Текст книги "Жизнь Марианны, или Приключения графини де ***"
Автор книги: Пьер де Шамбле́н де Мариво́
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)
– Дорогое дитя мое,– ответила настоятельница, дружелюбно глядя на меня.– На месте госпожи де Миран, мне кажется, я думала бы так же, как и она. Я полностью разделяю ваши соображения; но никому не говорите об этом.
При этих словах я взяла ее руку и поцеловала; это, по-видимому, растрогало ее.
– Я далека от желания огорчить вас, дочь моя,– продолжала она,– я передала вам то, что меня просили передать, и, пока не увидела вас, представляла вас себе совсем иной, не похожей на ту, какая вы есть. Я ожидала, что увижу хорошенькую и, может быть, умненькую девицу, но у вас не тот ум, не та грация и совсем не тот характер, какие я представляла себе. Вы достойны нежной привязанности госпожи де Миран и ее снисхождения к любви сына, право же, вполне достойны. Я не знакома с этой дамой, но то, что она делает для вас, внушает мне лестное мнение о ней; и, несомненно, она должна быть женщиной весьма почтенной. Пусть все, что я вам сказала сейчас, останется между нами, помните это,– добавила она, видя, что я плачу слезами признательности.– Перейдемте к остальному. Вы здесь по распоряжению свыше, и вот что мне велено вам передать. Вам предоставляется на выбор: или остаться в нашей общине, то есть постричься здесь в монахини, или же согласиться выйти замуж за другого человека. Скажу вам откровенно – мне бы очень хотелось, чтобы вы приняли первое предложение,– приобретение такой монахини, как вы, доставило бы мне большую радость. И почему бы это было плохо для вас? Вы хороши собой, а при такой красоте, как бы ни была женщина добродетельна, в миру она всегда рискует поддаться греху, будучи соблазном для грешников; тут же вы были бы в полной безопасности: и сами бы не грешили, и других во грех не вводили. Да и в чем же больше славы для красоты, как не в том, чтобы посвятить ее господу богу, наделившему вас женской прелестью,– уж от него-то вам нечего ждать ни измены, ни презрения, коих надо вам опасаться от людей и даже от собственного своего мужа. Зачастую красота – несчастье как для земной нашей жизни, так и для вечности. Вы, наверное, думаете, что я говорю как монахиня. Вовсе нет, я говорю языком рассудка, говорю правдиво о том, что в жизни происходит повседневно; таким же языком с вами говорили бы самые здравомыслящие люди нашего века. Но я это говорю между прочим, не подчеркивая преимущества такого выхода.
Итак, вот два решения на выбор, которые я обещала вам предложить сегодня; и нынче же вечером вы должны дать ответ. Подумайте хорошенько, дорогое мое дитя; решите, что я должна сообщить, какое обещание дать от вашего имени; от вас требуют, чтобы вы приняли одно из двух этих решений, а если вы не дадите ответа, вас завтра увезут в другое место, и, может быть, очень далеко от Парижа. Итак, скажите мне: хотите вы постричься в монахини или предпочитаете выйти замуж?
– Увы, матушка, не хочу ни того, ни другого,– возразила я.– Я не могу посвятить себя богу таким способом, как мне предлагают, да вы и сами не посоветовали бы мне отдать ему сердце, исполненное нежности, вернее, страсти, которая ныне, думается мне, вполне законна и невинна, но перестанет быть чистой, лишь только я приму монашеский обет; поэтому не принуждайте меня постричься. Упаси меня боже! К несчастью, я не могу этого сделать. Что же касается замужества, на которое мне предлагают согласиться, пусть они дадут время поразмыслить.
– Никаких отсрочек вам не дадут, дочь моя,– ответила настоятельница.– Через несколько дней вы должны быть замужем или же решиться покинуть Париж,– а уж куда вас увезут, мне не сказали; если вы доверяете мне, последуйте моему совету: обещайте, что вы выйдете за того жениха, которого вам предлагают при условии что вы сперва его увидите, что вы будете знать, какой он человек, из какого он рода, каково его состояние, и что вам даже позволят поговорить с теми, кто хочет выдать вас за него. В таких требованиях, думается мне, не могут вам отказать, как бы ни стремились все поскорее покончить; вы таким образом выиграете время, и кто знает, что за эти дни может случиться?
– Вы правы, сударыня,– сказала я со вздохом.– Правда, на это очень слабая надежда, но все равно,– остается только один выход: сказать, что я согласна на замужество, если только мне будет дозволено все то, что вы сейчас посоветовали мне; быть может, какое-нибудь благоприятное событие избавит меня от преследования, которому меня подвергли.
Тут нашу беседу прервала монахиня, явившаяся доложить, что настоятельницу ждут в ее приемной.
– Вполне возможно, дочь моя,– сказала настоятельница,– что речь пойдет о вас; полагаю, что пришли узнать ваш ответ. Так или иначе, мы с вами скоро увидимся. У меня добрые намерения относительно вас, дорогое дитя, будьте в этом уверены.
На этом она рассталась со мной, а меня проводили в ту комнату, где я недавно обедала; я вошла туда, томясь смертельной тоской, и уверена, что я была неузнаваема. У меня ум за разум заходил, я была так подавлена, что ничего не соображала.
Не меньше часа была я в таком состоянии; наконец услышала, что отворилась дверь, кто-то вошел; я посмотрела, кто это,– вернее, устремила на вошедших тупой взгляд и не промолвила ни слова. Со мной говорили, я ничего не понимала. «А? Что? Что вам надо?» – вот и все, чего могли добиться от меня. Раз десять мне повторили, что меня спрашивает настоятельница, и когда, наконец, это дошло до меня, я встала и направилась к ней.
– Я не ошиблась,– сказала она, лишь только завидела меня.– Речь шла о вас, и мне кажется, все пойдет хорошо. Я сказала, что вы согласны на замужество, и завтра утром, в двенадцатом часу, за вами пришлют карету и отвезут вас в тот дом, где вы увидите и предназначенного вам супруга, и людей, предлагающих этот брак. Я всяческими доводами старалась убедить, что вы заслуживаете уважительного обращения, и надеюсь, слова мои не пропали даром. Положитесь на бога, дочь моя: все зависит от воли провидения, и если вы прибегнете к господу, он не оставит вас. Я охотно предложила бы вам послать к госпоже де Миран, известить ее, что вы здесь; но как ни было бы мне приятно оказать вам эту услугу, как раз она-то и не дозволена мне. От меня потребовали, чтобы я ни во что не вмешивалась; к великому моему огорчению, мне пришлось дать в этом слово.
Беседу нашу сократило появление монахини, пришедшей по какому-то делу, и я вернулась в сад, уже не такая подавленная, как пришла. Мысли мои немного прояснились, я принялась обсуждать, как мне вести себя в том доме, куда меня должны были завтра повезти, я обдумывала, что мне следует сказать, и находила свои доводы чрезвычайно вескими,– мне казалось просто невозможным, чтобы они не убедили моих гонителей, если только меня пожелают выслушать. Правда, эти маленькие репетиции, которые устраивают заранее, зачастую оказываются бесполезными, и лишь от самого хода событий зависит то, что говорят и делают в подобных случаях, но такого рода подготовка занимает ум и приносит облегчение. Человек мысленно произносит речи в свою защиту, льстит себя надеждой выиграть тяжбу – это вполне естественно, и за таким занятием убиваешь время.
Мне приходили на ум и другие утешительные мысли. От монастыря до того дома, куда меня повезут, надо ведь сколько-то проехать, говорила я себе. Господи, сделай так, чтобы Вальвилю или госпоже де Миран встретилась та карета, в которой я буду ехать, и тогда они непременно прикажут, чтобы остановили лошадей; а если те, кто повезет меня, не подчинятся, я, со своей стороны, стану кричать, биться, подниму шум; на худой конец, мой возлюбленный и дорогая матушка могли бы ехать за нами следом и увидеть, куда меня повезли.
Смотрите, пожалуйста, что только не выдумывают при некоторых обстоятельствах! Каких только случаев в свою пользу или против нее не вообразишь себе, каких только приятных или злополучных вымыслов не создашь!
«Ведь если даже предположить, что я встречу матушку или Вальвиля, можно ли с уверенностью сказать, что они закричат и потребуют остановить лошадей? – думала я про себя.– А что, если они закроют глаза? Что, если они сделают вид, будто и не заметили меня? Ах, боже мой, уж не содействовали ли они сами моему похищению? Может быть, вся родня так их убеждала, уговаривала, умоляла, корила, что они в конце концов сдались и отступили от своего решения! Правила и обычаи света – все против меня, высокие чувства сохранять нелегко, а мерзкая гордыня людская предписывает нисколько не считаться со мной! Мою нищету она считает позором!» Тут я опять принималась плакать, а через минуту снова тешила себя надеждой. Но кое-что я чуть не упустила в своем рассказе.
Вечером, вернувшись из сада, где я прогуливалась, я нашла у себя в комнате свой сундучок (других укладок у меня еще не было); этот поставленный на стул сундучок привезли из прежнего моего монастыря.
Вы не можете себе представить, какой страх охватил меня. Думается, даже мое похищение не так меня потрясло; у меня руки опустились.
– Как! – воскликнула я.– Значит, все это дело не шуточное! Ведь до сих пор я даже и не замечала, что со мною нет моих платьев, а если б я и подумала об этом, то не стала бы их требовать, скорее терпела бы их отсутствие до последней крайности.
Как бы то ни было, когда я увидела свои вещи, беда показалась мне непоправимой. Даже сундучок мой привезли! Больше не на что надеяться! Право, все остальное как будто ничего не значило в сравнении с этим событием: присылка несчастного сундучка все перевешивала, она была последним ударом, сокрушившим меня; против такой жестокости я была бессильна.
«Ну вот,– говорила я себе,– все кончено. Все в сговоре против меня. Со мною навеки простились. Несомненно, и мать и сын отреклись от меня».
А спросите-ка меня, откуда я делала столь решительный вывод. Пришлось бы исписать двадцать страниц, чтобы это объяснить,– ведь не разум, а скорбь моя пришла к такому заключению.
При тех обстоятельствах, в коих я оказалась, случаются мелочи, сами по себе незначительные, но внезапно заметить их бывает так грустно, так ужасно! Ибо душу, и без того уже исполненную опасений, сразу охватывает страх.
Мне прислали мои вещи, со мною больше не хотят знаться: со мной порывают всякое общение; стало быть, решили больше никогда не видеть меня – вот какое это имело значение для существа, совсем упавшего духом, как это случилось со мной. А ведь этого бы не было, призови я на помощь рассудок.
Меня похитили из одного монастыря и поместили в другой; надо было, чтобы и мои пожитки отправили за мной; пересылка их была естественным следствием того, что произошло со мной. Вот что я подумала бы, если б не утратила хладнокровия.
Как бы то ни было, я провела мучительную ночь, и на следующий день у меня все утро колотилось сердце.
Карета, о которой говорила мне настоятельница, въехала во двор в двенадцатом часу, как и было сказано. Пришли сообщить мне: я вышла, дрожа от волнения, и, как только отперли дверь, мне прежде всего бросилась в глаза та женщина, которая увезла меня из моего монастыря и доставила сюда.
Я довольно небрежно кивнула ей головой.
– Здравствуйте, мадемуазель Марианна. Вероятно, вам не так-то приятно меня видеть,– сказала она,– но что поделаешь, не меня надо тут винить! А кроме того, я полагаю, что вы в конце концов не останетесь внакладе. Я хотела бы быть на вашем месте, уверяю вас, правда, я не так молода и не так хороша собою, как вы, а это большая разница.
Все это она доложила мне, когда мы уже ехали в карете.
– Вам что-нибудь известно относительно меня? – спросила я ее.
– Еще бы! – ответила она.– Кое-что подхватила – тут, там. Все дело в том, что некий высокопоставленный человек вздумал жениться на вас, а родные не хотят этого допустить. Так?
– Приблизительно,– сказала я.
– Ну что ж,– заметила она.– Если не считать того, что вы, может быть, врезались в этого молодого человека, с которым вас теперь разлучают, то, ей-богу, вам нечего жаловаться. Я слышала, что у вас нет ни отца, ни матери, и никто не знает, откуда вы явились и кто вы такая. Говорю это вам не в упрек,– это ведь не ваша вина, но, между нами будь сказано, куда с этим денешься? Ступай на улицу. Можно там показать целую тысячу таких, как вы. А ведь с вами не собираются так поступить. У вас отнимают возлюбленного, потому что большой вельможа вам в мужья не годится, но зато дают вам другого, и вам никогда бы не заполучить такого жениха,– любая красивая и здоровая дочка зажиточного горожанина с превеликим удовольствием ухватилась бы за него. Мне вот такого не найти, хоть у меня есть и отец, и мать, и дядя, и тетка, и всякие родственники и свойственники. Нет, вы, можно сказать, в сорочке родились. И я ведь говорю не попусту – я видела того жениха, за которого вас прочат. Это молодой человек лет двадцати семи – двадцати восьми, очень приятной наружности, очень статный малый. Не знаю, каково его состояние, но у него сильная протекция – стоит ему воспользоваться ею, и он далеко пойдет. Может быть, и он тоже окажется весьма доволен такой женой, как вы, но, уж во всяком случае, для вас большая удача устроить с ним свою жизнь.
– Что ж, посмотрим,– ответила я, не желая вступать в спор с этой женщиной.– А можете вы мне сказать, кто эти люди, к которым вы меня везете и с которыми мне придется говорить?
– О! Это очень большие люди! Ваша судьба в хороших руках. Мы едем к госпоже М*** , она в родстве с вашим первым возлюбленным.
Дама, которую она назвала мне, была – подумайте– ка! – не кто иная, как жена министра, и я должна была предстать перед министром – вернее сказать, я ехала к нему. Судите сами, с какими сильными противниками я имела дело и оставался ли у меня, несчастной, хоть проблеск надежды.
Выше я говорила, как я представляла в воображении, что госпожа де Миран и Вальвиль встретятся мне дорогой; но если бы даже и произошел такой случай, он был бы для меня совершенно бесполезен, ибо моя провожатая, очевидно получившая на то распоряжение, задернула занавеску на окне кареты так, что я не могла никого увидеть и меня не могли видеть.
Мы прибыли, и нас остановили у задней двери дома, выходившей в обширный сад, через который мы прошли; в одной из его аллей моя провожатая велела мне сесть на скамью и подождать, а она тем временем пойдет узнает, не пора ли мне представиться.
Не успела я пробыть там в одиночестве минут десять, как увидела, что по аллее направляется ко мне женщина лет сорока пяти, а то и пятидесяти, по-видимому жившая в этом доме; она подошла ко мне и с угодливой учтивостью, обычной для челядинцев, сказала мне:
– Потерпите немножко, мадемуазель. Господин де ... (и она назвала имя министра) с кем-то заперся в своем кабинете; как только он освободится, за вами придут.
И тогда из аллеи, соединявшейся с нашей, вышел молодой человек лет двадцати восьми – тридцати, недурной наружности, одетый весьма скромно, но опрятно; он поклонился нам и сделал вид, что хочет повернуть обратно.
– Сударь! Сударь! – окликнула его женщина, подошедшая ко мне.– Вот тут барышня ждет, чтобы за ней пришли; мне некогда, и я не могу побыть с нею, прошу вас, составьте ей компанию. Как видите, поручение даю вам весьма приятное.
– Весьма вам обязан за него,– ответил он, подходя к нам с видом более почтительным, нежели галантным.
– Ну и прекрасно! – сказала женщина.– Оставляю вас. Мадемуазель, это один из наших друзей,– добавила она,– а иначе я бы, конечно, не ушла. Побеседовать с ним будет вам приятнее, нежели со мной.
И она удалилась.
«Что все это значит,– думала я,– и почему эта женщина оставила меня с ним?»
Молодой человек, как мне показалось, сперва немного растерялся. Начал он с того, что сел рядом со мной, отвесив мне предварительно поклон, на который я ответила довольно холодно.
– Какая погода прекрасная! И аллея просто восхитительная! Ну, право, мы как будто в деревне.
– Да,– ответила я. И разговор прервался. Я вовсе не стремилась продолжать его.
Очевидно, мой сосед старался придумать, как его возобновить, и в качестве единственного средства для этого прибегнул к табакерке: вытащил ее из кармана и, открыв, подал ее мне.
– Употребляете, мадемуазель? – спросил он.
– Нет, сударь,– ответила я.
И вот он опять не знает, что сказать. Мои односложные ответы на краткие его вопросы никак ему не помогали. Как же быть?
Я кашлянула.
– Вы простудились, мадемуазель? В такую погоду многие простужаются: вчера было холодно, сегодня жарко, такие перемены вредны для здоровья.
– Это верно,– подтвердила я.
– А я,– заявил он,– какая бы погода ни была, никогда не простужаюсь. Я и не знаю, что такое боль в груди. Никаких недомоганий не ведаю.
– Тем лучше,– ответила я.
– Что касается вас, мадемуазель,– сказал он,– простужены вы или нет, личико у вас пресвеженькое, и притом наипрелестнейшее!
– Вы очень любезны,– ответила я.
– О! Я сказал сущую правду,– подхватил он.– Париж велик, но уж наверняка немного найдется в нем особ женского пола, кои могли бы похвалиться таким телосложением, как у вас, мадемуазель, и такой привлекательностью.
– Сударь,– заметила я,– право, я совсем не заслуживаю подобных комплиментов. Я отнюдь не притязаю на красоту, не будем говорить обо мне, прошу вас.
– Мадемуазель, я говорю то, что вижу, и любой другой на моем месте наговорил бы вам столько же и еще пол-столько комплиментов,– ответил он.– Вы не должны гневаться, ибо для вас невозможно избежать их,– разве только что вы спрячетесь, а это будет крайне досадно, так как нет на свете барышни, более достойной уважения. Право же, я считаю для себя счастьем, что увидел вас, и еще большим для меня счастьем будет видеть вас постоянно и оказывать вам услуги.
– Мне, сударь? Мы же встретились случайно, и, по всей вероятности, я ни разу в жизни больше не увижу вас.
– Ну, почему же ни разу в жизни, мадемуазель? – возразил он.– Это как вам будет угодно, все зависит от вас. И если моя особа не очень для вас противна, наша встреча могла бы иметь многие последствия; только от вас зависит, чтобы наше знакомство привело к нерасторжимому, вечному союзу. Что касается меня, то я весьма этого желаю. Больше всего на свете я стремлюсь к этому, и моя искренняя склонность к вам побуждает меня признаться в ней. Правда, я лишь несколько минут – и притом впервые – имею честь видеть вас, мадемуазель, вы, пожалуй, скажете, что я слишком скоро отдал вам свое сердце, но ведь это зависело от ваших достоинств и красоты вашей. Право же, я не ожидал встретить столь очаровательную особу; и поскольку мы говорим о таком предмете, осмелюсь заверить вас, мадемуазель, что я жажду счастья понравиться вам и получить право обладать столь прелестной особой.
– Как, сударь? – воскликнула я, не желая отвечать на столь неуклюжие и грубые изъяснения в нежных чувствах.– Вы не ожидали встретить «столь очаровательную особу»? Так вы, стало быть, знали, что увидите меня здесь? А кто вас предупредил?
– Да, я знал, мадемуазель,– ответил он.– Не стоит больше скрывать это от вас; как раз обо мне говорила вам мадемуазель Като, когда везла вас сюда, она мне это передала.
– Как! – воскликнула я опять.– Стало быть, вы, сударь, и есть тот самый человек, которого прочат мне в мужья?
– Совершенно верно, я ваш покорнейший слуга,– сказал он.– Как видите, я имел полное основание сказать, что наше знакомство продлится долго, если вы на это будете согласны; я нарочно прогуливался в саду, и мне позволили встретиться здесь с вами, для того чтобы мы могли побеседовать. Мне посулили, что я увижу весьма приятную девицу, но то, что я увидел, превосходит все мои ожидания; и таким образом я нынче пойду под венец по нежной любви, а не по рассудку и не из корысти, как я думал. Да, мадемуазель, я действительно полюбил вас, я восхищаюсь совершенствами, какие нашел в вас, подобных я еще никогда не встречал, поэтому-то я сначала и смущался в разговоре с вами; хотя у меня много знакомых барышень, я еще ни в одну не был влюблен. Вы самая прелестная из всех, и в вашей воле решить, каковы должны быть последствия нашего знакомства. Вы вполне в моем вкусе, остается только узнать, подхожу ли я вам. Кроме того, мадемуазель, вы можете справиться, каков мой нрав и характер, и я уверен, что вы получите хорошие отзывы обо мне; я не игрок и не распутник, могу похвастаться, что я человек степенный и думаю лишь о своем жизненном поприще – даже теперь, когда я еще холост, а когда обзаведусь семьей, то уж, конечно, хуже не стану. Наоборот – жена и дети делают человека еще более домовитым. Что касается моего состояния, то в настоящее время оно не так уж велико. Отец мой любил попировать и повеселиться, а от этого семейство не разбогатеет; у меня к тому же есть еще брат и сестра; я, правда, старший сын, но все-таки наследство-то родительское не одному мне достанется, делить придется на три части. Мне, однако ж, кое-что дадут вперед, по случаю моей женитьбы; но я за этим не гонюсь; тут главное другое: как только наш брачный контракт будет подписан, мне сейчас же пожалуют хорошее место и приставят к выгодным делам; не считая того, что уже три года я коплю помаленьку, откладывая из своего жалованья; сейчас у меня маленькая должность и оклад не велик, а теперь буду получать хорошие деньги; так что мы с вами, как видите, скоро заживем в достатке – при той протекции, которая у меня есть. Вы это узнаете из собственных уст господина де ... (он назвал имя министра); я сказал вам чистую правду, дорогая моя,– добавил он и, взяв мою руку, хотел ее поцеловать. Мне стало противно.
– Потише! – сказала я с отвращением, которое не могла скрыть.– Не давайте волю рукам. Мы с вами еще не договорились. Кто вы такой, сударь?
– Кто я такой? – переспросил он смущенным и вместе с тем обиженным тоном.– Я имею честь быть сыном кормилицы госпожи де ... (он назвал жену министра),– таким образом, она мне молочная сестра, вот и все. Моя мать получает от нее пенсию; сестра моя состоит у нее старшей горничной; эта дама любит всю нашу семью и хочет позаботиться о моей судьбе. Вот кто я такой, мадемуазель. Может быть, тут что-либо коробит вас? Вы полагаете, что я неподходящая для вас партия?
– Сударь, я не собираюсь выходить замуж,– сказала я.
– Может, я вам не нравлюсь? – спросил он.
– Нет,– сказала я.– Но если я когда-нибудь выйду замуж, то хочу, по крайней мере, любить своего мужа, а я еще не люблю вас. Потом посмотрим.
– Вот досада! Как мне не везет! – ответил он.– Мне не так уж трудно найти невесту – всего лишь неделю тому назад мне сватали тут одну девицу, ей достанется хорошее наследство от тетки, а к тому же у нее есть отец и мать.
– А я, сударь, сирота, и вы делаете мне слишком много чести.
– Я этого не говорю, мадемуазель, и совсем не то у меня на уме, но, право, никогда бы я не подумал, что у вас столько презрения ко мне,– заявил он.– Я полагал, что вы имеете меня в виду, по случаю обстоятельств, в коих находитесь, обстоятельств, весьма огорчительных и не очень благоприятствующих замужеству. Извините за откровенность, но я говорю это по дружбе и желая вам добра. Бывают случаи, кои не следует упускать, особливо когда имеешь дело с людьми, которые, как я, например, не только не придирчивы, но и не очень требовательны. Вступая в брак, каждый жених всегда рад иметь хорошую родню со стороны невесты, а я готов обойтись без этого, примите во внимание.
– Ах, сударь! Странные речи вы ведете! – сказала я, взглянув на него с негодованием.– Ваша любовь, отнюдь не отличается учтивостью. Оставим все это, прошу вас.
– Ну, как угодно, мадемуазель,– ответил он, вставая.– Мне от этого ни тепло, ни холодно, но позвольте сказать, вам нечем так уж гордиться. Не вышло с вами, – к глубокому моему сожалению, конечно, – найдется другая. Вам думали сделать удовольствие, а вовсе не обидеть вас. Вы, разумеется, хороши собой, об этом спору нет, и очень приглянулись мне, но, вообще-то говоря, еще неизвестно, кто из нас больше потеряет. Я ведь ни к чему не придирался, и, хотя у вас ничего нет, я бы вас все равно уважал, почитал и лелеял, но раз это вас не устраивает, я ухожу, мадемуазель. Прощайте, остаюсь вашим покорнейшим слугой.
– Прощайте, сударь, – сказала я, – я тоже ваша покорнейшая слуга.
Он сделал несколько шагов, как будто собираясь уйти, но тут же вернулся.
– Однако ж, мадемуазель, я подумал о том, что вы тут остаетесь одна. Пока за вами не пришли, может быть, мое общество на что-нибудь вам пригодится. Честь имею предложить его вам.
– Очень вам благодарна, сударь,– ответила я со слезами на глазах, не потому, что он собирался уйти, как вы можете подумать, но от обиды, что меня втянули в такое оскорбительное для моей гордости приключение.
– Надеюсь, не я виновник ваших слез, мадемуазель,– добавил он.– Я же не сказал ничего обидного для вас.
– Нет, сударь,– промолвила я.– Я на вас не сетую, но вам не стоит оставаться – вот идет та особа, которая привезла меня сюда.
В самом деле, я заметила вдалеке мадемуазель Като (так он назвал эту женщину), и, быть может, потому, что Он не хотел сделать ее свидетельницей холодного приема, который я оказала его ухаживанию, он удалился прежде, чем она подошла ко мне, и даже свернул в другую аллею, чтобы не встретиться с ней.
– Почему же господин Вийо ушел от вас? – сказала эта женщина, подойдя ко мне.– Неужели вы прогнали его?
– Нет,– ответила я.– Но вы как раз пришли, а нам больше нечего было сказать друг другу.
– Ну как, мадемуазель Марианна? – спросила она.– Правда, он славный малый? Как видите, я вас не обманула. Даже не будь у вас напастей, хорошо вам известных, разве могли вы мечтать о таком муже? Право, господь очень милостив к вам. Идемте скорей,– добавила она,– нас ждут.
Ничего не ответив, я печально встала и последовала за ней. Одному богу известно, как тяжко мне было тогда!
Мы прошли через длинную анфиладу покоев и оказались в большой зале, где теснилась целая толпа челядинцев. Я, однако ж, увидела там и двух человек барского вида – молодого человека, лет двадцати четырех – двадцати пяти, весьма благородной наружности, и другого, зрелых лет, похожего на офицера; они беседовали друг с другом у окна.
– Подождите здесь минутку,– сказала та женщина, которая привела меня.– Я сейчас доложу, что вы приехали.– Она вошла в какую-то комнату и через минуту вышла оттуда.
Но в этот короткий промежуток времени, когда она оставила меня одну, вышеупомянутый молодой человек прервал свою беседу и, устремив на меня глаза, стал весьма пристально разглядывать меня. И, при всей своей тоске душевной, я заметила это.
Такие вещи не ускользают от внимания женщин. Как бы ни были мы глубоко огорчены, наше тщеславие делает свое дело, оно не дремлет, и гордость своим очарованием – совсем особое чувство, от которого нас ничто не отвлекает. Я даже расслышала, как этот молодой человек с восхищением сказал своему собеседнику:
– Что за милочка! Видали вы когда-нибудь этакую прелесть?
Я опустила глаза и отвернулась; но все же мне было приятно, я почувствовала мимолетное удовольствие, не оторвавшее меня, однако, от моих грустных мыслей. Нечто подобное испытываем мы, вдохнув мимоходом благоухание красивого цветка.
– Пожалуйте,– сказала мне моя проводница, выйдя из дверей. Я последовала за нею, и те два человека, о которых я говорила, вошли вместе с нами. В комнате я увидела пять или шесть дам и троих мужчин: двое из них, как мне показалось, были судейскими, а третий – военный. Господин Вийо (вы знаете, кто это) тоже тут оказался – он сидел со смущенным видом в сторонке, у двери.
Я сказала «трое мужчин», но не упомянула о четвертом, хотя он-то и являлся главным лицом, будучи хозяином дома; последнее я заключила из того, что он был без шляпы. Я подумала, что передо мной сам министр, и моя провожатая подтвердила это.
– Мадемуазель, это господин де...,– сказала мне она и назвала фамилию министра [16]16
...назвала фамилию министра.– Как полагают исследователи, в образе министра Мариво изобразил кардинала Андре-Эркюля де Флери (1653—1742), известного государственного деятеля, министра Людовика XV. Придя к власти в 1726 г., он стремился к экономии государственных средств и к миролюбивой внешней политике.
[Закрыть].
Это был человек в годах, высокого роста, благообразный и представительный; весь его облик ободрял вас, успокаивал, внушал доверие и был как бы залогом доброты, с коей этот вельможа отнесется к вам, и справедливости, которую он вам окажет.
Время не столько наложило печать старости на его черты, сколько сделало их почтенными. Представьте себе лицо, на которое приятно смотреть, не думая о возрасте его обладателя; приятно было чувствовать, какое глубокое уважение он вызывает в людях; даже в признаках здоровья, коим оно было отмечено, чувствовалось что-то почтенное, казавшееся не столько следствием темперамента, сколько плодом мудрости, благородства и душевного спокойствия.
Добрая душа и мягкость нрава ясно отражались в его наружности, она оставалась любезным и утешительным образом прежнего его обаяния, была украшена прелестью его характера, а эта прелесть не имеет возраста.
Таков был министр, перед которым я предстала. Я не стану говорить о его правлении – этот предмет превосходит мое понимание.
Я только передам то, что сама слышала от других.
В его манере управлять была совсем особая похвальная черта, до него не встречавшаяся ни у одного министра.
У нас были министры, чьи имена навсегда вошли в нашу историю; их можно назвать великими людьми, но в Управлении государственными делами они уж очень заботились о том, чтобы приковать внимание умов к своей деятельности и всегда казаться занятыми глубокой политикой. В представлении простых смертных их постоянно окружала тайна; они были очень довольны, когда от них ждали высоких подвигов прежде, чем они их совершали, когда считалось, что они искусно разрешат трудности в каком– нибудь щекотливом деле прежде, чем им удавалось это сделать. Им льстило такое мнение о них, и они всячески добивались этой чести,– уловки тщеславия, по правде говоря, можно и простить этим гордецам ради достигнутых ими успехов.
Словом, никто не знал, куда они идут, но все видели, что они шагают; никто не знал, какая цель их движений, но все видели, что они шевелятся, а им нравилось, что на них смотрят, и они говорили: «Поглядите на меня».
А этот министр, наоборот, правил, как говорили, в духе мудрецов, чье поведение исполнено мягкости, простоты, далеко от всякой пышности и стремления к личной выгоде; такие люди хотят приносить пользу и не ищут похвал, совершают великие деяния единственно ради того, что это нужно другим, а не ради того, чтобы прославиться. Они отнюдь не предупреждали, что будут действовать искусно, а довольствовались тем, что так и действовали, и даже не замечали своей ловкости. Они вели себя так скромно, что их начинания, чрезвычайно достойные уважения, смешивались с самыми обычными действиями,– с виду ничто их не отличало, никто не трубил о том, какого труда стоили мероприятия, которые они проводили благодаря своим дарованиям и без всякого хвастовства; они вкладывали в эти дела всю свою гениальность и ничего не добивались для себя; поэтому и случается, что люди, которые пользуются плодами их трудов, принимают их беззаботно и больше бывают довольны, чем изумлены. И только мыслящих людей отнюдь не обманывает простота в поведении тех, кто руководит ими.
