Текст книги "Юность Ашира"
Автор книги: Павел Карпов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
За последние дни Ашир и Светлана ни разу не смотрели так долго друг другу в глаза. И, пожалуй, никогда они не сидели так близко и в то же время так далеко друг от друга. Он на передней скамейке зала, а она за столом президиума, на председательском месте.
Стол стоял не на сцене, а внизу, в трех шагах от первого ряда скамеек, и оттого все было проще, менее официально – казалось, собрались друзья для задушевной беседы. Потому-то и Ашир, хотя и сидел на передней скамейке, оказался как бы в центре собравшихся. А собравшихся было много, гораздо больше, чем числилось по списку комсомольцев.
В зале давно уже водворилась тишина, но Светлана Терехова постучала для чего-то карандашом по графину, потом уставилась в дальний угол зала и объявила:
– Переходим ко второму вопросу повестки дня… – Она сделала маленькую паузу: – Разбор дела комсомольца Давлетова…
Было так тихо, что Ашир слышал дыхание людей и скрип скамеек. Он сидел как будто бы даже в безразличной позе, а на самом деле все в нем было напряжено до крайности, и он улавливал малейшее движение позади себя – в большом зале заводского клуба. Справа от него на стене висела картина «Богатыри». Сам не зная почему, он, не отрываясь, смотрел на огромного, с широкой грудью, будто литого коня Ильи Муромца.
Комсорг Коноплев подробно рассказал о проступке Ашира Давлетова и сообщил решение бюро.
– Недостойный поступок товарища Давлетова мы должны осудить со всей строгостью комсомольской дисциплины. – Свои слова Коноплев подкрепил решительным жестом руки.
Едва он успел сесть, как в зале послышалось:
– Дайте слово!
В задних рядах задвигались скамейки, возникло движение, как будто сразу встали и хотели выступить десять человек. К. столу вышел Максим Зубенко. Перед его могучей фигурой картинные богатыри, с которых Ашир не спускал глаз, показались мальчишками, а их кони игрушечными.
– Мое слово будет такое. – Высокий дрожащий голос сразу же выдал волнение Максим. – За то время, что мы работаем вместе, я полюбил Ашира Давлетова, как брата, а потому и строг к нему буду по-братски. Работать он может и любит, смысл у него в руках есть. Этого не утаишь. Давлетов навел в нашей мастерской чистоту и, как говорится, разжег – пламя соревнования за соблюдение чистоты во всех цехах.
– Особенно жаркое пламя разжег он в подсобном цехе! – перебили Зубенко.
– Об этом я тоже скажу. – Максим не привык к таким длинным речам и запнулся. Он достал большой синий платок и обтер им лицо и руки до локтей. – Опять же кто оказался первым рационализатором среди нас, слесарей? Он, Давлетов. Задумал он правильное дело, но вот тут-то и оплошал, осекся. Ведь что – получилось?
– Известно, что получилось, – опять вставил тот же голос. – Шила милому кисет, вышла рукавица!
Послышался смех, даже в президиуме кто-то засмеялся, улыбнулся и Зубенко. Ашир исподлобья взглянул на Светлану. Нет, Светлана не смеялась, глаза у нее были строгие и холодные, как льдинки.
– А почему у Давлетова вместо кисета вышла рукавица, почему он совершил такой тяжкий проступок? Для меня ясно, почему. Не уважает он товарищей, иначе бы посоветовался с нами, не стал бы таиться от друзей. Он не уважает коллектив. Я ему уже говорил об этом, пусть сегодня и другие скажут. Предлагаю наложить на товарища Давлетова строгое взыскание.
– Какое ты предлагаешь? – спросила Светлана.
– Я подумаю, – уже из прохода отозвался Максим.
Порывисто подняв руку и не дождавшись разрешения председателя, к столу подошла маленькими быстрыми шажками стерженщица Тоня Кислова. Она выглядела еще более раскрасневшейся, чем всегда, ее влажные губы блестели. Говорила она быстро, без запинки, точно читала по написанному.
– Не понимаю, почему мы должны так строго подходить к молодому рабочему Давлетову. Он допустил неосторожность, вот тебе и пожар. Это во-первых, – Тоня загнула на руке палец, – Во-вторых, пожара, собственно, и не было, обгорел негодный ящик. В-третьих, сжег он его не умышленно, а нечаянно…
Тоня сочувственно взглянула на Ашира, а он попрежнему смотрел на облюбованную картину, смотрел так напряженно, словно хотел оживить застывших в одной позе богатырей. От слов Тони они действительно как будто задвигались, загремели своими богатырскими доспехами и вместе с Тоней выступили на его защиту. Только Алеша Попович не двигался с места и понуро сидел на своей невысокой лошади.
– С газосварочными аппаратами он не баловался, а делал дело. – Тоня поднялась на цыпочки и посмотрела в дальний угол. – Понятно, товарищ Зубенко! Предупредить надо Давлетова, чтобы он был осторожнее, вот и все взыскание.
– Поговорила, как меду наелась! – ехидно бросил кто-то из зала.
Сразу же после Тони решила выступить Светлана. Что-то скажет она? Ашир, наконец, отвернулся от картины и весь превратился в слух, даже съежился.
– Дело не только в обгоревшем ящике. – В спокойном голосе Светланы звучала настоящая убежденность, и Ашир понял, что тут снисхождения ему не будет. – Ящик можно сделать, трудно вернуть уважение товарищей. Это уважение нужно вновь заслужить. Я уважала Ашира Давлетова, – голос Светланы дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, – уважала, а многого в нем не рассмотрела. Теперь мне становятся понятными и другие его поступки. Тогда, в купальне, когда Ашир обиделся на Удальцова, он не просто погорячился, в нем заговорило мелочное самолюбие. Я не хочу сказать, что изобретать Давлетов начал только в погоне за личной славой, но получается так. А ведь станок, который он делал, нужен не ему одному. Задумал человек хорошую вещь, а сделал из нее тайну. Если бы Давлетов не прятался, не отгораживался от товарищей, наверняка этот станок был бы уже готов и принес бы большую пользу. Напрасно боится товарищ Давлетов, его заслуги никогда не растворятся в коллективе, а вот недостойного поведения мы ему не простим…
– Правильная точка зрения! – Кто-то даже зааплодировал Светлане, однако она и здесь не потерпела нарушения порядка и снова постучала карандашом по графину.
– Плохо ты поступил, Ашир, не по-комсомольски! – Глаза у Светланы расширились и быстро сузились. – Жалко, нет никого из училища, чтобы рассказали нам о тебе побольше…
– Есть, прошу слова!..
Кто это там отозвался? Неужели мастер Иван Сергеевич? Ашир почувствовал, как ладони у него стали сразу влажными и холодными. Он хотел оглянуться, но не смел поднять головы. Да и не надо было оглядываться. Иван Сергеевич, поскрипывая протезом, прошел через зал, остановился прямо против него и заговорил, не ораторским голосом, а просто, как, бывало, в классе или в мастерской:
– С большой меркой подходят товарищи к тебе, Ашир. И правильно делают! Кому много дано, с того много и спрашивается. А тебе дано все, чтобы ты стал на заводе передовым рабочим, стахановцем! Мне не меньше твоего стыдно слушать, что тут говорят, а слушать надо, правильные слова говорят. Споткнулся ты, Ашир, да на опасном месте. Теперь крепче держись за товарищей. – Иван Сергеевич заговорил громче, обращаясь к Аширу, но глядя не на него, а в задние ряды. – Помнишь, мы и в училище на эту тему говорили не раз. А я пришел не защищать тебя, помочь пришел. И мой совет тебе такой: начатую работу над резаком для проволоки не бросай, продолжай ее, но не хоронись от друзей. Хочешь, приходи ко мне, – помогу, все мы тебе поможем.
Значит, Иван Сергеевич верит в него? Ну, спасибо ему на добром слове! Ашир закусил нижнюю губу и долго провожал мастера взглядом, пока тот медленно шел вдоль зала.
Парторг Чарыев сидел неподалеку от Ашира, на той же скамейке, и молча слушал все, что говорили выступавшие. Иногда он прищуривал левый глаз, и ямка над переносицей у него становилась то глубже, то вытягивалась на лбу темной бороздкой. Однако от реплик он воздерживался.
Выступил Чарыев после всех и говорил не спеша, как бы взвешивая каждое свое слово. Ашир сперва слушал его с опущенной головой, уперев локти в колени. Но потом незаметно для себя он расправил плечи и к концу ни от кого уже не прятал лицо, как будто парторг – взял его за руку, поставил перед всеми и сказал: «Не отворачивайся от товарищей, если веришь им. Хочешь быть лучше – честно смотри другим в глаза».
– Вот недавно у нас комсомольцу Николаю Коноплеву, – начал Чарыев, – вручили личное клеймо. Как по– твоему, Давлетов, для того это только, чтобы на сделанных им деталях красовались его инициалы? Нет, тут глубже надо смотреть на вещи. Тем самым Коноплеву оказано огромное доверие коллектива. Это клеймо означает, что коллектив дал ему свою доверенность, поручился за его безупречную работу и не сомневается в его честности. Фрезеровщик Коноплев обрабатывает сложную деталь, ставит на ней свое клеймо и сдает деталь в сборочный цех. И все знают, что она сделана умелыми и честными руками. Какой в этом большой смысл! Ведь, если вдуматься, в этом и заключается коммунистическое отношение к труду. Это одна из тех зримых черточек коммунизма, которых в нашей жизни с каждым днем становится все больше и больше.
Чарыев быстро овладел вниманием зала, хотя говорил он тихо, неторопливо, как бы беседуя с каждым в отдельности.
– Напрашивается вопрос, – продолжал он, – сможет ли коллектив оказать такое доверие человеку, который сам не доверяет коллективу своих помыслов, скрывает от него пусть даже самые хорошие намерения и тем самым вольно или невольно противопоставляет себя товарищам? А так именно и получилось с Давлетовым.
Ашир взглянул на Светлану, поймал ее ответный взгляд и отвернулся. Следя за лицом Чарыева, освещенным ровным светом люстры, он заметил, как брови у него опустились и сомкнулись в темную линию. Лицо парторга стало непримиримо строгим.
– Поступок его достоин строгого осуждения. – Чарыев шатнул вперед, будто хотел пройтись между рядами скамеек, но только провел ладонью по краю стола президиума и склонил набок голову, словно к чему-то прислушиваясь. – Строгого осуждения… – повторил Чарыев. – Всем нам радостно, что Давлетов знает своё дело, еще более радостно, что он за короткое время освоил вторую специальность – формовщика. Но этого сегодня недостаточно. Мало получить специальность, нужно настойчиво воспитывать в себе качества, достойные строителя коммунизма. Этим качеством прежде всего является уважение к коллективу. Только тогда добьешься в жизни успеха, когда живешь с товарищами одними мыслями, общими стремлениями.
Парторг посмотрел на Ашира, славно желая убедиться в чем-то, и добавил:
– Я уверен, что комсомолец Давлетов прислушается к тому, что тут высказали сегодня его искренние друзья!
Ашира не заставляли говорить, однако он видел, что этого от него ждут. И не просто выступления, а, как ему казалось, каких-то особенных, покаянных, клятвенных слов. Но таких слов у Ашира в мыслях как раз и не было. Судили его строго, самым строгим судом – судом чести, но удивительно – он не чувствовал себя ни униженным, ни подавленным. От тревожного ощущения неизвестности, с которым он пришел на собрание, ничего не осталось. Теперь в нем жило другое чувство, чувство ответственности перед товарищами за свои дальнейшие поступки, за свою работу. Он словно очистился, освободился от ка– кого-то тяжелого, ненужного груза, давившего ему на плечи. С его лица сошло хмурое облако.
– Оправдываться, товарищи, я не буду, – начал он. – Виноват и вину свою понял… Правильно мне выговор записали. Но я на работе оправдаюсь, обязательно!.. – Он так и не нашел торжественных слов, он говорил то, что подсказывало ему сердце. – А машинку, чтобы резать проволоку, мы сделаем, вы только помогите мне. Вместе мы ее быстро сделаем!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Я знаю—
город
будет,
я знаю —
саду
цвесть,
когда
такие люди в стране
в советской
есть!
В. МАЯКОВСКИЙ
Испытание
В конце лета прошли небывалые для Туркмении проливные дожди, сопровождавшиеся грозами. Обильный ливень разразился над Копет-Дагом и захватил Ашхабад. Порыжевшие от зноя голые холмы вокруг города снова ожили, покрылись зеленой щетинкой. Пенясь, бурлили переполненные арыки, мутная вода заливала дороги и тротуары. Деревья стояли в теплой воде, как быки на середине брода.
А когда пересохли дождевые лужи, по земле потекли иные, живые ручейки, длинные и извилистые, – то муравьи прокладывали новые стежки от своих норок. Умытый город засверкал зеленью. Чтобы ощутить прохладу и свежесть, не нужно было ездить за тридцать километров в дачное местечко Фирюзу. Сейчас Ашхабад не уступал ей ни обилием тени, ни чистотой воздуха. С вечера до утра, наперекор городскому шуму, опять щелкали соловьи и оголтело горланили лягушки.
Гулять бы только в такие дни! Но ребятам было не до того. Горячая пора наступила для рабочих механического завода. К концу этого года они обязались выпустить первые нефтяные двигатели с ашхабадской маркой.
Многие детали двигателя были уже отлиты и прошли обработку. На заводском дворе Появилась большая окрашенная в голубой цвет доска. На ней длинным столбиком были перечислены наименования всех деталей двигателя. Против каждой уже освоенной детали парторг Чарыев втыкал красный флажок.
Доска напоминала карту военных лет – флажки как бы обозначали отбитые у врага опорные пункты, и их становилось все больше и больше.
Сегодня на доске предстояло появиться еще одному флажку, быть может самому важному – уже был отлит и отправлен в механический цех на обработку цилиндр двигателя.
Всю последнюю неделю Ашир только урывками бывал в слесарной, большую часть времени он работал в литейной, где помогал формовщикам.
Сегодня едва только закончили заливку форм, как в литейную зашел Максим Зубенко. С озабоченным видом он обошел весь цех, и когда возле очищенной от земли опоки отыскал Ашира, его полное лицо приняло еще более серьезное выражение. Ашир сразу же догадался, что Максим хочет сообщить что-то важное, и не кому-нибудь, а именно ему. Быстро поднявшись, он вопросительно посмотрел на Максима.
– Требуют конструктора! – торопливо проговорил Максим.
– Кто требует? – не понимал Ашир. Стараясь вникнуть в смысл слов Максима, он наморщил лоб и провел по морщинкам пальцем, словно пересчитал их. – Какого конструктора?
– Коноплев с каким-то парнем пришел, тебя хотят видеть. Они в мастерской, возле твоего резчика возятся. Идем!
– Не мой, а наш, – поправил его Ашир и тут же обеспокоенно спросил – А резчик не испортился, работает?
– Еще как!
Не пропали напрасно труды Ашира и его хлопоты с конструированием станка для резки проволоки. С помощью товарищей он смастерил резчик. Это несложное, но нужное приспособление уже работало, и притом хорошо работало. Над его изготовлением усердно трудился и Максим Зубенко, поэтому Ашир не понимал, почему именно он должен давать объяснения Коноплеву.
– Поговори ты сам с Николаем, – попытался убедить он Максима.
Но Зубенко отрицательно покачал головой. Губы его расплылись в добродушной улыбке, в то время как глаза были попрежнему серьезны. Тонким голоском, еще более певуче, чем обычно, он проговорил:
– Не могу, в этом деле ты всему голова!
Не время было спорить. Ашир положил свои инструменты, помедлил немного возле модели, приготовленной для формовки, но все же отправился в слесарную.
Зайдя в мастерскую, он сразу же увидел Коноплева, склонившегося над его станком. Николай резал проволоку и передавал одинаковые по длине прутики стоявшему рядом с ним Низкорослому пареньку, с челкой светлых волос на лбу и голубыми смеющимися глазами.
– Вот он лучше меня все тебе покажет, – обрадованно сказал Коноплев, увидев Ашира. – Знакомьтесь!
Парень был с соседнего завода, слесарь по профессии. Пришел он не случайно. Выступая на городском комсомольском активе, Николай Коноплев рассказал о молодых рационализаторах своего предприятия, упомянул и о работе Ашира Давлетова. Приспособлением для резки проволоки заинтересовались соседи и вот прислали своего представителя, чтобы он посмотрел резчик в работе.
Узнав об этом, Ашир смутился и застенчиво взглянул на Коноплева.
– Держи голову выше, Ашир! – подмигнул ему Николай. – Видишь, учиться к нам приходят.
– Мы к вам, а вы к нам приходите. – Гость держался уверенно. Он уже успел снять со станка чертежик и дал его Аширу проверить. – И вы у нас кое-чему научитесь. Я бы вот вам, например, посоветовал мелкие обрубки проволоки не выбрасывать, а собирать. Знаете, сколько мы так за месяц металла собрали? Около пятидесяти килограммов.
– Мы больше можем собрать! – не задумываясь, ответил Ашир.
Коноплев, не осуждая его самоуверенности, быстро добавил:
– Нужно только взяться!
– Давно об этом подумываем, – отозвался Максим Зубенко. Наклонившись к Аширу, он прошептал: – Дотошный, видать, этот белобрысый. Надо бы сходить посмотреть, как они там работают.
Получив от Ашира некоторые объяснения относительно устройства станка, гость для пробы своими руками нарезал пучок проволоки и только после этого спрятал чертежик в карман.
– Придется кое-что усовершенствовать, – сказал он уходя. – Мы заставим этот станок и прутья резать.
Пожалуй, ничем он не мог так заинтересовать Ашира, завлечь его на свой завод.
От Николая Коноплева не ускользнул жадный взгляд, который Ашир кинул на торчавшую из кармана белобрысого бумагу, свернутую в трубочку. Казалось, Давлетов хотел забрать этот чертежик и тут же что-то в нем исправить. Живой огонек в его глазах не погас и после ухода гостя.
– Правильно он сказал, резчик можно улучшить, – задумчиво проговорил Ашир.
– Нужно улучшить, – уточнил его мысль Коноплев. – И ведь всегда так, – добавил он, шутливо сокрушаясь. – Я вот месяц назад отослал в институт свою дипломную работу. Долго корпел над ней и, когда закончил, был совсем доволен. А теперь вижу, что поторопился отсылать. Понимаешь, описал я в дипломной работе свой опыт скоростного резания металла, а этого теперь, оказывается, недостаточно. Скоростники соседнего завода, которых я совсем недавно сам обучал, во многом меня уже опередили. Придется дополнять работу.
– Мне надо встретиться с тем слесарем, что приходил смотреть резчик, – подхватил Ашир. – Правильно?
– Советую. Но, прежде чем к нему итти, тебе надо бы заглянуть в техническую литературу. Приходи вечером в библиотеку, я там для тебя хорошую книжицу присмотрел.
– А пойму?
– Вдвоем разберемся!
Они вместе дошли до литейной, и у входа в цех Николай еще раз сказал:
– Обязательно приходы в библиотеку. Над книгой хорошо думается!..
– Приду, – твердо пообещал Ашир. Ему хотелось сказать что-то еще, но подходящих слов не нашлось, и он лишь порывисто сжал Коноплеву руку.
В литейной все шло своим чередом. Разбирая инструменты, Ашир надеялся, что мастер спросит, не заходил ли он в сборочный, где вот-вот должно было начаться испытание цилиндра. Но Захар Фомич не спросил, а Ашир только об этом и думал.
Ведь форму для цилиндра они готовили вместе. Удачно ли сделана отливка? Как проходит испытание?
Захар Фомич попыхивал трубкой и, казалось, мало интересовался дальнейшей судьбой цилиндра. Ашир же, хотя и пришел только что, уже не находил себе места и все порывался сбегать в сборочный.
Посматривая на мастера, он принялся за формовку. На подмодельную плиту уложил выкрашенную деревянную модель, а за ней опоку. Модель припудрил сухим песком и начал покрывать ее землей.
Подошел Сергей и с интересом посмотрел на его работу.
– Землю мочил? – спросил он, присаживаясь возле него с трамбовкой в руке.
– Как положено!
Запустив руку в опоку, Сережа вынул горсть формовочной земли, разжал кулак и, глядя на темный комок с оттисками пальцев, подождал с минуту. Потом быстро, мастерским приемом разгладил землю на ладони.
– Еще надо помочить и глины добавить.
Не возражая, Ашир сделал так, как советовал товарищ, ставший уже опытным формовщиком. После окончания стахановской школы Сережа Удальцов получил пятый разряд. Ашир старался от него не отстать. Трамбовкой, гладилкой и ланцетом он орудовал не хуже, чем слесарным инструментом. Это радовало и мастера, и Сережу, а больше всех самого Ашира.
Готовую форму он показал Захару Фомичу. Мастер придирчиво осмотрел его работу и заставил увеличить литниковую воронку. Других замечаний он не сделал. Ашир ликовал. Правда, и форма была несложная, зато сделана своими руками. Вот для отливки цилиндра двигателя форма была куда сложнее, недаром ее делал сам Захар Фомич. Ашир не утерпел и, стараясь казаться равнодушным, напомнил мастеру:
– Что там с цилиндром?
Тут и старик выдал себя. Он забеспокоился, поднял мохнатые брови и указал трубкой на дверь.
– Сбегай, сынок, узнай, только быстро: одна нога здесь, другая там!
Цилиндр из механического уже доставили в сборочный и устанавливали на испытательном стенде. Ашир немедленно сообщил об этом Захару Фомичу.
– Испытывать, говоришь, собираются? – переспросил старик. Он достал из нагрудного кармана часы, едва умещавшиеся в ладони, и потряс их. Но этого ему показалось мало, он встряхнул их еще раз и недоверчиво приложил к уху. – Ишь ты, идут, сороковой годик тикают! – Он покачал головой, улыбнулся, почесывая трубкой подбородок, и вдруг спохватился. А ведь в сборочном-то у меня дела есть, пойдем-ка, сынок!
С трудом поспевал Ашир за Захаром Фомичом. Старик бежал в притруску, за всю дорогу даже трубку ни разу не взял в рот.
Округлое тело цилиндра отливало холодным, металлическим блеском. С виду чугун казался гладким – лучше не надо, без единой раковинки. Перед испытанием все отверстия цилиндра, кроме одного, запаяли, еще раз осмотрели его и соединили с гидравлическим насосом.
Испытанием руководил главный инженер Орловский. В белом костюме и легких туфлях без каблуков он был похож на теннисиста. Олег Михайлович включил насос, постепенно увеличивая давление. Стрелка манометра дрогнула и медленно поползла по кругу с делениями, иногда срываясь вниз, но потом снова поднимаясь.
Ашир не знал, на что смотреть: на дрожащую стрелку манометра или на массивное тело цилиндра, которое подвергалось сейчас все возрастающему давлению изнутри.
– Три атмосферы! – торжественно объявил Захар Фомич.
Осмотрели гладкую поверхность цилиндра, она была совершенно сухой. Захар Фомич шептал над ухом Ашира:
– Держит, родимый!
Трубка победоносно дымила в поднятой руке старика.
Давление увеличили, стрелка манометра заплясала возле цифры 4 и остановилась. Главный инженер склонил набок голову и прислушался. Ему почудился какой-то хриповатый звук, и он еще плотнее прижался ухом к цилиндру. Захар Фомич смущенно улыбнулся и приложил руку к карману куртки.
– Это, Олег Михайлович, мои часы хорохорятся. Не обращайте на них внимания.
Подождали несколько минут: как поведет себя цилиндр дальше? Чугун сначала стал матовым, потом постепенно увлажнился. В нескольких местах заблестели капельки воды, будто металл потел от непосильной натуги. Орловский достал носовой платок, не донес его до лица и, как промакашку, приложил к лобастой выпуклости цилиндра.
– Не выдержал!.. – сокрушенно прошептал Ашир Захару Фомичу.
Вместо старика ему ответил Олег Михайлович:
– Пока еще ничего, дефект устраним. Дайте пять атмосфер!
Не глядя на манометр, Ашир прислонился щекой к холодному металлу, словно желая узнать, что делалось внутри цилиндра. Неожиданно в лицо ему больно ударила острая струйка воды.
– Потекло, потекло! – загалдели вокруг. – Решето, а не цилиндр!..
Захар Фомич с силой отдернул Ашира за руку и прикрыл его своим телом. Орловский бросился к насосу и выключил его.
– Потекло, – вяло повторил главный инженер вслед за остальными. Он взглянул на Захара Фомича и отвернулся, раньше чем старик успел в ответ на его взгляд взмахнуть трубкой, – ничего, мол, добьемся своего!
– Пойдем-ка, сынок, в литейную, дела там у нас есть! – Захар Фомич чуть было не сунул в карман дымящуюся трубку. От волнения синие жилки у него на носу обозначились еще ярче.
Лицо Ашира было мокрым, не то от воды, хлестнувшей из цилиндра, не то от слез.
