Текст книги "Пансионат"

Автор книги: Петр Пазиньский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

– А если нет, а если их у него отобрали, если не хотели, чтобы они у него были, то кто он теперь? Еврей? Гой? Чудо-юдо? – спросил он неуверенно.

– Тогда он местный еврей. Единственный в своем роде, – провозгласил директор.

– Да успокойтесь вы уже, – попросила пани Маля. – Хочется хоть немножко отдохнуть от этого.

– Четверг, покаянные молитвы. Такая у нас получилась беседа, – едва заметно улыбнулся пан Абрам.

Он почесал в затылке.

– Четверг, несколько часов и четверг закончится. До Судного дня еще долгий путь. Тогда живые будут держать ответ за свои деяния.

* * *

Я собирался уходить, но вокруг снова зазвучали их птичьи голоса. Осторожный шорох какого-то спора. Как в свое время пан Леон с паном Абрамом там, за стеклянной дверью. Все же это не они. Как доктор Кан с… Тоже нет. Кто-то вздохнул и заворчал, словно перетаскивал какие-то жуткие тяжести. Зашаркали подошвы. Послышался знакомый кашель.

Всего лишь эти двое: директор с паном Якубом. Они еще тут, исход еще не начался. Директор дома отдыха и его почетный гость, обитатель последнего бейт мидраша на втором этаже. Дни его уже сочтены, но он когтями цепляется за наш мир, уже хорошо зная, что дальше простирается лишь бездна шеола, в которой он никогда не встретит ни своего Моше Шпицера, ни товарищей по хедеру на улице Налевки, 39. Вот и бродит здесь вместе с этим, нашим хозяином и церемониймейстером, постоянно вписывающим в регистрационные книги уже никому не нужные фамилии прежних постояльцев. Они в одиночестве слоняются по лестницам, от глубоких подвалов до чердака, волокут по коридорам свои одряхлевшие тела и ищут неведомо чего, словно надеются ухватить лучи солнца, уже спрятавшегося за край неба. Это их литургия, их страстная вечерняя молитва, их хвалите Вечного Бога, достойного хвалы. Это их благословен Господь благословенный во веки веков, Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, который словом Своим наводит сумерки, мудро открывает небесные врата. Прежде чем придут те, что не существуют.

Они остановились напротив меня, на другом конце столовой. Две половинки разломленной тени. Потом мы долго вглядывались в опустевший клуб, где в это мгновение мрак и неотделимая от него лесная влага опускались на библиотечные полки, заставленные книгами из собрания пана Абрама и пани Течи.

Повеяло затхлостью. Директор протянул едва слышно:

– Да-а-а…

Теперь он казался старше пана Якуба. Оглядел свое королевство. Свои столы и стулья, свой разбитый кувшин. За чужие грехи, не собственные, совсем не так, как предвещал пророк.

Он прислонился к стене.

– Весной нужно будет смазать петли, чтобы так не скрипели, – пробормотал он.

– И тогда ты снова откроешь клуб? – спросил тот.

Директор скривил губы, словно глотнул кислого.

– Разумеется. Сядем посреди клуба и сыграем в бридж, – рассмеялся он. – Вдвоем. Будет тихо и свежо. Пока те не съедутся. Отдыхающие, – саркастически уточнил директор.

Пан Якуб сделал жест открытой ладонью. Не стоит преувеличивать. Вечно мы желаем слишком многого. После всего случившегося еще хотим, чтобы сюда вернулась жизнь. Нет, вы видели? Всякой наглости есть предел! Весна. Память об исходе из дома неволи, это означает время нашей свободы. Апрель того года, лишь один-единственный раз мы были свободны. Март, спустя несколько лет. Можно долго перечислять. Целый календарь, вечность с окончательным приговором, вынесенным на небесах, прежде чем человеческая душа камнем падет на землю.

– Отдыхающие приезжают весной, – отозвался он громко. – Не бойся, они еще не скоро приедут. Они еще молоды, зачем им? Но подожди немного, увидишь.

Директор изумленно взглянул на него. Что он такое говорит? Дежурный оптимист. Друг молодежи. Старый болван! Ничуть не поумнел, хотя столько времени прошло. На пороге смерти поверил в светлое будущее. А может, ни у кого мудрости не прибавилось? Ни у кого, сколько бы миллионов нас ни было. Осталась наша пустая таверна под открытым небом, на котором по ночам не светят звезды.

– Будут молодые, – процедил он. – Хорошо. Пускай будут, пускай никуда не едут. Останутся, не будут евреями, зачем им это?

Пан Якуб потер ладонью опущенные веки.

– Молодые сделаются старыми, это уж наверняка, и тогда они вернутся к тебе, – убежденно сказал он.

– Когда они сделаются старыми, от них все равно мало что останется. Кожа да кости, не считая забот, – заметил директор.

Пан Якуб недовольно покачал головой. Что за наивность! Чего он хочет! Помочь Господу, повернуть время и череду вещей вспять, смешать вечер с зарей нового дня? Да святится имя Твое, Вечносущий, что наводит на землю сумерки.

– Ани басар вадам, я человек из крови и кости, – медленно декламировал он. – Разве не это твердил Создателю сам Моше Рабейну? Неужто мы лучше него? Сказано: девяносто девять покинут этот мир от горя, и лишь один согласно воле Господа.

Директор вспылил. Он еще будет говорить! На каждую строку Писания можно найти три в ответ. Наши мудрецы не жалели слов для своей науки. Толстые пергаментные книги заполнены по самые края, чтобы этим двоим было о чем препираться.

– Что это за утешение, если я все равно не доживу? – прошипел он зло.

– Разве мудрец не сажает деревья для будущих поколений? – спросил пан Якуб серьезно. – Не так ли учит нас мидраш? Истина старше бессмертной души.

– Будущие поколения отравлены. – Директор покачнулся. – Станет горящей смолой земля, что ночью и днем не гаснет, будет вздыматься дым постоянно, пустынна из рода в род. Станут по ней ходить те. Или вот вроде него, недобитые.

Он многозначительно посмотрел на меня. Глаза сверкали. Что ты здесь делаешь? Перестань разнюхивать, возвращайся домой, к своим делам, ноги в руки и беги поскорее, перережь узы, забудь и оставь наконец нас одних.

– После нас уже ничего не будет, – прошептал он.

Пан Якуб не поддался на провокацию. Он мгновение потоптался на месте, с жалостью посмотрел на директора и прохрипел, сдерживая гнев:

– Вот ведь еврейское упрямство! Назло себе и мне спутать Сион с Эдемом. Чтобы у других отнять последнюю надежду! Где те? Какие те? Что ты плетешь?

Директор молчал. Пан Якуб затих. Мгновение гладил высокий лоб и снова отозвался, уже мягче:

– А ему позволь жить. Мешает тебе разве, что он сюда приехал? – Он повернулся ко мне. – Мы вам уже надоели? Да, молодой человек? Лучше девчонок лапать, чем слушать двух стариков.

Директор машинально поправлял загнутые углы пластиковой скатерти. Вынул из кармана мятый платок и стал нервно стирать чайные потеки. Потом сел на свое место и мрачно опустил голову.

– Еврейская судьба давит, как скала. – Голова его беспомощно склонилась. – Говорят: как приятно быть евреем! Того и гляди – раздавит это сладкое бремя, – истерически рассмеялся он.

– Спятил! – заявил пан Якуб. – Совершенно спятил!

Тот притворялся, будто не слышит. Только дрожал, переломившись пополам, озябший, и ужасно стучал зубами. Пан Якуб набросил ему на плечи свой шерстяной свитер, а когда и это не помогло – закутал в принесенное из холла узорчатое покрывало.

– Потом сделаю чай. Или, хочешь…

Он нагнулся и что-то шепнул ему на ухо. Директор пансионата еще больше съежился. Внутри него что-то гремело, словно пересыпались зернышки фасоли.

Пан Якуб раздраженно фыркнул. Посмотрел в мою сторону и движением подбородка показал на дверь.

– Нам уже пора, – распорядился он. – Молодой человек, у вас есть багаж?

– Да, наверху, – подтвердил я.

– В таком случае встретимся на крыльце. Собирайтесь. Ну, вперед! Не будем терять время, – добавил он то ли себе, то ли директору.

Тот не двигался, явно ошеломленный. Он напоминал потертого плюшевого мишку, мягкую игрушку, из которой сыплется истлевшая пакля. Поглядывал на пана Якуба с выражением болезненного упрека на лице.

– Не надо, перестань! Что за сцены ты устраиваешь?! – Пан Якуб был явно раздосадован. – Тебе необязательно с нами идти, мы отправимся вдвоем. А ты карауль наше гнездо. А то разворуют все. – Он положил руку мне на плечо.

Директор вздрогнул и жалобно спросил:

– Один?

– Я вернусь, только провожу его на станцию.

– Хорошо, только чтобы не получилось так, что это займет у вас несколько часов. – К директору вдруг снова вернулись силы и желание брюзжать. – Уже вечер. В лесу теперь небезопасно. Заблудитесь где-нибудь. Который час? Будет еще поезд?

– Не беспокойся, мы не пропадем, – отрезал пан Якуб.

– Как тебе угодно. Я приготовлю ужин.

Он вошел в канцелярию и, не попрощавшись, захлопнул за собой дверь.

Пан Якуб посмотрел на меня выжидающе:

– Идем же.

Похоже на нашу последнюю прогулку с паном Леоном в Лазенках. Старенький пан Леон. Когда-то он сидел с дедушкой в тюрьме. Голос ему изменяет, мало что удается разобрать, и лишь благодаря тому, что пан Леон уже, наверное, раз сто рассказывал эту историю, можно угадать смысл его затихающих слов. Тогда на спинку нашей скамейки вспрыгивает белочка и, недолго думая, вскарабкивается на неподвижное плечо пана Леона, словно пан Леон уже стал куском сухого ствола, на котором можно резвиться сколько душе угодно. Сидит так несколько секунд, а потом, передумав, ловко соскакивает на землю и бежит дальше. Мы некоторое время провожаем ее глазами, пока она не скрывается в высокой траве. Совершенно ясно – уж что-что, а видимся мы в последний раз.

Пан Якуб поторопил меня взглядом. Да, уже иду. Мрачный холл, просиженные кресла, расписание пригородных поездов в деревянной рамке, пробковая доска для объявлений. Гимнастика, реабилитация, массаж на дому. Уродство старых деревянных панелей, я только теперь это заметил. Скрипучая лестница, масляное освещение, вытертая ковровая дорожка. Никакой роскоши, но их тянуло сюда. Атмосфера. Маленькое, нищее прибежище в пустыне, остановка на пути скитаний. Наш ковчег. Тут они, мы были дома. И всегда будем.

Я медленно поднялся наверх, на цыпочках, опасаясь неуместности любого мало-мальски отчетливого звука. Но несмотря на все предосторожности, шаги гулко отдавались в коридоре, отражаясь от стен глухим эхом. Издалека донесся громкий смех доктора Кана. Будь здоров, молодой человек! Тут и минуты покоя не дадут. Сейчас его навестит пани Ханка. Кашель пана Хаима. Расставят с паном Абрамом на террасе шахматы. Стаканчики. Сын прислал пану Абраму из Швеции бутылку коньяка. Ритмичное постукивание о край плинтуса. Это снизу. Пан Даниэль идет на прогулку. Они беседуют с бабушкой о литературе и революции. Пан Даниэль тоже сидел с дедом в одной тюрьме. Теперь бабушка ведет его под руку. С другой стороны пани Марыся с освенцимским номером под радостно-цветастым платьем. Пан Хенек с искусственной челюстью. Доктор Каминьская, тот человек без руки. Столько людей и одна судьба. Так говорил пан Леон, когда ему уже не хотелось ссориться с паном Абрамом. Наша единая судьба, но мне-то что, кто станет переживать из-за судьбы, если нас ждет прогулка в лесничество и я стану бегать между соснами в полной уверенности, что все это навсегда. Наша единая судьба. Пан Абрам соглашается с паном Леоном. К чему препираться? Доктор Кан смеется своим звучным голосом. Как-нибудь выдержим. А что нам остается?

Вот комнаты второго этажа. В ряд. Каждая пять шагов в длину и четыре в ширину, разве что достанется люкс. Открытые настежь двери. У шкафа скатанный коврик. Стол, кремовая скатерть, кремовые занавески на окне. На кровати аккуратно сложенное клетчатое одеяло. Пышно взбитая подушка. Накрахмаленное белье, тоже сложенное стопкой, рядом с одеялом или на нем. Тумбочка, на ней вязаная салфетка, ночник грибочком и ваза с веточкой вереска. Таз, стакан в подстаканнике, тарелка, ложка, вилка и нож. Полочка для тапочек, вешалка и стойка для зонтиков. Комната пани Течи и пани Мали. А за ней моя, та, где мы когда-то. Та же мебель, та же рухлядь. Та же подстегивающая тишина, которую я предвкушал, когда все укладывались на лежаках в саду и замирали в лучах летнего солнца.

С разбросанных по столу фотографий глядели знакомые лица. Вот дядя Шимон и бабушка заговорщицки подмигивают мне, словно прогульщики, которых застукали на романтической прогулке во время урока математики. Словно они не до конца застыли, словно замерли на полпути между жизнью и смертью. Остановленные в танцевальном па, а толстяк с портфелем, который жадно смотрел на бабушку, провожает их взглядом, желая убедиться, что они не вышли за пределы кадра, тогда как сам он неподвижен, врос в тротуар с повернутой назад головой. И только округлая шляпа еще больше сползает ему на глаза, а тяжелое пальто, особенно выдающее течение времени, будто дымок, описывает круг над куском опустошенного пространства.

Я снова сложил их стопками. Бабушек, дядей Шимонов, дедушку, родственников и свойственников, друзей семьи. Быть может, пора всех их здесь оставить? Идеальное место, лучшего для них не найти. Когда и меня не станет, они на бумажных карточках превратятся в безвестную толпу из прошлого, скопище чужих неразличимых лиц, словно на портретах, которыми за гроши торгуют на блошиных рынках. А так – будут себе спокойно лежать на дне ящика в одной из тумбочек, от которой я на всякий случай оторву ручку, чтобы никому из постояльцев не пришло в голову в нее заглянуть. Или, лучше, закопаю их на дне балки, куда мы с паном Леоном, в предвкушении грядущей славы, ходили искать динозавров. Там уж точно никто не найдет, их прикроет и укутает одеяло легкого песка. Отведу их туда.

Потом я на мгновение остановился у окна, вглядываясь в поредевшую зелень сада. На улице было еще совсем светло, и теплый свет ложился на траву нежной складкой. За лысеющими стеблями открывался вид на близкий лес, и солнце осторожно клонилось к поросшей вереском поляне. Резкий послеполуденный аромат песка и нагретой коры, диких трав и полевых цветов проникал внутрь пансионата, невзирая на здешние, домашние, запахи. Мир дышал глубоко, мощными глотками смолистого воздуха, а жизнь во всех ее проявлениях била отовсюду, не обращая внимания на потухшие люстры и пригашенные бра, словно желая отомстить старым стенам за всю их нищету и немощь и поглотить целиком и полностью, не оставив ни малейшего дуновения памяти.

* * *

Пан Якуб ждал на крылечке. Стоял, чуть склонившись на один бок, и сосредоточенно ковырял палкой в большом цветочном горшке. Снова и снова подносил ее к лицу и внимательно исследовал консистенцию прилипших к кончику комочков глины. Меня он заметил, только когда я в конце концов вышел из дома, и с уважением посмотрел на мой маленький рюкзак.

– Наконец-то вы решились, в последний момент. Я уж было собирался оставить вас тут и идти на станцию, – ворчливо заметил он.

Пан Якуб был явно тронут, торжествен и смущен, и пытался скрыть это под привычной маской безразличия.

– Сперва присядем на минутку, – попросил он. – Перед дорогой. Старинная русская традиция. Вроде чаепития.

Мы развернули два стула лицом к саду, словно в театре. Пан Якуб поудобнее вытянул ноги. Достал из кармана пальто несколько мятных леденцов. Пересчитал их на ладони и отсыпал мне половину.

– Грустно со стариками, верно? – Он не ждал от меня ответа. – А впрочем, вы ведь сюда все равно только на пару дней… Проездом…

Проездом, молодежь всегда в движении. Вероятно, это он хотел добавить. Хорошенькое «проездом». Пара дней, несколько минут, а остался на всю жизнь. Иначе и быть не могло. Сюда меня привезли на первые летние каникулы. И этот дом, этот лес, пахнущий шишками, эта их судьба стала также и моим уделом. От него уже не убежишь.

– Я вот еще что хотел вам сказать, – прохрипел пан Якуб. Все же он болен. Как этот его реб Шпицер. Больше я его не увижу. Когда-нибудь вернусь, а может, и нет, кто знает, но одно ясно – его тут уже не будет, а значит, я не встречу ни одной родной души.

Он повернулся ко мне. Смотрел растерянно, огоньки в его глазах навыкате потухли. Я протянул ему руку.

– Сказано, что в ту ночь, когда Иаков уснул в Бейт-Эль, Господь позволил ему увидеть всю историю мира. Подумайте только: вся история за одну ночь! Не слишком ли много для одного человека, будь он даже отцом двенадцати колен? Поэтому когда Иаков проснулся, он сумел только воскликнуть: «Страшно сие место! Господь присутствует на месте сем, а я не знал! Be ани ло ядати!»

Пан Якуб говорил, а я прислушивался к хриплому голосу. Он доносился до меня издалека, был не из нашего времени, исходил из недосягаемых глубин прошлого. Я слышал пана Якуба, а может, доктора Кана, а может, даже реб Моше Шпицера, который обучал тех мальчиков мидрашам к истории скитаний Иакова по бездорожью Ханаана.

– А Иаков тут же помолился и поклялся, что если Бог будет с ним скитаться, то и он будет скитаться с Богом. Что это за договор? Как далеко можно зайти таким образом? И сдержал ли Бог свое слово? – Пан Якуб помрачнел. – Авраам пошел куда глаза глядят, потому что так приказал ему Бог. Лех леха меарцехо. Выйди из земли твоей, умимейладтехо. И из отчизны твоей. А дальше: выйди из дома отца твоего. И Иаков вышел из дома, чтобы вернуться Израилем. А мы? Каждый год выходим из Египта, на Песах, вы знаете. И каждый год в него возвращаемся. А где же Земля обетованная?

Я нетерпеливо топтался на месте. Только бы он не заметил. И тут все это время, день, ночь и день, встали у меня перед глазами вместе со всеми некогда проведенными здесь днями. А может, мне казалось, что я вижу их в гаснущих глазах пана Якуба?

– Авраам не спорил с Вечносущим. Господь приказал, и он пошел, не спрашивая зачем, почему? А Иаков? Он ведь спорил. Мы, евреи, вечно препираемся с Господом, даже если сомневаемся в Его существовании. У нас крепкая шея и крепкая спина, но и у Него там, наверху, дер Ойберштер, Рибойно шель Олам, тяжелая рука. Не раз нам доставалось розгами за наши грехи. Кожа у нас крепко выдублена, в самый раз, чтобы писать на ней слова нашей священной Торы.

Шар созревшего солнца начал опускаться за кроны самых высоких сосен. Похолодало. Предвечерняя влажность быстро окутывала лес.

– Готовы? – Пан Якуб вдруг оживился и сделал знак, что пора.

Он еще ничего, многих проводит в путь. И, подобно своему тезке, долго будет дожидаться своего часа.

Пан Якуб первым бодро зашагал по саду. Мы пересекли газон, миновав клумбочку бегоний, несколько скамеек и ворота, и вышли на перекресток гравийных дорожек. Силуэт нашего дома стал размываться и туманиться за первыми же соснами, словно это был всего-навсего лесной шалаш или собачья будка, ничтожная и не стоящая доброго слова. Сначала за стволами еще мелькали его детали: изящные колонны столовой, высокие окна бального зала, устремленные вверх трубы, подоконники верхнего этажа… Но и они вскоре исчезли за деревьями, которые, в свою очередь, сами мгновенно обращались в тень. Я и не заметил, как дом отдыха полностью исчез.

До станции оставалось уже несколько шагов, поезд вот-вот должен был прийти, и тут пан Якуб остановился. Я был уверен, что он хочет попрощаться, но он произнес тоном, не допускающим возражений:

– Идемте, время еще есть. Я вам кое-что покажу.

Он двинулся первым. Мы сделали круг, обогнув край бетонного перрона, прикрытый зарослями ежевики. И зашагали вперед – по широкой утоптанной дороге, потом по сужающейся песчаной аллее, ведущей в глубь леса, где коренастые дубы клонились теперь к земле под шапкой краснеющей листвы. Мы быстро шли по чащобе, а травы светились роскошью осенней позолоты, точь-в-точь как когда я приехал сюда впервые. Мы сворачивали, бродили туда-сюда, блуждая по лесу в такт шагов молчаливого пана Якуба. Мы шли так долго, что у меня разболелись ноги. Пан Якуб твердой походкой, в пальто, с непокрытой головой, древней, как земной шар, который пан Леон показывал мне на снимках, сделанных с Луны.

Да он, впрочем, и напоминал мне пана Леона, мне казалось, что это он то и дело задевает меня рукой, словно желая убедиться, что я продолжаю идти рядом. Шагал, наступая на шишки, а те хрустели под подошвами его поношенных ботинок. Увлек меня далеко в лес, где я еще никогда не был. Он напоминал лешего, скрипел, посвистывал и хрустел. Очень спешил, стремясь опередить свое слабеющее дыхание, мчался наперекор усталым легким. Ловко перепрыгивал через поваленные стволы, обходил можжевельник и купы папоротника, раздвигал палкой еловые ветви и снимал прилипавшие к лицу последние нитки бабьего лета.

Порой он на мгновение останавливался, сосредоточенно выбирая правильное направление, а затем еще больше углублялся в чащу, смело продираясь через кусты чертополоха и малины, которые вцеплялись ему в полы пальто и удерживали за штанины шерстяных брюк, не желая пропустить дальше. Он вырвался вперед, и только его птичий череп торчал над буйной растительностью, плыл самостоятельно, словно по волнам, отделенный от скрытого в листьях ягодника маленького тела, которое, вероятно, тоже упрямо продвигалось вперед, невзирая на стремительно опускавшуюся тьму. Он больше не обращал на меня внимания, ему было абсолютно все равно, ясно, что дальше он хочет идти один. Однако я не решался бросить его посреди леса, к тому же, пожалуй, боялся, что без его помощи не сумею найти дорогу назад. Так что, хочешь не хочешь, я шагал за ним, позволив завести себя в глушь, где мы наверняка потеряемся и нам не останется ничего другого, кроме как бесцельно бродить до скончания века.

Наконец лес немного расступился. Мы прошли по вязкому берегу заросшего озера и, протиснувшись сквозь молодняк – сначала один, потом другой, – двинулись дальше. Теперь казалось, что мы идем на край света и будем так идти, без конца спотыкаясь о сосновые корни, которые напоминали суковатые руки пана Абрама, цепляясь на ощупь за крапиву и невзрачные сорняки, пока наконец не упадем или не выберем дорогу напрямик и не начнем, подобно кротам, рыть коридоры в осыпающейся почве. Затем мы вскарабкались на крутую дюну, наши следы быстро исчезали в песке. Каждая иголка дрожала на ветру, почти прозрачная в последних лучах солнца. Каждая веточка вереска склоняла голову перед решительными шагами пана Якуба, словно он был хозяином здешней природы, а не стариком из дома отдыха, отправившимся на вечернюю прогулку.

Когда мы достигли вершины холма и туман снова начал окутывать нас густыми клубами, пан Якуб взглянул на ближайшие кусты, глубоко вздохнул и наконец остановился. Он что-то долго шептал себе под нос, вел сам с собой тайный диалог, а потом ударил палкой о землю – так сильно, что над лесным руном поднялось облако пыли. И внезапно вокруг зароились обитатели пансионата – как некогда в нашем саду. Они были старше, чем тогда, но более узнаваемы в своих темных пальто, клетчатых плащах и воротниках из лапок, шляпах и пилотках, ботинках и мокасинах, по которым я мог с легкостью их узнать.

Был там доктор Левин, рекламирующий достоинства пансионата, и доктор Центнершвер, его ассистент, и тетка Груня, и кузен Абраша, сестра пани Течи и Моисей, тот, что уехал в Испанию, на фронт, Свентоерская, 11, флигель во дворе, третий этаж, окна не на улицу, и его брат Израиль, который остался и был потом вписан в книгу Исаака Фельдвурма, дальше адвокат Киршенберг из Бат-Яма, профессор Вольпе, двойник доктора Кана с бумажным свитком, пан Лифшиц в белой полотняной панаме, семья Рабиновичей, Песя, мать пани Гени и купец Леви, отец пани Реги, журнал мод, адрес на визитке, бабушка и дедушка, те, что из пансионата, и те, что с аллеи Пшиячул, никогда к нам в пансионат не приезжавшие, те, что были здесь, и те, что были там, знакомые исключительно по глянцевым открыткам с красивыми марками, те, что были живы, и те, что давно умерли. И те, которые вышли, и все остальные, а таких было большинство, те, кто мог уйти вместе с ними, но не пошел. И те, кто бежал, но это все равно ничем не помогло. И еще другие, которые вышли из Египта себе на погибель и которых Превысший истребил в пути, так что от них и следа не осталось.

– Только никому не говори! – Пан Якуб со всей силы вцепился в мое плечо, так, что кости затрещали, а пятна на его руках вдруг потемнели, сделавшись почти черными, словно у трупа.

– Боже! – воскликнул он голосом пана Леона. Я изумленно посмотрел на него, потому что Господа пан Леон до сих пор никогда не призывал.

Дальше я слышал только отдельные прерывистые слова:

– И было нас шестьсот тысяч, так пишут. Почему же Ты вывел нас из дома неволи? Разве недостаточно было оставить нас живыми там? И разве не были бы мы более счастливы без Твоей Торы?

Толпа в осенних пальто зашумела. Что он о себе возомнил? Обезумел, совсем на старости лет свихнулся! Но никто не собирался ему отвечать, а он продолжал, словно в забытьи:

– Господи, уж лучше прерви наконец эту череду искалеченных поколений! Прерви и заверши, забери меня и тех обратно к Себе. Прими нас под Свои крылья и обогрей там, чтобы мы уснули, счастливые, обретя покой, и чтобы не мучили нас по ночам кошмары. И да будем мы завязаны в узле вечной жизни.

– Аминь! – закончили обитатели пансионата. Они сделались неотличимы от окружающих кустов можжевельника. Пан Якуб теперь бегал вокруг, словно безумный, тыкая в них кончиком палки.

Я хотел бежать, но почувствовал, что меня удерживает какая-то сила, приковывает к месту и не позволяет двинуться, словно ноги мои спутаны веревкой, словно я принадлежу к поколению пана Абрама и пани Мали, словно меня и дядю Шимона не разделяет возраст, словно нет ни малейшей щели, которая могла бы разъединить наши судьбы. Они держали меня в стальных объятиях.

– Я иду к вам! – крикнул я.

– Нет-нет, зачем, что это ты надумал? Ты с ума сошел, совсем спятил! Что за глупости он говорит!

– Это наш лес, и нам тут никто не нужен!

– Это внук Бронки. Куда ему деваться?

– А где он был тогда? А может, его вовсе не было?

Последний из цепочки поколений, ухватившийся за самый кончик.

Была уже глубокая ночь, когда я добрался до станции.