно вздыхаю. В конце концов, Господь Бог меня любит.

Пластырь на моем яичке не позволит мне сделать то, что я делаю обычно, зато, по крайней мере, я могу оказать нам обоим услугу и сэкономить время. Осторожно, чтобы не слишком запачкать кровью руки, я использую нож, который почистил прошлой ночью, и, закончив, упаковываю его и вынимаю тот, на котором отпечатки Кэлхауна. Риск смазать отпечатки теперь, когда жертва мертва, сведен к минимуму. Несмотря на это, я действую очень осторожно, когда ввожу лезвие в одну из ее открытых ран.

Когда я заканчиваю, то прохожу мимо ее сервантов и комодов и одалживаю кое-какие вещички, которые ей все равно не понадобятся. Уже собираюсь уходить, как вдруг слышу слабый гул, доносящийся из гостиной. Это большой аквариум. Я молча замираю перед ним и смотрю, как пара дюжин рыбок плавают туда-сюда под голубыми лампами. Я тут же вспоминаю о Шалуне и Иегове. Искушение выбрать двух рыбок из этого аквариума и взять их с собой, просто огромно, но я знаю, что не смогу их заменить. Нет. В моей жизни должна остаться пустота – по крайней мере, пока у меня есть возможность скорбеть. Радость от двух новых рыбок будет слишком горькой.

Я начинаю довольно паршиво чувствовать себя из-за того, что убил Малышку Мисс Инвалида. Она любила рыб, и я любил рыб. Мы жили с ними в своем одиночестве. Они были нашими друзьями, а мы – их богами. Раньше она была просто незнакомым человеком, но теперь между нами возникла связь. Может, в другой жизни она могла бы стать мне другом. Может, больше, чем другом. Оставляю входную дверь открытой, предполагая, что так ее тело найдут быстрее с помощью обеспокоенного соседа или ночного грабителя. Все, на что я теперь могу надеяться – это на то, что у нее будут красивые похороны. Перед тем как пойти к машине, проверяю, нет ли на мне крови. Пара темных пятнышек все-таки осталось, но они практически неразличимы на моем темном комбинезоне.

Я еду прямиком к отелю, быстро осматриваюсь, чтобы убедиться, что поблизости нет полиции, и прохожу в свой номер. Оказавшись в безопасности своей комнаты, я отмываю настоящее орудие убийства и снова заворачиваю его в пакет. В идеале его надо бы вернуть туда, откуда я его взял, но в этом мире ничто не идеально. Выброшу куда-нибудь еще.

Снимаю пластырь с яичка, зная, что мне придется приклеить новый. Но сначала я сажусь на край кровати и изучаю свои гениталии в зеркале. Ожидаю увидеть нечто черное, зараженное, что приведет меня или в больницу, или в морг. Вместо этого вижу сморщенную кожу, покрытую кровью и тальком, а когда я стираю все это влажным углом полотенца, то вижу, что работа Мелиссы оказалась эффективной. Все вокруг раскраснелось от постоянного чесания, и, изучив шов поближе, я вижу, почему все это время меня так мучил зуд. После операции остались швы, которые давно нужно было снять.

Не хочу, чтобы Мелисса нанесла мне еще один визит, чтобы помочь, поэтому направляюсь в ванную, беру ножницы и пинцет, которые я заметил вчера, когда использовал тальк. Подстелив под себя полотенце, я очень медленно вытягиваю нейлоновые нити пинцетом, а потом отрезаю их ножницами. Весь мой пах, низ живота и верхняя часть бедер начинают немедленно болеть, но боль вполне терпима. От каждой нейлоновой нити, которую я протягиваю сквозь свою плоть, по телу пробегает дрожь. Подумываю, не стоит ли напиться, дабы сделать эту процедуру приятнее, но потом решаю, что не стоит – учитывая цену, которую тут пришлось бы за это заплатить. Моя мошонка начинает кровоточить, но несильно.

Обтираю все вокруг, после чего долго принимаю душ. Душевая насадка меняет не только направление струи, но и ее напор. Пах уже почти прошел, и я спрашиваю себя, почему я работаю чистильщиком, когда мог бы стать хирургом. Через полчаса я вылезаю и вытираюсь. Исчезла и пульсация, и, что самое приятное, зуд.

Я падаю на прохладные простыни и закрываю глаза.

42

Следующий день на работе проходит как обычно. Старичок, предсказывающий погоду, наверняка получил премию, потому что с погодой угадал. По-моему, он просто выглянул в окно и посмотрел на солнце, а не зачитал бумажку, которую держал в руках. В гостинице я предпочитаю спуститься по лестнице, а не пользоваться лифтом, чтобы избежать риска столкновения с Кэлхауном. В фойе инструктируют группу туристов, причем на таком английском, которые они явно понимают с трудом. Несколько таксистов, таскающих багаж из машин и в машины. Приезжающие люди. Уезжающие люди. Никакого Кэлхауна.

Я выписываюсь из гостиницы. Оглядываюсь так часто, что администратор, наверное, думает, что я параноик. Никаких дополнительных трат нет, поэтому нет и необходимости воспользоваться моей украденной кредиткой. Администратор спрашивает меня, хорошо ли я провел время в отеле, и я отвечаю, что хорошо. Он спрашивает меня, откуда я приехал, и я понимаю, что не могу ответить, что из Крайстчерча, потому что буду выглядеть полным идиотом. Какой дурак проведет пару ночей в пятизвездочной гостинице в своем собственном городе? Отвечаю ему, что я с севера. Он спрашивает, откуда именно, и вдруг я понимаю, зачем он задает мне все эти вопросы – он пытается завязать со мной знакомство. Я говорю, что я из Окленда, и он радуется, что тоже из Окленда. Говорит, что мир тесен. Я отвечаю, что недостаточно тесен, и ему приходится подумать пару секунд, пока до него доходит, что в моем тесном мире его бы и не существовало. Вижу, как ворочаются его мысли и улыбка медленно сползает с лица.

Иду на работу. Стоит прекрасное утро, и меня радует множество вещей, в том числе тот факт, что мое яичко перестало зудеть. Когда я прихожу на работу, то сталкиваюсь с Салли на моем этаже. Она выглядит рассеянной.

– Как прошел вчерашний вечер, интересно?

Ну вот, опять двадцать пять.

– Да не особо. Просто сидел дома и смотрел телевизор.

– Мило, – отвечает она и уходит.

Начинаю свой рабочий день с того, что чищу туалеты на первом этаже. Тело женщины-инвалида было найдено. Трагичная история. Люди говорят, что нечеловечная. В новостях сообщается, что мы живем в позорной стране.

«Когда все это закончится?» – вопрошают люди, но никто не спрашивает лично у меня. В своем офисе я с помощью маркера закрашиваю пятна крови на комбинезоне, чтобы они стали похожи на пятна краски.

Пока детективы со взвинченными нервами ищут убийцу, я сижу в своем офисе и звоню со своего мобильного телефона. Ставлю стул спинкой к двери и сажусь на него, на случай если придет Салли и попытается войти.

Детектив Кэлхаун подходит к телефону. Я извиняюсь, что не смог приехать на вчерашнюю встречу. Он говорит то, что обо мне думает. Мы обмениваемся еще несколькими любезностями, после чего договариваемся встретиться еще раз, сегодня, в шесть вечера, в доме Уолкер. Он неохотно соглашается. Не поблагодарив меня, вешает трубку.

После обеда я внимательно вслушиваюсь, не планируют ли детективы устроить засаду у Уолкер. Никто об этом не упоминает. Кэлхаун оставил информацию при себе. Значит, он придерживается своего смешного плана убить меня. Каждые полчаса я натыкаюсь на Салли, но у нее как будто нет настроения разговаривать. Она смотрит на меня с противоположного конца коридора или лестницы и созерцает меня с таким выражением, будто потерялась; но она ни разу не подошла, чтобы завязать один из тех бессмысленных разговоров, от которых мне хочется кричать. Должен признаться, что мне не хватает ее обедов, и я про себя делаю заметку, что надо бы при ней заговорить о своем голоде, чтобы вдохновить ее на то, чтобы снова начать их готовить.

Наступает половина пятого, и у меня появляется шанс насладиться этим днем. Вернувшись в офис, я делаю еще один звонок с мобильного, и снова в полицейский участок. Прошу позвать кого-нибудь, кто специализируется на убийствах. Когда я говорю, что располагаю кое-какой информацией, меня сразу переключают на детектива Шредера.

Я пропускаю ту часть разговора, где предположительно должен был представиться, сказав ему, что я знаю, по каким правилам работает полиция, и, несмотря на то, что хочу помочь, я не готов выступить на суде под присягой по причинам, которые не хочу обсуждать, но которые в основном касаются моей безопасности. Он не соглашается с моими опасениями, но особо не настаивает, потому что, скорее всего, в девяносто пяти случаях из ста звонят ему полные психи. Несмотря ни на что, ему безумно хочется выяснить, что знаю я. Я говорю, что речь не о том, что я знаю, а о том, что я видел. Описываю, как найти куст в трех кварталах от последнего места преступления. Когда он меня спрашивает, откуда я узнал про это место, отвечаю, что видел, как какой-то мужчина что-то туда бросил, и когда я услышал сегодня об убийстве, то решил позвонить.

Приблизительно описать мужчину?

Конечно. Почему бы и нет? Я коротко описываю Кэлхауна, после чего вешаю трубку, не попрощавшись. Ничего похожего на «меня» на портрете в конференц-зале.

Выхожу из офиса и вижу детектива инспектора Шредера, сидящего за своим столом. Он смотрит на меня, но глаза его на мне не фокусируются. Потом, до того, как я дохожу до двери, он вскакивает, хватает ключи и бежит к детективу Кэлхауну. Они что-то коротко обсуждают, после чего быстро идут к выходу.

Когда я вхожу в свою квартиру, сделав три шага, понимаю, что что-то изменилось, хоть не могу понять, что именно. Как будто здесь кто-то побывал и на пару градусов сдвинул все предметы в комнате.

Я встаю посередине помещения и медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, но, сделав полный круг, не нахожу ни одной конкретной причины, почему у меня возникло ощущение, что что-то изменилось. Это просто ощущение. Может, сюда возвращалась Мелисса. Может, не возвращалась.

Я натягиваю резиновые перчатки и запускаю руки под матрас в поисках парковочного билетика, который сохранил на память несколько месяцев назад. Вот только я его не нахожу. Я вожу руками под матрасом, ищу, ищу… но билетика нет.

Мелисса?

Как она вообще могла догадаться сюда заглянуть?

Но я уже знаю как. Люди всегда все прячут под матрасами. Это было большой глупостью с моей стороны.

Стягиваю с кровати простыни и кидаю их на пол, потом стаскиваю матрас и прислоняю его стене, продолжаю искать, мне нужно точно убедиться, что его тут нет. Встаю на четвереньки, проверяю под кроватью и…

Вот он!

Застилаю кровать обратно и вдруг понимаю, как он туда попал. Я опрокинул кровать, когда пытался убить того проклятого кота. Убираю билетик в портфель, снимаю перчатки.

Прогулявшись пару кварталов, я использую свой обычный незаконный способ передвижения по городу, чтобы доехать до места встречи с Калхауном. Каждый из нас собирается убить другого, хотя предположительно ни один из нас этого не знает. Я приезжаю к месту встречи без двадцати шесть. Я уверен, что надул Кэлхауна, потому что Шредер посвятил его в поиски орудия убийства. Значит, у меня масса времени.

Оставляю машину в нескольких кварталах и иду пешком. Вечер такой же теплый, как и утро, и мягкий ветерок здорово расслабляет. Когда я дохожу до дома, то вдруг пугаюсь, что хозяева вполне могли вернуться и там уже полным ходом идет семейная жизнь. Делаю несколько глубоких вдохов. Нет, если бы тут кто-нибудь жил, я бы об этом уже слышал.

С помощью своего таланта открываю входную дверь, с помощью ноги – закрываю. Останавливаюсь в коридоре и вслушиваюсь, не раздастся ли каких-нибудь звуков. Никого нет. В первую очередь направляюсь в спальню, так как у этой комнаты уже есть своя история. Открываю портфель и, жалея, что у меня нет огнестрельного оружия, которое быстро покончило бы с этой историей, достаю молоток. В данных обстоятельствах это лучшее, что я могу сделать. Но если я ударю слишком сильно, то рискую расколоть ему череп, поэтому решаю спуститься на кухню и поискать что-нибудь более подходящее. Возвращаюсь в спальню счастливым владельцем большой сковородки с антипригарным покрытием.

Сажусь на кровать и смотрю, как бегут стрелки на часах, ожидая появления детектива Кэлхауна.